Everything That's Beautiful (is All Yours)

На часах уже три утра, когда Хонджун тихо возвращается в их общую комнату, поэтому Сонхва просыпается, как и в любой другой раз. Он открывает глаза, чтобы проверить время, и цифровое табло светит ему прямо в глаза из темноты. У него уже просто нет сил, чтобы бороться с лидером. Он никогда этого и не делает. А Хонджун? Хонджун не будет слушать в любом случае. Сонхва спит чутко. Скрежет, разносящийся по общежитию, легко может вырвать его прямо из фазы быстрого сна. Но он ведет себя так, будто не слышит, и Хонджун достаточно тих и осторожен, чтобы проникнуть в их комнату, не мешая ему, но только потому, что знает, что правда вызовет чувство вины у их лидера. А тому не нужно этого еще больше. Он уже и так обременен: давление дебюта, предстоящий тур, обязанности и его собственные личные цели. Сонхва не хочет добавлять еще что-то к этому огромному списку. Кровать скрипит, когда Хонджун забирается на нижнюю койку. В тихой темноте комнаты Сонхва слышит ерзанье кожи на дешевом хлопке, шелест одеяла, пока лидер успокаивается, глубокие и ровные вдохи — слишком размеренные, явно в попытке успокоить дыхание. Сонхва решает снова попытаться уснуть, пока не услышит один из этих идеально вымеренных вдохов. Выдох длиннее, отрывистее, и за ним следует влажный вдох. Хонджун... плачет. Сонхва давно знает Хонджуна. Он видел, как тот плакал... видел, как он изо всех сил пытался справиться с бременем человека, стремящегося стать чьим-то кумиром и продюсером, видел, как тот сломался, когда вес всего этого стал слишком огромным для него. Но это было давно. Сонхва тогда был с ним и предлагал утешение и помощь, обнимал его, вытирал слезы и говорил, что все будет хорошо, и что все в порядке, чтобы разделить его ношу. После этого... казалось, все изменилось. Он не решился бы сказать, что Хонджун стал холоден по отношению к нему, но он, конечно, не был с ним так близок и сердечен, как когда-то. Поскольку список участников был утвержден, Хонджун взял на себя обязательство держать участников в соответствии с... более дисциплинарными правилами. Сонхва справлялся с последствиями, став их утешением, став для них эмоциональной поддержкой. Но не для Хонджуна. Хонджун держал дистанцию, всегда на эмоциональном и часто физическом расстоянии вытянутой руки. Сонхва даже пытался воззвать к его совести, к тому, что он был таким далеким, пока они снимали свое первое реалити-шоу (он признает, что это был не лучший момент), наигранно обижаясь на него за то, что он не хочет быть более близкими друзьями… но это было только ради смеха. Ничего из этого так и не вышло. Хонджун никогда не отвергал его… нет, они все еще хорошо ладили, как на камерах, так и вне их. Но Сонхва всегда казалось, что Хонджун провел между ними некую грань, словно прочертил линию на песке, и выстроил четкие границы. До сих пор он мог с этим мириться, но больше не может. Он видел, как другие ощущают себя комфортно. То, как Сан буквально с таким удобством бросался на Юнхо, как он лежал на груди или у него или у Ёсана, как он мог прыгнуть на руки к Чонхо, всего лишь предупредив того об этом, как Чонхо так легко подхватывал его без всяких претензий. То, как Уён и Минки так беспечно целовались и дразнили друг друга… кусались, обнимались, как будто это было так естественно. Хонджун тоже постепенно открывался остальным, но тем не менее на песке все еще виднелась эта четкая линия. Он мог бы притвориться, что недоволен, если бы эти губы когда-либо просто приблизились к нему, но этого просто никогда бы не случилось. И Хонджун вел себя так, как будто это было не его дело, утверждая, что Юнхо был единственным участником, которому были разрешены телесные контакты с ним. Любой, кто находился в комнате с кем-либо из других участников более пяти минут, знал, насколько сильно это было ложью. Сначала Сонхва позволил этому влиять на его отношения с другими мемберами. Он чувствовал себя немного неловко, если они хотели обнять, потискать или показать свою любовь к нему. Но через некоторое время он больше не мог это испытывать. Он не знал, как Хонджун мог это выдерживать... они жили такой изолированной жизнью, как восходящие айдолы, и их свободное время больше не принадлежало им после дебюта. Он не мог представить, что будет, если его чувства отвергнет единственный человек, с которым он мог быть рядом. Видя Сана, Уёна и Юнхо, так небрежно обнимающихся на диване, он решил, что больше не будет этого делать. Он не позволит себе изнывать от физической близости. Его собственный сосед по комнате, возможно, не хотел стать более близкими друзьями, но он решил стать ближе с остальной частью их команды. И он сделал это. Он надеялся, что это разрушит и некоторые из барьеров между ним и Хонджуном... но дела продвигались медленно. Теперь он чувствует, что они, должно быть, не продвинулись вообще, потому что его сосед по комнате, в этот самый момент, лежит в тишине и темноте, плачет, даже не удосужившись узнать, проснулся ли Сонхва, не попытавшись найти у него утешение. Сонхва легко позволил бы тому заползти к нему на верхнюю койку, если бы тот захотел. Но Хонджун не стал спрашивать. Он никогда не спрашивал. Так что спросит Сонхва. Его голос звучит грубо ото сна, когда он наконец говорит: — Хонджун-а... что-то не так? Он чувствует, как воздух выходит из комнаты. Чувствует, что напряжение заполняет все пространство, где раньше был кислород. Глушительная тишина висит целых три секунды. — Н-нет, извини, я тебя разбудил? — он чувствует движение на чужой кровати, снова слышит, как тот шмыгает носом — на этот раз громче, — и как тот вытирает слезы. — Мне очень жаль, пожалуйста, иди спать. Я не хотел... извини. — Все хорошо, я просто чутко сплю, — Сонхва вздыхает достаточно тихо, чтобы быть уверенным, что его не услышат. — Кажется, ты задерживаешься в студии все дольше и дольше. — Мне жаль... я сделаю все возможное, чтобы не беспокоить тебя в будущем, — шепчет Хонджун, и Сонхва тихо хмыкает. — Я не это имел в виду. Тебе не следует так усердно работать, — уточняет он, немного ворча. — Ты... есть что-то, что я могу для тебя сделать? — Нет, — Хонджун чеканит слишком быстро, слишком резко. Его следующие слова гораздо более размерены. — Просто иди спать. И Сонхва соглашается, но сон не приходит так легко, и он думает, что Хонджун, наверное, испытывает то же самое.

