Сделаем это стильно

Мне говорили, я ползать рождён, а крылья лишь атавизм, но я в обратном убеждён и я возьму, малыш, этот приз. Пусть я рискую похлеще Икара. Клянусь тебе своим даром — я выжму максимум там из связок, мозгов и кифары.

Спустя какое-то время они оба с удивлением признали простую истину: отросшие волосы нужно было чем-то перевязать, а то такими темпами они начали бы мешаться в бою. Уже сейчас Данте матерился через слово, пытаясь выплевать изо рта красную бороду (настоящий цвет волос к нему так и не вернулся; у Вергилия была теория, почему творилась эта чертовщина, но подтверждений пока не было) и разделить волосы на какой-никакой пробор, чтобы пряди не лезли в глаза. Вергилий никак не поменялся в лице, когда пришлось неподобающим способом использовать Ямато, и сделал одно-единственное короткое движение: лезвие отрезало тёмную ленту от одежды размазанного по земле демона. Он пристально осмотрел полоску ткани некоторое время на предмет грязи или крови, не нашёл никаких пятен и довольно кивнул самому себе. Сначала меч вернулся в ножны, а потом Вергилий запрокинул голову слегка назад, счёсывая волосы со лба, чтобы завязать идеальный в таких условиях хвост. Пальцы ловко скользили, перекручивали в нужных местах, пока Вергилий пространно думал о том, что бриться с помощью Ямато была хотя и неподобающая для сына Спарды идея, но практичная донельзя. У Данте такого преимущества не было, поэтому любопытство поскребло изнутри и заставило украдкой покоситься на брата, который… … который руками отрывал уже второй кусок от штанины ради симметрии? Вергилий прикрыл глаза: если Данте делал это для красоты, то явно снова напрашивался на очередную злостную драку и меч в груди. Но у Данте были свои планы, как и всегда. — Надо было остаться в человеческом мире, — недовольно оповестил он брата, отделяя тонкие пряди у висков, чтобы переплести их сзади в один маленький хвостик, висящий на затылке как издёвка. Вторая полоска ткани ушла на то, чтобы перевязать бороду кокетливым бантиком. — Хотя — ну нафиг, ещё с сыном твоим разбираться, истерику его выслушивать… А я как-то не готов к семейным разборкам. Вергилий хмыкнул. «Ты не представляешь себе, как я не готов». Главное преимущество их новых импровизированных причёсок было в том, что теперь-то Вергилий ясно видел любой отголосок эмоций. Брату больше невозможно было спрятаться. «А ведь ресницы и брови у него тоже стали красными, — с растерянностью осознал Вергилий, взглядом касаясь уголков глаз Данте, которые покрывались тонкой сеточкой игривых морщин каждый раз, как он улыбался. — Что-то происходит. И это что-то плохо отражается на нём». — Ща бы помыться, — Данте поднял руку, повёл носом и брезгливо сморщился, — а то воняю, как помойка и мясная лавка одновременно. Убил бы за воду, чесслово! Вергилий отмахнулся от тревоги и молчаливо согласился: физиология в этом плане была проста и неумолима. Ещё она была неумолима в том, что организм требовал подрочить для расслабления, но, во-первых, такое расслабление могло стоить головы, если бы в такой момент его застукали, к примеру, эмпусы, а во-вторых, передёрнуть перед или рядом с Данте было бы совсем уж из ряда вон. Их отношения хоть и заплывали иногда за черту братских, но не настолько же! А ещё откуда-то он знал, что сколь не казался бы его брат всеведущим в плане секса, вряд ли Данте подпускал к себе хоть кого-то. Он совсем недавно полностью и бесповоротно принял свою демоническую сторону, буквально перед тем, как они вдвоём рванули в Ад, а до этого, насколько был осведомлён Вергилий, постоянно срывался, превращаясь в то, что желал отвергнуть всем своим человеческим существом. Он ни за что бы не подверг опасности случайного или хоть чуть-чуть близкого человека. Но и это тоже было видимостью. Итак, дрочить хотелось обоим. Хо-те-лось. Судя по дёрганым движениям Данте, наклону головы и нервным движениям пальцев, барабанящих по бедру, его обуревали схожие размышления. Вместо этого Вергилий предпринял попытку отвлечься, резко вспоминая короткие минуты общения Данте и Ви: — Насколько сильно Ви отличался от меня? Что-то болезненное мелькнуло в судорожном выдохе брата, будто бы Вергилий с размаха впечатал ему в солнечное сплетение рукоятью Ямато. И Данте, не выдерживая чужого взгляда, прорвало: — Не в этом дело, Вергилий, — он серьёзно зыркнул в ответ, и от придушенного тона, каким губы произнесли его полное имя, а не домашнее «Верг» или привычное «брат», Вергилия прошило насквозь, от макушки до пяток. — Дело совсем не в тебе — во мне. Я не увидел в Ви тебя, понимаешь? Я был готов увидеть тебя в Уризене, безмозглом демоне, жаждущем силы ради силы, я так привык думать о тебе в этом ключе, что даже не потрудился просто обернуться, послушать тебя — тебя! — а не свой глупый ум и истлевающие воспоминания. Я так долго думал о тебе, как о бездушном монстре, которого не спасти, что решил твою судьбу за тебя. Я был готов убить тебя прямо там — вернее, часть тебя. В конце концов, я так и остался безответственным обиженным ребёнком с силой монстра. Не зная, что ещё сделать, Вергилий глупо кивнул: — Да, так всё и было. И в его словах не было ни капли обвинения — голая констатация фактов. — Ох, Верг, — устало закончил свою исповедь Данте, отворачиваясь и опуская плечи, — кажется мы так сильно облажались в том, чтобы быть братьями, что словами не передать. И я в первую очередь и в большей степени. — Мы виноваты в равной степени, — рассудительно подметил Вергилий, одёргивая руку, потянувшуюся к брату для утешения. Такой жест не помог бы побороть мятущееся сердце Данте, только разбередил бы раны. Он был готов признать, что был не прав. Как и не был прав брат. В конце концов, никто из них не был прав — и это было долгожданное признание ошибок и безоговорочная капитуляция обеих сторон. — И нам вдвоём это исправлять. Данте мягко улыбнулся, признавая его правоту, и некоторое время хранил молчание. После чего завыл: — Блять, как же я хочу нажраться, подрочить, принять душ и завалиться спать на мягкую кровать, ёбаный в рот!