Сделаем это стильно

Human nature is the reason for our downfall and we deserve it playing God with our machines. Our religions are a prison, that's our fatal flaw. Bombs are flying while we're sleeping with the enemy [1].

Кровь Данте была настолько питательна, что Вергилий, отстранившись от собственнозубно оставленного глубокого укуса, сыто икнул. Лениво и осоловело наблюдал, как она текла, огибая каждую мышцу, резво впитывалась в ткань тёмной футболки, небрежно задранной вверх, расцветала тёмно-бурыми розами, капала на демоническую землю. Данте в это время философски рассматривал что-то в высоте (возможно, других демонов, кроме них, способных прилететь сверху, что было маловероятно) и не спешил останавливать кровотечение: вдруг Вергилий не насытился до конца и опять начал бы голодно рвать чужую кожу, беспощадно вгрызаясь в мышцы. Не то чтобы старший Спарда так себя вёл хоть когда-то. Но голод приходил из-за того, что переход по очередной пустыне оказывается не особо приятным опытом: других демонов, способных полностью насытить их, кроме друг друга, не было на мили вокруг — они постарались. Те, что остались, Данте сравнивал с канапе: красиво, немного освежало, но пропасть в желудке и нехватку энергии не восстанавливало надолго. То ли дело их кровь. У Данте она была с самым настоящим привкусом Ада: истинная форма греха плюс непонятная мутация, изменившая цвет его волосяного покрова и, с недавних пор, глаза, придавала его крови оттенки стылого мороженого железа и солёной карамели. Вергилий смутно помнил человеческую еду, но Данте на вкус был именно таким. У Вергилия на языке вертелся один вопрос: почему ты всегда подставляешься первым, почему не позволяешь себе отдохнуть толком, почему никогда не просишь моей крови, даже когда видно, что это тебе жизненно необходимо? Но он молчал, стирая кровь с подбородка, бережливо облизал каждый палец, смакуя. После чего наклонился к развалившемуся на земле брату и ласково принялся зализывать рваную рану на боку демоническим языком. Данте встряхнуло, как будто они впервые это делали, рука неосознанно потянулась к чужим волосам, и Вергилий едва подавил в себе шумный вздох: ну же, поддайся, упрямец, хоть раз поддайся по-настоящему, я закрою на это глаза, это не будет поражением, я обещаю, тебе же нужно это, Данте. Надо ли было говорить, что рука, не дойдя до конца, упала обратно на землю, чтобы болезненно скрюченные пальцы зарылись в бурый песок. Вергилий зло зарычал от досады. Данте это понял по-своему: преобразовал одну руку в истинную форму и распорол запястье, ловко выгибаясь и щедро выливая кровь себе на живот. Она немедленно стекла в пупок, будто суп в тарелку, залила мышцы ровными дорожками красного. Данте немо предлагал больше, если нужно, ранил себя так легко, словно это был пустяк и совсем не больно. Словно это было всё, что он мог дать Вергилию. Словно был уверен, что лишь это брату и нужно было от него. Данте, он знал, годы носил в себе признание собственной никчёмности, тщательно лелеял эти мысли, которые подтверждались в его голове после каждой новой встречи с Вергилием. Данте был согласен играть роль кормушки, растения в тёмном уголке, с которого постоянно насмешливые посетители рвали листья и цветы, оставляя голые дудки, сохнущие по краям до жёлто-чёрного и гниющие от корней. Частично такая покорность Вергилию нравилась, потому как контролировать братца тогда становилось легче лёгкого: он гнулся как тёплый пластилин в умелых руках, услужливо подставляясь, — но по большей части это приводило в бешенство. Которое Данте закономерно принимал за недовольство своим поведением. — Достаточно, — Вергилий насколько мог аккуратно отпихнул чужое запястье, на прощанье мазнув кожу там длинным языком, а после — на боку. Наконец-то уловив сытость близнеца, Данте врубил регенерацию на полную, не отстраняясь от брата, который заворожённо следил (он впервые видел этот процесс так близко), как раны