***

На следующую ночь Хонджун вообще не возвращается в свою кровать. Сонхва знает это, потому что просыпался несколько раз в течение ночи: один раз, когда Юнхо чуть не упал в коридоре, пока добирался до ванной, второй раз, когда один из его соседей по общежитию сильно ударил в стену во сне, но он надеялся... каждый раз он проверял часы и нижнюю койку. Которая оставалась пустой. Все остальные до сих пор спят, думает он, когда слышит, как по коридору разносятся шаги, движущиеся на кухню с самого утра. Он решает встать хотя бы потому, что голоден, а до того, как остальные встанут, он все равно больше не заснет. Он идет на кухню, где видит, как Хонджун берет напиток из холодильника. Он выглядит изможденным. Его пряди топорщатся под случайными углами у самого основания шеи, его челка в беспорядке, и глаза едва открыты. Он мрачно смотрит на своего соседа по комнате и гримасничает. Он знает, что сейчас будет. — Утра Сон... — Ты что, спал в своей студии? — шипит Сонхва. За углом открывается дверь, и кто-то (он думает, что это Сан) начинает так громко ныть, что это эхом разносится по коридору. Он игнорирует это. — Всю ночь? — Я… уже было так поздно, когда я собирался заканчивать, и я не хотел беспокоить тебя снова, поэтому я решил вздремнуть, но, полагаю, я просто… окончательно уснул, — со здравым смыслом признается Хонджун, пытаясь по крайней мере выглядеть виновным. — Не смей возлагать это на меня. Мне все равно, если бы ты даже меня разбудил. Ты не можешь спать в кресле, посмотри на себя, в лучшем случае у тебя будут спазмы шеи, — он разглаживает волосы Хонджуна, затем обхватывает ладонями его шею, слегка надавливая пальцы, чтобы проверить мускулы мышц и нащупать лимфоузлы. Хонджун вздрагивает, словно его коснулось клеймо, он отступает назад и поднимает руки почти в оборонительном жесте. Сонхва кажется, что он никогда не был так сильно обижен в своей жизни. Сан входит прямо в этот момент, демонстративно зевая и потягиваясь. — Утра, хёны! Вы чего тут? — Мы поговорим об этом позже, — говорит Сонхва Хонджуну тихим, смертельным тоном, не терпящим никаких споров. Сан с любопытством смотрит на них с широко раскрытыми глазами, сжатыми губами, и скрытой заинтересованной ухмылкой, но когда Уён вваливается из коридора, крича о еде, и тащит его к холодильнику, момент ломается и теряется в вакханалии.

***

Не пробило даже полуночи, когда Хонджун вернулся в их комнату тем же вечером, и Сонхва посчитал бы это победой, если бы их лидер не выглядел как смерть во плоти. У него видны темные круги под глазами, темно-фиолетовые, и он вяло входит в комнату и со стоном закрывает за собой дверь. Сонхва все еще не спит — убирается. Он беспокоился, но все же решил привести в порядок их комнату, прежде чем собраться направиться в студию, чтобы устроить Хонджуну еще одну взбучку. Он на самом деле был приятно удивлен, что тот вернулся так рано. — Кто-нибудь, позовите Гон Ю*, у нас в комнате зомби, — уныло кричит Сонхва таким плоским тоном, что комментарий почти не походит на шутку. — Ха, весело, — Хонджун легко хрюкает, скидывает с ног тапочки и небрежно пинает их в угол. Сонхва подавляет раздражение, которое чувствует, наблюдая за тем, как те со шлепком падают рядом с его идеально поставленной парой домашней обуви. — Нежить ты или нет, нам нужно поговорить, — говорит ему Сонхва, откладывая швабру. В этот момент Хонджун осознает, что у них действительно будет серьезный разговор, потому что Сонхва не пытается притворяться, что он слишком занят уборкой, чтобы обратить внимание на то, что они что-то обсуждают. — Да, я знаю, я говнюк. Мне нужно больше спать. Я не смог сделать хорошую музыку в таком состоянии. Я разбудил тебя и нарушил твой сон. Я ужасный лидер и еще худший сосед по комнате, — трещит без остановки Хонджун, как будто он ожидает словесного избиения и считает, что таким образом сэкономит Сонхва время и энергию. — Я действительно сожалею о том, что разбудил тебя, может быть, я могу попросить кого-нибудь из мемберов, и они захотят поменяться комнатой, я слышал, Юнхо спит как убитый и... — Хонджун-а! — Шипит Сонхва с чем-то средним между раздражением и обидой. У него серьезное выражение лица, когда он пересекает комнату, блокируя проход к двери. — Прекрати. Я не хочу меняться комнатами, и ты не ужасный лидер. Я хотел поговорить с тобой, а не ругать тебя. Рот Хонджуна быстро закрывается, и он сглатывает. Проходит несколько долгих секунд, прежде чем он снова начинает говорить. — О. Хорошо. Гм. Прости, что ты... хотел сказать, если не это? — Я беспокоюсь за тебя, — признается Сонхва, и если разочарованное ворчание Хонджуна является каким-либо ответом, это не то, что он хотел бы услышать. — Да послушай меня, черт возьми. Дело не только в часах в студии, ясно? Хотя, по общему признанию, это большая часть, да. Я просто чувствую, что ты берешь на себя слишком много. — Я в порядке. — Хонджун говорит это слишком пренебрежительно, глядя в сторону, как будто он не может произнести эту ложь, глядя в глаза Сонхва. — Это просто лидерские штучки. Это мои обязанности. Если я проецирую это на тебя, прости, это несправедливо с моей стороны. Сонхва издает оскорбленный смешок, отказываясь от последних слов лидера. — Разве это несправедливо? Хонджун-а, что несправедливо, так это то, что ты берешь все это только на себя. Все остальные мемберы знают, что могут обратиться к тебе за