Приговор

Коридоры. Серые, один за другим, соединяющие не менее серые камеры, серые лица, серые вспышки белого света... Серые, больные, некогда яркие воспоминания. Прикосновения рук, серые, как пасмурное небо, как отблеск стали, - глаза. Боль, только ее нельзя было окрасить в серый, как ни старайся. Она играла яркими цветами, каждый раз - как впервые. В дни покоя и счастья он со скуки придумывал способы, как терпеть разнообразные виды физической боли, выстроил почти что философию. Об этом легко рассуждать, глядя как проникают в темный напиток мягкие капли сливок. Об этом оказалось невозможно вспомнить, когда боль заполняет рассудок. Он пытался покончить с этим. Ему не дали. Но теперь, теперь - они решили сами прервать это. Он был почти что благодарен тем, кто вынес «приговор». Этот коридор был не похож на другие. Нет, он тоже расплывался перед глазами. По нему невозможно было идти непослушными ногами. Его спутниками в этом коридоре, так же как и в других, были люди в военной форме, муть в сознании от недавней потери крови и острая боль, вытекающая из раздражения человека, избранного спутником заключённого. Но этот коридор, он не был серым. Почему-то не казался серым именно тот, по которому тебя ведут последний раз в твоей жизни. Это была не очень большая комната. В ее правом углу стоял металлический столик с бумагами и пистолетом. Но человека в комнате, казалось, больше занимало состояние его фуражки, которую тот внимательно осматривал. Он все ещё плохо понимал эту речь, но отчетливо понимал, когда произносили его имя. И это удивительное слово «приговор». Солдат вышел за дверь. Мир застыл, качнулся и замер. Это ведь должна была быть виселица, не так ли? Он чувствовал, насколько холодная стена у него за спиной, чувствовал, будто холод от неё проникает куда-то в рассудок, привычная муть замерзает и ломается кусками, как ледяная корочка. Он хотел отойти от стены, но не мог пошевелиться. Ему казалось, что эта стена - единственная опора, отойдя от неё он рухнет, а холодный страх - единственное, что отделяет от полного, безвозвратного забвения. Он не заметил, как в комнату завели еще одного человека, поставили рядом с ним. Не видел, хоть его глаза были широко раскрыты, как человек из комнаты подошёл к ним. Но он хорошо расслышал выстрел. Мир взорвался и затих. Тишина, она тоже была пронзительно серой. Голубые, невидящие ровно ничего осмысленного перед собой глаза, еще долго смотрели перед собой. Он так усиленно пытался осознать собственную гибель, что на осознание жизни сил совершенно не осталось. - Вальтер Ламберт, ты слышишь меня? Ламберт... Вкупе с пощечиной информация стала восприниматься ярче. Русская речь была все ещё непонятна, но зажатая в ещё непослушных руках бумага подтверждала, что имя, сквозившее в речи он воспринял верно. Швейцарский паспорт, с его фотографией и частично знакомым именем. Странный русский устало вздохнул. Он поднял с пола паспорт и вывел пленника за дверь. Сознание окончательно оставило заключенного, как только они покинули комнату. Поэтому, открыв глаза, он ожидал увидеть лишь привычное, переполненное гневом, лицо солдата, ставшего свидетелем его падения. Забытое чувство - он был в кровати. В хорошей, мягкой и довольно тёплой. Стены, окружавшие его, были спокойного, бежевого оттенка. Голос, будто бы далекий, звал его и отдавал запахом кофе и сигарет. Слишком знакомый голос. Понадобилось слишком много времени, чтобы научиться приходить в сознание более чем на десять минут. Слишком много, чтобы осознать, что человек на стуле перед кроватью - реально существует и жив. Невыносимо много, чтобы понять, что произошло. Ещё больше - чтобы понять, кто на самом деле сидит на этом стуле. Он пытался бежать, сопротивляться. Потухшие за последние месяцы, стали возвращаться истерики: он ненавидел сидящего на стуле человека, ненавидел себя, ненавидел собственные руки, неспособные дать человеческую пощёчину некогда любимому лицу. Кошмар, просто ночной кошмар. Он проснулся не от собственного крика на сей раз, а от твёрдых, до одури знакомых, беспокойных прикосновений. Привычная попытка вскочить с кровати закончилась не менее привычным провалом. - Ты снова пытаешься бежать. Куда ты намерен идти, объясни мне. Обратно? Ты хочешь умереть? Тебе было очень больно, я знаю, я защищу тебя от чего угодно! Чего ты в конце концов боишься? - Может стать хуже, - это были первые его спокойные слова за время пребывания в этой комнате . - Что? - Может, - голос ощутимо сел, - может стать хуже. Если больно мне сделаешь ты. В сущности, ничего не изменилось. Но это был первый диалог между ними в открытую. Первый диалог за все время, когда каждый говорил то, что действительно думал. Максим Максимович всегда знал, что лучшей тактики, нежели хорошая выдержка, ещё не придумали. Так было в работе, именно так оказалось и сейчас. Прошло полтора месяца, когда Вальтер позволил обнять себя. Но это стоило того.