История о двух незнакомцах

Жаркий свет костра выхватывал из темноты лица. Тонкие, бледные, каменные лица. Точеные худые скулы, изящные правильные носы, бескровные губы. Темные, мертвые глаза. Развалины собора святого Сектория вот уже более двух сотен лет были временным, но добрым приютом для различного отрепья: нищих, бродяг, беглецов, преступников, тайных любовников. Некогда искусно выложенный гранитом пол главного нефа ныне чернел от грязи и многочисленных кострищ, стены, еще двести лет назад расписанные великолепными фресками — сценами жития мученика Сектория, — теперь были запачканы чем-то бурым, гадким, испещрены непристойными надписями и рисунками. Однако сегодняшние постояльцы собора прежним были не ровня. Один из них, по-видимому, главный, попирал ногами алтарную часть и, потеплее кутаясь в меховой плащ, безотрывно, не моргая, смотрел в огонь. Двое других, расположившись по обе стороны от него, глядели туда же; объединяемые одинаковыми взглядами, все трое как бы составляли единое существо. В их недвижных глазах плясали отблески пламени. Наконец тот, что справа, отмер, переступил с ноги на ногу и мечтательно вздохнул: — Эх, крестьянку бы… Главный отозвался: — Скоро захватим столицу. Тогда и натешишь свое брюхо. — Когда еще это будет… — Дедушка Стригой уже не может ждать, — оказавшись женщиной, подал голос тот, что слева. — Он ждал семьдесят лет, подождет и еще, — буркнул главный. — И что мешает выступить нам хоть завтра? — обиженно проговорил тот, что справа. — Твоя глупость, Раммана, — осадил его главный. — Или ты забыл, что делает с нами свет солнца и… Ты сам знаешь. — договаривать ему не хотелось. Тот, кого назвали Рамманой, недовольно тряхнул кудрявой головой и продолжать диалог не стал. Он обратил взгляд к огню и замер. Женщина слева набрала в легкие воздуха, желая что-то сказать, но главный ее перебил: — Подождет. Она тоже принялась усердно высматривать что-то в пламени. Расправившись с оппонентами, главный успокоился и также замер, смотря на костер. Они трое снова, как и несколько минут назад, недвижно созерцали танец огня. На лице главаря появилась тень мысли; мысли, которая необходима, но думать ее нет желания. Наконец он, очевидно, прийдя к какому-то выводу, очнулся от размышлений и сказал тем двоим: — Выйдите. Они, покорно опустив головы, друг за другом просочились в расщелину в стене. Главный немного постоял, прислушиваясь и мысленно проверяя, верно ли его решение. Потом зашел за алтарь, резким рывком схватил что-то с пола и медленно распрямился. Подошел к костру и поднял к лицу сжатый кулак. В нем вертелась, безуспешно пытаясь освободиться, небольшая серая крыса. Главарь, в ненависти искривив губы, напряг кулак еще сильнее. Пасюк заверещал и в неистовстве попытался укусить державшую его ладонь. Главный сам прокусил палец свободной руки и, капнув своей крови в морду крысе, едва попав в разверстую для писка пасть, с отвращением кинул зверька в костер. Огонь обрадовался добыче, и яркие языки пламени весело загарцевали, взвиваясь в ночное небо. Немного погодя, когда оплавилась серая жесткая шерсть, обгоревшая тушка пасюка начала увеличиваться, расти, шевелиться. Растущий комок волдырей издал испуганное урчание и поспешил покинуть костер. Оставляя за собой липкий след, он отполз на грязный каменный пол, не переставая увеличиваться. И принимать человеческие очертания. Волдыри, полопавшись, сменились белой кожей, обгоревший хвост исчез, вытянутая пасючья морда стала человеческим лицом. Стараясь не смотреть на нагое тело, главарь кинул бывшей крысе какую-то рваную тряпку. Пасюк, неловко работая новыми, человеческими руками, взял тряпицу, попробовал сжать и разжать ладонь. Он наблюдал за этим чудом черными изумленными глазами, а потом накинул себе на плечи ткань, съежился, сидя на полу, и поднял холодный, осознанный, проницательный взгляд на главного. — Придумай мне имя, хозяин.