советом. Но на кого опираешься ты? Ты мог бы чуть больше делиться ответственностью с остальными. — Мне не нужно... — Конечно нужно, — огрызается Сонхва. — Ты человек. Ты разваливаешься на части. Ты провел так много времени в студии, что я думаю, твой мозг начинает взаимодействовать с ноутбуком. Не имеет значения, сколько ты себя заставляешь, сколько часов ты вкладываешь... если только компания захочет рискнуть, только тогда они примут твою работу . — Не надо, — Хонджун прерывает его, его грубый голос срывается. — Не говори так. — Ты должен это услышать! Они не ценят твою работу! Они этого не сделают! Ну вот, я сказал это. Не имеет значения, провел ли ты час в студии, или сто, или сто тысяч часов, Хонджун-а, потому что они сделают все как можно безопасней для лейбла, будут использовать продюсеров, у которых есть опыт и которые уже сделали себе имя. Возможно у тебя уже есть следующая «Fake Love» в ноутбуке, просто ждущая своего времени, но это не имеет значения, потому что они не будут рисковать. Хонджун съеживается, но в его глазах есть что-то, что Сонхва не может не заметить: тот мысленно соглашается. Он знает. Он слышит горькую правду, но это та правда, которую он сам осознавал уже некоторое время. Он всегда сомневался в собственном мастерстве, но часть его начала задаваться вопросом, а может у него вообще не было шанса. Он чувствует свои подозрения оправданными, слыша, как кто-то другой произносит это. Это рвет душу и освобождает одновременно. — Вся группа... наши карьеры, с первого дня все было тщательной рискованной игрой маркетинга и менеджмента. С повышением интереса к нашим танцевальным каверам. В попытках сфокусироваться на международных фанатах, при этом не отпугивая наших фанатов здесь, дома. С нашей дебютной песней, спродюсированной ветераном KQ. С уходом Джун Ёна, потому что он недостаточно хорошо ладил со всеми нами и не был трейни так долго, как мы. С изменением названия группы, потому что оно было достаточно неоднозначным... каждый выбор был денежным, — продолжает Сонхва. — Ты знаешь, что я прав. Хонджун морщится, но не возражает. — Джуни-а, мы должны были дебютировать с твоей версией песни, но не дебютировали. Потому что наши менеджеры трусы. И я рад, что наш дебют прошел хорошо, но я не сомневаюсь, что он прошел бы так же хорошо, если бы мы дебютировали с одной из твоих песен. — Ты просто... говоришь это, чтобы мне стало легче. — Хонджун что-то бормочет, но на самом деле не верит Сонхва. — Каждое мое слово — правда, — настаивает Сонхва. — Я вот что хотел сказать: ты можешь положиться на меня. Я говорил это тебе так много раз, я просто хочу быть тем, на которого ты можешь положиться. Я здесь, я всегда рядом. — Это не... твоя ответственность, — бормочет Хонджун, и то, как его голова низко опущена, а глаза скользят по линиям на деревянном полу, делает его таким маленьким. — Я не твоя ответственность. — Вложи свое усталое сердце в мои объятия и просто доверься мне, — шепчет Сонхва, и для Хонджуна это уже совсем не звучит как текст песни, а как издевка, и он ощетинивается, услышав свой собственный текст, сказанный ему таким образом. — Те стихи, которые ты написал... Они всегда резонировали с тобой. Ты всегда возлагал бремя этой группы на свои собственные плечи. Сочинять, продюсировать, руководить другими мемберами... но ты не можешь продолжать принимать все это на себя. Позволь мне помочь тебе. — Хён… Сонхва издает слабое разочарованное шипение, глядя в сторону лидера с недовольной гримасой. Они уже обсуждали это раньше, то, что он не видит себя тем, кто старше Хонджуна, что он хочет, чтобы они были друзьями — равными, — но Хонджун, кажется, отвергает эту идею с новой и новой силой. Их разница в возрасте всего несколько месяцев, они родились в один год, и Сонхва не чувствует себя старше Хонджуна, даже на немного. Вообще не чувствует. Но рот Хонджуна кривится в сожалении, он почти тушуется, и Сонхва чувствует себя абсолютным идиотом, когда осознание всего обрушивается на него. Хонджун нуждается в этом. Он никогда не признается, во всяком случае, вслух, но единственный способ научиться зависеть от кого-то другого — это заставить себя чувствовать, что ты просто должен это делать. Сонхва делает глубокий вдох, затем медленно выдыхает. Он чувствует, как Хонджун отшатывается от него, как будто между ними уже не достаточно огромное расстояние. В груди отдается болью от того, что Хонджуну стыдно за такую элементарную потребность: потребность в одобрении, в том, что его могут выслушать, в руке помощи. — Ладно, — говорит Сонхва, решительно сжимая челюсть и расправляя плечи. — Если ты не позволишь мне быть твоим другом и равным тебе, тогда я буду старше тебя. Но это значит, что ты должен разделить свое бремя со мной. И ты должен быть готов просить то, что тебе от меня нужно. Хонджун в ужасе поднимает взгляд... как будто он уверен, что скрывал это достаточно хорошо, и в ужасе от того, что его обнаружили, несмотря на все его усилия. Сонхва понимает, что Хонджун не ненавидит физическую привязанность. Он не испытывает отвращения к идее эмоциональной поддержки. Он только боится показаться уязвимым, попросить слишком многого от кого-то, стать чьим-то бременем. Он боится показать слишком много, быть слишком чрезмерным, позволить себе слишком много... и он ничего не берет для себя, и это наносит ущерб ему самому. Если он немного не уступит, то сломается. Сонхва знает это. Но Хонджун, похоже, решил твердо стоять на своем, отказываясь отступить первым. Сонхва решает, что это должен быть он. Он вцепляется пальцами в капюшон Хонджуна и тянет его на себя, пока их лица не оказываются в нескольких сантиметрах друг от друга. Другой рукой он обнимает Хонджуна за талию, прижимая к себе. Хонджун в замешательстве моргает, рот открывается, но слова будто застревают в горле. — Если ты не можешь попросить меня, то можешь хотя бы сказать, чтобы я остановился, если против? — Сонхва спрашивает его, только потому, что он никогда не смог бы сделать ничего, чего не захотел бы Хонджун. Но он уверен, он так уверен, он готов совершить этот прыжок. Один из них должен это сделать. — Но только если ты этого хочешь. Сонхва запускает руку в эти карамельные волосы, прямо на затылке Хонджуна. Он чувствует длинные пряди накладных волос, нарощенных к самым корням — это тупой гребаный маллет — чувствуется как-то отвратительно и восхитительно одновременно. Он хочет пробежаться по прядкам кончиками пальцев и одновременно вырвать их. Он не знает. Он просто притягивает Хонджуна, сокращая бесконечно маленькое пространство между ними, чтобы захватить его губы своими. Проходит мгновение, и оно кажется вечностью, но не может длиться дольше нескольких секунд — мгновение, пока Хонджун просто стоит, не двигаясь. На его лице нет шока... нет, он знает достаточно много, чтобы не удивляться. Но потом выражение его лица меняется; он отвечает на поцелуй лишь на мгновение, прежде чем, кажется, берет себя в руки, отстраняется и кладет ладони на грудь Сонхва. Он не давит на него, просто успокаивает. Теперь Сонхва ясно видит выражение его лица, и хотя в этих расширенных глазах борется по меньшей мере дюжина непонятных эмоций, одну из них он различает четко — испуг. — Мы не должны... — Почему? — Сонхва обрывает его, терпеливо, но почти покровительственно. — Это может... — Хонджун колеблется, но Сонхва не наклоняется снова, желая, чтобы тот закончил. — Группа. Мы... что, если... — Ты слишком много думаешь. Ты так много думаешь, — Сонхва качает головой, поглаживая большим пальцем изгиб его щеки. — Я бы никогда не стал рисковать группой. Я бы никогда так с тобой не поступил. С ними. Если ты хочешь, чтобы я остановился — я остановлюсь, и мы можем притвориться, что этого никогда не было. В его голосе слышится уверенность, какая-то твердость, заставляющая Хонджуна поверить в это. Он слушает с таким открытым выражением лица, и в нем все еще так много противоречивых чувств. Он сглатывает, а Сонхва продолжает. — Но только если это не то, чего ты хочешь. Потому что я верю, что тебе это нужно так же, как и мне, и я сделаю это. Я сделаю для тебя все, Джун-и. И вот тогда, Хонджун, наконец, ломается. К счастью, он не ломается так, как больше всего боится Сонхва. Он не крошится, как хрупкий камень, падающий в море, разбитый и разрушенный. Нет... Хонджун обрушивается на него, как волна: с грохотом, в полную силу, как будто упивается свободой. Он безрассудно целует Сонхва, царапая его затылок, шею, волосы, куда бы он ни дотянулся, как будто он может притянуть его ближе, как будто даже атом пространства между ними — это слишком много. — Хён... — Хонджун едва слышно всхлипывает ему в губы, и впервые в жизни Сонхва не ненавидит это. Он слышит этот всхлип таким, какой он есть: всхлип-мольба, потребность в ком-то, кто способен хотя бы один раз взять контроль, ответственность и бремя, в том, кто поддержит, а не наоборот. Что-то яростное вскипает в его животе, какое-то желание защищать. Сонхва никогда не видел Хонджуна ниже себя в любом смысле — ни моложе, ни глупее, ни слабее... он всегда видел его эмоциональную стойкость, силу его характера, его безошибочную решимость. Но сейчас, в этот момент, он позволяет себе увидеть Хонджуна таким, каким Хонджун видит себя: моложе, меньше, слабее. Это не те слова, которые Сонхва когда-либо осмелился бы произнести в одном предложении с именем Ким Хонджуна... но для него так очевидно, что сейчас Хонджун именно такой. — Шшш... — тихо шепчет Сонхва, увлекая Хонджуна дальше в комнату, пока они не оказываются рядом с двухъярусной кроватью, которую делят. Ему требуется время, чтобы развернуть их так, чтобы он мог уложить Хонджуна на матрас, не зацепившись за металлические прутья основания верхней койки. Когда он наклоняется над Хонджуном, чьи колени упираются в его бедра, а руки сжимают затылок, он чувствует себя старше, чем он. Более мощным. Все контролирующим. Голос Сонхва становится низким, когда он снова говорит, мрачным и многообещающим. — Хён ценит тебя... Хонджун тает, его глаза немного остекленели, когда мягкое, вибрирующее мяуканье слетает с губ совершенно непроизвольно. Он отчаянно кивает и бормочет неразборчивые слоги, которые могут быть благодарностью, но его горло и язык будто налились свинцом, а в голове беспорядок. Сонхва просто целует его снова, и он не думает, что когда-либо видел человека напротив таким благодарным. Таким нуждающимся. Сонхва всегда хотел, чтобы Хонджун нуждался в нем... в качестве кого угодно, кем бы он ни позволил быть для него. Он обнимает его и целует медленно и сладко, пока они оба не засыпают, запутавшись в объятиях друг друга. А на следующее утро, проснувшись, он снова целует Хонджуна, прежде чем встать, хотя бы для того, чтобы доказать себе — им обоим, — что это был не просто сон.

***

На следующую ночь, когда Хонджун вваливается в их комнату, это происходит, к счастью, даже раньше, чем в прошлый раз. Сонхва чувствует, что Хонджун, наконец, признается себе, сколько комфорта приносит ему телесный контакт, и, может быть, просто может быть, он начинает считаться с чувствами Сонхва. Сонхва валяется на верхней койке, просматривает Твиттер. Он опубликовал селфи по просьбе руководства и наслаждается потоком комментариев. Он не получает столько, сколько остальные мемберы, но дорожит каждым из них. Услышав, что дверь открывается, он откладывает телефон и с любопытством смотрит на соседа. — Продуктивная ночь? Хонджун гримасничает, пожимая плечами и снимая тапочки. — Все окей. — Это лучше, чем плохо, — комментирует Сонхва, наблюдая, как Хонджун снимает свою толстовку и бросает ее в кучу белья. Он падает на койку в одних спортивных штанах и футболке и громко вздыхает. После долгой паузы, Сонхва спрашивает: — Хочешь, я спущусь? — Да, — бормочет тихим голосом Хонджун, как будто ему больно это признавать... или он смущен, что его поймали. Однако Сонхва только забавляется и присоединяется к нему на нижней койке. Он прижимается к лидеру, утыкаясь носом в его щеку после того, как обнимает. — Хочешь поговорить об этом? — Нет, — говорит Хонджун тихим голосом, опустив глаза. После долгой паузы он, наконец, поднимает взгляд на Сонхва, и выражение его лица такое открытое, такое меланхоличное. — Просто... это мило. Эта твоя помощь. Сонхва улыбается, сияя, как солнце, и целует Хонджуна в лоб. — Хорошо. Тогда просто выпустим пар... отвлечемся? Хонджун кивает. Так что Сонхва просто болтает с ним о всяких мелочах, упоминает какие-то забавные сообщения поклонников, которые он видел в Твиттере, сетует на абсолютное фиаско, которое произошло ранее в тот день, когда кто-то решил, что это будет гениальной идеей — разыграть Сана, спрятав все его плюшевые игрушки. Тот потратил часы, перерывая все общежитие в поисках , и Сонхва уверен, что Чонхо не досчитался хорошего клока волос после того, как Сан узнал, что это был он, и почти убил его. Рассказывая, он лениво прикасается к Хонджуну, гладит его волосы, проводит пальцами по шее, плечам или рукам. Хонджун тихо смеется, но в основном просто слушает, закрывает глаза, когда Сонхва целует его, и он не запоминает, как заснул в его руках, но просыпается в той же позе. Что бы это ни было, что бы между ними не было, это работает. Остальные, кажется, ничего не замечают, хотя Сан и подлизывается к Сонхва по поводу разговора, во время которого он вошел в прошлый раз. Тот просто отмахивается от этого и утверждает, что просто упрекал Хонджуна за то, что лидер допоздна засиживался в студии и будил его в любое время. Не полная ложь, но и не чистая правда. После двух ночи Сонхва просто ждет на нижней койке. Он говорит себе, что это потому, что он слишком ленив, чтобы спускаться, если Хонджун вернется поздно, но это в основном просто уверенность для его соседа по комнате, что это то, чего они оба хотят. Что Хонджун не обуза и не беспокойство для него. Что его проблем не слишком много, пока они общие. Хонджун ничего не говорит, когда видит его, но что-то мелькает на его лице... эмоция, в которой Сонхва не уверен. Если это она, то он немного напуган, чтобы просто думать. После того, как Хонджун делает шаг вперед, Сонхва разводит руки и притягивает его ближе. Хонджун находится в хорошем настроении; он закончил трек, которым невероятно гордится, и представит его менеджеру завтра. Сонхва бормочет искренние похвалы между сладкими, томными поцелуями, и вид лица лидера, озаренного такой сильной верой, согревает его грудь. Они засыпают, запутавшись ногами и руками, как будто так было всегда. Следующий день, однако, не так добр к Ким Хонджуну. Все решают пойти на обед... не вместе, а парами и тройками, и Сонхва остается, потому что никто не смог связаться с Хонджуном. Он не отвечает на сообщения, его нет в студии... у него была встреча с менеджерами, он это знает, но он не видел его с тех пор, как они вместе позавтракали. После нескольких часов безуспешных поисков, Сонхва рискует написать ему сообщение, чтобы сказать, что другие ушли, поэтому в общежитии тихо, если ему нужно какое-то время для себя. Затем он исчезает в их общей комнате, чтобы разобрать белье из-за отсутствия еще какого-либо дела, и это удерживает его обеспокоенные мысли от погружения в еще более удручающие дебри. Через пятнадцать минут после отправки сообщения он слышит, как кто-то идет по коридору. Дверь открывается, и на пороге появляется Хонджун, глаза красные и опухшие, щеки в пятнах. Он плакал. Он рыдал. Хонджун захлопывает за собой дверь и запирает ее, как будто ему только что удалось сбежать, придя сюда. Выражение его лица душераздирающее. Сонхва больно просто видеть его таким... он уверен, что это очень сильно отражается на его лице. — Джуни-а, что случилось? Он даже не ждет и не спрашивает, прежде чем заключить того в крепкие объятия. Как только лицо Хонджуна касается его ключицы, тот ломается, рыдая и дрожа в его руках. Его слова изливаются в бессвязном потоке, но Сонхва улавливает суть: менеджеры не думают, что его композиции достаточно хороши. Они просто не подходят. Они довольны тем, что лидер берет на себя большую часть работы по составлению альбомов, и позволяют Хонджуну и Минки писать свои собственные рэп-партии как личный вклад Ateez. Ничего более. Сонхва полностью понимает, почему Хонджуну так больно от этого. Для их руководства это бизнес-решение. Но для него это тысячи часов работы впустую и глупых страданий. Это ясное и безошибочное утверждение, что он недостаточно хорош. Хонджун практически в истерике, и Сонхва делает все возможное, чтобы успокоить его; он гладит его волосы и шепчет мягкие ободрения, заверения и извинения — тот, конечно, заслуживает их, даже если он никогда не получит подобного от тех, кто на самом деле должен сожалеть. Но Хонджун, кажется, отвергает это, отстраняясь и ударяя кулаками по груди Сонхва... не сильно, но достаточно, чтобы тот почувствовал его гнев. — Я просто... в чем... в чем смысл? Почему я вообще беспокоюсь? Я так много работаю, и это уходит в ничто! — Шшш, я знаю, знаю, — Сонхва успокаивает, сцеловывая соленый привкус его заплаканной щеки. — Все эти поздние ночи, все мои усилия ничего для них не значат! — Хонджун кусается, кипя от гнева. Сонхва прижимается лбом к лбу Хонджуна, пытаясь встретиться с ним взглядом. — Все в порядке, Джуни. Хён ценит тебя. Эти слова щелкают переключателем, как будто это триггерная фраза, а Хонджун — часть какой-то проклятой спящей клетки, загипнотизированной, даже не подозревающий об этом. Напряжение спадает, и его спина расслабляется, глаза теряют фокус, как будто он не может сосредоточиться ни на чем, кроме ощущения рук Сонхва на нем. Все, что не является голосом Сонхва, даже тишина, похоже на белый шум. Он сминает ткань рубашки Сонхва в пальцах и кивает. Он пытается что-то сказать, может быть, просто небольшое подтверждение, но у него срывается только всхлип. Он осторожно, очень осторожно перебирается на нижнюю койку, и Сонхва принимается за его одежду. Лидер одет для официальной встречи, так что он не в своем обычном удобном аутфите. Пальцы Сонхва ловко расстегивают пуговицы на его рубашке, так как он знает, что Хонджун не способен на это прямо сейчас. Он освобождает его от ремня, стягивает джинсы, натягивает одеяло до пояса... но когда он снимает рубашку Хонджуна, младший не может не вздрогнуть. — Холодно? — Спрашивает Сонхва и получает в ответ кивок. Он нежно целует Хонджуна в лоб, прежде чем соскользнуть с кровати и начать рыться в его одежде. Он хватает первый попавшийся свитер, свой собственный, в красную и черную полоску, с английскими буквами спереди. Он немного великоват для него, поэтому, когда он надевает его через голову Хонджуна, тот почти проглатывает парня, рукава закрывают все внизу и съезжают на его крошечные пальцы. Сонхва потирает руками бицепсы Хонджуна, как будто пытается согреть и успокоить его одновременно. — Лучше? Он получает еще один кивок и наклоняется, чтобы поцеловать кончик носа Хонджуна. Он поднимает руки, чтобы обхватить щеки, большие пальцы скользят по высоким изгибам скул парня напротив. Выражение его лица не сочувственное, нет... он убит горем. В его нахмуренных бровях тоже есть гнев. Часть Хонджуна хочет увидеть, как праведная ярость вырывается из него... но он также в ужасе от этой мысли. Это не вина менеджеров, очевидно, это должен быть он, должна быть его музыка, потому что, в конце концов, если бы она была достаточно хороша, они бы ее увидели, конечно... — Вернись на землю, — бормочет Сонхва, заметив, что внимание лидера улетучилось. Хонджун моргает, снова сосредоточившись на глазах собеседника. Сонхва мило ему улыбается. — Вот ты где. Я могу что-нибудь сделать? Язык Хонджуна словно наливается свинцом. Сонхва так много делает для него. Само его присутствие — бальзам на душу. Он чувствует себя окутанным теплом и светом, и это утешение он не может описать словами. — Когда ты прикасаешься ко мне, я могу забыть обо всем. — Произносит Хонджун, и это в такой же степени признание вслух, как и самому себе. — Я просто хочу чувствовать тебя, и ничего больше. Только ненадолго, пожалуйста. Сонхва не может сказать, его ли это голос, пронизанный нуждой, или совершенно серьезный взгляд на человека напротив, но в этот момент он знает, что отдаст ему все, что тот попросит, и даже больше. Он перекатывает их так, чтобы оказаться над Хонджуном, откидывает одеяло и крепко целует его. Хонджун тает, обхватывая лицо Сонхва и отдаваясь с такой же напористостью. Вскоре, однако, эти навязчивые мысли возвращаются, и все, чего он хочет, это не думать ни о чем, хотя бы одну ночь, он хочет отключить все и просто существовать. Руки Хонджуна опускаются ниже, дергая за рубашку Сонхва... сначала просто чтобы зацепиться за нее, но затем он дергает ее так сильно, будто хочет просто сорвать. Сонхва весело хихикает, но отстраняется достаточно надолго, чтобы подчиниться, избавляясь от одежды, прежде чем вернуться к поцелуям Хонджуна, как будто любой перерыв — это слишком долго для них. Однако это не занимает много времени, прежде чем Хонджун ныряет пальцами за пояс брюк Сонхва, снова тянясь к своей цели. Сонхва снова повинуется, выскальзывая из штанов и боксеров, даже не отодвигаясь от лидера. Однако, как только он остается полностью обнаженным, он оседает на колени и проводит кончиками пальцев по поясу боксеров Хонджуна. — Это то, что ты хочешь? — спрашивает Сонхва, потому что хочет быть уверенным. Хонджун лишь выразительно кивает, приподнимая бедра, чтобы прижаться ближе. — У меня есть... Гм... если ты... — Хонджун указывает на верхний угол кровати. — Я знаю, — говорит Сонхва. Он залезает под кровать и некоторое время вслепую роется, прежде чем вернуться с бутылочкой смазки, которая, как он знает, принадлежит Хонджуну. Младший смущенно отводит взгляд. — Откуда ты знаешь, что она там? — Я убираю эту комнату, я знаю, где все находится, — говорит Сонхва с легкой ухмылкой, обхватив свободной рукой бедро Хонджуна и поглаживая большим пальцем выступ бедренной кости. Его щеки пылают ярко-розовым, и когда Сонхва отпускает его, чтобы провести кончиками пальцев по животу, чуть ниже пупка, чуть ниже того места, где подол одолженного свитера свободно свисает, Хонджун впивается зубами в свою губу. Он наблюдает за ним с каким-то туманным выражением лица, мышцы его живота напрягаются от прикосновения. Он издает тихий звук, когда Сонхва убирает руку. — Хён... — скулит он, беспомощно извиваясь. — Пожалуйста. Хонджун мог просить, требовать, умолять или приказывать... это не имело значения, ведь Сонхва и так дал бы ему все, что тот захотел бы. Он открывает крышку смазки и выдавливает ее на пальцы, наблюдая, как глаза Хонджуна следят за движением его руки, пока он двигает ею между его ног. Он, конечно, будет нежным, возможно, слишком нежным, но он не может не быть очень осторожным, когда дело доходит до такого. Он хочет отдать Хонджуну все, но это что-то новое для них обоих. Он все еще учит Хонджуна, и хотя это прекрасное чувство, делиться чем-то новым с ним, это также невероятно сложно. — Еще, хён, — требует Хонджун после слишком долгой паузы, его бедра поднимаются и подаются вперед, чтобы встретить каждое движение Сонхва. Тот добавляет второй палец наряду с первым, смотря в лицо Хонджуну и наблюдая за его реакцией. Он выглядит блаженным и нетерпеливым одновременно, брови нахмурены, но рот широко открыт, и он задыхается всякий раз, когда Сонхва касается его простаты. Он продолжает делать это медленно, и проходит мучительно много времени, прежде чем он думает двинуться дальше. Но нетерпение Хонджуна растет, и в конце концов он хватает Сонхва за волосы и тянет его вниз, пока их носы не соприкасаются. — Трахни меня сейчас же, хён! — скулит он, выдавливая задыхающееся «пожалуйста», когда Сонхва давит на него упрекающим взглядом. — Не хочешь ли ты сказать, что у тебя еще есть тайник с презервативами, который мне предстоит найти? — дразнит Сонхва, но в этом есть подтекст реального вопроса. — Нет. Все нормально. Мы оба проходим проверку в компании каждые несколько месяцев, и к тому же когда в последний раз ты был в контакте с другим человеком в сексуальном плане? — отрезает Хонджун в ответ. Сонхва пожимает плечами. Это справедливо. У них едва хватает времени на себя, не говоря уже о том, чтобы привести кого-то еще в свою жизнь, даже на одну ночь. — Только если это то, чего ты хочешь. Хонджун стонет. — Да, хён, сколько раз мне нужно... — Пока мне не надоест это слушать, — Сонхва отвечает с усмешкой, позволяя смазке капать на его собственный член. Он поглаживает себя, уже напряженный от наблюдения за тем, как лидер извивается под его прикосновением, слушая великолепные звуки, которые тот издает только от его касаний. Он делает это так же медленно, как и все остальное, и Хонджун думает, что может сойти с ума, пока Сонхва не оседает и не выдыхает дрожащий вздох. Хонджун встречается с ним взглядом, и это первый раз, когда Сонхва выглядит для него не совсем спокойным. Его прическа — полнейшая катастрофа, его челка свисает значительно ниже его лба на одну сторону. Он смотрит на Хонджуна, но его взгляд мечется, как будто он пытается увидеть все и сразу. У Хонджуна перехватывает дыхание. Сонхва ошеломлен, но одновременно и знает что это он причина теплого чувства в груди Хонджуна. Лидер хочет, чтобы Сонхва чувствовал себя так же хорошо, как он заставляет чувствовать его самого. Хонджун хватается сзади за шею Сонхва, притягивая его для грязного поцелуя. Это передает все, что он не в состоянии сказать, и требуется несколько секунд, прежде чем Сонхва получает достаточный посыл, чтобы начать двигаться. Когда он сталкивается с ними бедрами, Хонджун всхлипывает тому в губы и отпускает, закинув руки за голову. Глаза Сонхва вспыхивают, и мгновение спустя он сдвигается, поднимая обе руки, чтобы обхватить запястья Хонджуна, прижимая их к кровати. — Позволь хёну позаботиться о тебе, — говорит Сонхва, и Хонджуну кажется, что его мозг просто поет лебединую песню. Он повержен. Он не может ничего сделать, кроме как лежать, пока Сонхва этими касаниями раскалывает его на части, кусок за куском, чтобы собрать потом обратно. Его темп медленный, неторопливый, будто у Сонхва есть все время в мире. По правде говоря, он понятия не имеет, когда вернутся остальные мемберы, но они, как правило, уезжают на выходные. Поэтому у него есть намерения насладиться этим моментом, наблюдая, как Хонджун разваливается под ним, открытый и уязвимый, доверяя ему так, как он не доверяет никому другому. Сонхва наклоняется, оставляя следы поцелуев и нежных покусываний на шее Хонджуна. Он старается не оставлять следов, его губы описывают невидимые тонкие знаки на чувствительной коже. Его бедра двигаются в устойчивом, плавном темпе, который так же неспешен, как и ритмичен. Хонджун издает отрывистые стоны, сглатывая их прежде, чем они успевают вырваться из его горла. — Здесь никого нет, кроме нас, — напоминает Сонхва, прикусывая его челюсть, когда бедра снова сталкиваются. — Давай же. Отпусти все! — Нх! Хён! — Хонджун выдыхает так громко, что эхо отдается в небольшом пространстве их комнаты. — Сильнее, пожалуйста, я не хрупкий... Сонхва улыбается, уткнувшись в шею Хонджуна, чувствуя, как тот дрожит под ним с каждым резким движением бедер. Он все еще двигается в неторопливом темпе, желая насладиться этим, желая за них обоих, но он уступает желаниям Хонджуна и крепче сжимает запястья другого, когда перемещает свой вес, давая опору, чтобы начать толкаться сильнее, так сильно, что Хонджун теперь издает отрывистые маленькие полустоны с каждым новым движением. Когда Сонхва откидывается назад, чтобы переместить больше веса на колени, Хонджун смотрит на него с тем остекленевшим выражением, как будто тот открыл Луну. Сонхва думает, что он может быть способен на что угодно, если Хонджун будет смотреть на него так. Он наклоняется, чтобы накрыть чужие губы в обжигающем, томном поцелуе, глотая эти сладкие звуки, как будто они нужны ему, просто чтобы выжить. Руки Хонджуна начинают сильно извиваться в его хватке, борясь с ним, и он понимает, что лидер, должно быть, близок к разрядке. Поэтому Сонхва ослабляет хватку, упираясь ладонями в матрас. Пальцы Хонджуна вплетаются в волосы Сонхва, дергая, стягивая, сильно сжимая высветленные пряди, пока кожа головы не начинает болеть. Но Сонхва не посмеет жаловаться, нет... он наслаждается этим. Когда он опускает правую руку, чтобы обхватить член Хонджуна, парень под ним вздрагивает и отстраняется от их поцелуя, чтобы схватить ртом немного воздух, как будто он голоден. — Хва-хён, я так близко, пожалуйста, пожалуйста... — Хонджун скулит, запрокидывая голову назад, когда Сонхва толкается бедрами так сильно, что каркас кровати протестует с громким скрипом. Сонхва откидывается назад, чтобы переместить свой вес, сохраняя мучительно медленный темп и водя правой ладонью по члену Хонджуна, в то время как его левая рука сминает свитер, так что тот съезжает до ключицы, открывая большую часть груди. Он позволяет своей руке блуждать по изгибам туловища Хонджуна, проводя большим пальцем по соску, затем мягко проводя короткими ногтями вниз по его животу. Это просто добивает Хонджуна. Он издает необузданный стон и прогибается назад, когда сильно кончает, содрогаясь в руках Сонхва. Сонхва помогает ему, стараясь не испортить свитер. Хонджун содрогается вокруг него, но он сам так близко, поэтому выскальзывает из Хонджуна и кончает тому на живот, позволяя их семени смешиваться. Сонхва требуется несколько секунд, чтобы отдышаться, он опускается вниз и нежно целует румянец на щеках Хонджуна. В его глазах снова слезы, но это не слезы печали. Сонхва улыбается и целует его в лоб, прежде чем с предупреждением уйти за чем-то, что сможет их отмыть. Он накидывает домашний халат и исчезает в коридоре, идя в ванную, чтобы быстро вымыть руки и взять теплую мочалку. Он протирает торс Хонджуна с таким трепетом, которого младший будто не заслуживает, но тот кажется слишком ослабленным и измученным, чтобы сделать это самому. Ему удается натянуть свои боксеры, пока Сонхва надевает штаны для сна, но он решает оставить свитер. — Иногда мы отдаем слишком много себя людям, которые этого не заслуживают, — шепчет Сонхва, целуя костяшки пальцев Хонджуна, когда тянет его в объятия под одеялом на нижней койке. — Не напрягайся так сильно. Не тогда, когда это не имеет значения. Не тогда, когда тебе даже не дают шанса. — Я думаю, что я смогу справляться с этим, — сонно бормочет Хонджун, положив голову на грудь Сонхва. — До тех пор, пока ты со мной, здесь. — Тогда я буду здесь, — говорит ему Сонхва, целуя в макушку. И это обещание, которое он намерен сдержать.