с тихим шипением и паром затягивались одна за другой. Медленнее, чем хотелось бы: Вергилий выпил немало, — но быстрее, чем восстановился бы сам Вергилий, если бы Данте последовал его примеру. На Вергилия Ад, после того, что с ним случилось за столько-то лет, никак не действовал. А вот на Данте — ещё как. Он восстанавливался после таких вот привалов подозрительно быстро, как будто черпал энергию из самого воздуха. И взамен милый мирок перекраивал его внешность и, немного медленнее, но куда опаснее, его сущность. Истощение редко его затрагивало, но если затрагивало, то с концами. Так что охотнику также нужно было что-то есть. — В следующий раз — твоя очередь питаться. — О, как заботливо, — Данте мило оскалился, приподнявшись на локтях так, что собственная кровь потекла по мышцам вниз, но до паха не дошла, впитавшись под кожу обратно: организм до последнего не желал расставаться с целительной жидкостью, текущей внутри вен, артерий и капилляров. — Но я откажусь, я не голоден. Вергилий взрыкнул и оседлал чужие бедра заодно с руками, прижатыми к туловищу по бокам. Данте попытался выгнуться, с силой приподнимая своё тело вместе с братом на нём, но в итоге оторвался от земли всего на пару сантиметров, а после снова оказался придавлен весом Вергилия. — Какой ты упрямый. — Вергилий, что ты творишь? — Данте приподнял голову и обессиленно откинул её обратно: пока брат не совершил то, чего хотел, сопротивляться в большинстве случаев было бесполезно, могло стать только хуже. Вергилий тем временем снял плащ и жилетку, небрежно кинул одежду рядом: — Что нужно. Ты давно не ел, — недрогнувшей рукой Вергилий поднёс к своему горлу Ямато и перерезал его под чужой испуганный вскрик. Кровь широким потоком хлестнула из раны, красными ручейками переливаясь через ключицы и беспорядочно капая на Данте. Вергилий наклонился так, чтобы кровь лилась в рот близнеца, для надёжности положив тому ладонь на лоб и заодно зачесав отросшую красную чёлку назад. — И если ты отказываешься, то это не значит, что я не смогу тебя заставить, — кровь неприятным комком застревала во рту и лилась через край, пачкая губы и подбородок. Вергилий невольно задумался: кровь Данте на вкус была приятная, сладко-солёная, а всё, что он чувствовал, глотнув своей — это жжение, как от уксуса, и бесконечную полынную горечь. Поэтому охотник так упирался? Ему было невкусно в тот далёкий первый раз? Кровь щедро выплёскивалась на лицо Данте, упрямо сжавшего губы в тонкую полоску и отвернувшегося от насильного кормления, и стекала по скулам, заливаясь в уши и бесконечно пачкая всё вокруг: Вергилий всё-таки из-за неудобного положения ошибся в надрезе, и регенерация, работающая на полную катушку из-за тупой сытости, едва сдерживаемая усилиями обладателя, заставляла кровь порой коротко брызгать мелкими каплями. На груди оставались следы, как от пульверизатора. — Пей! — зарычал (частично забулькал) Вергилий, грубо сжимая щеки брата так, чтобы тот приоткрыл рот, прекратил противиться и начал, наконец, пить! Данте отчаянно промычал нечто похожее на сдавленное «нннееееет!» Но Вергилий наклонился ниже, пресекая все пути к отступлению и со странным удовольствием наблюдая за рефлекторно дёрнувшимся кадыком. Раз, другой, третий — и далее без остановки. Должно быть так себя чувствовали матери, кормящие строптивых малышей и видящие потом, как дети успокоено прикрывали глаза и засыпали, сытые и в безопасности. Данте от ребёнка отличался немногим, но хотя бы тем, что, приняв свою неотвратимую судьбу, прищурился и зыркнул так, что у Вергилия внутри всё поджалось. Глаза у Данте вновь стали прозрачно-голубыми, прежними, с беспорядочно сужающимися и расширяющимися зрачками, будто бы он не знал, что ощущать: довольство или раздражение. — Данте, — проникновенно прошептал Вергилий, привычно потянув последнюю букву в чужом имени, так по-своему коверкая, — Данте, — повторил он, привлекая внимание, — я знаю, что тебе не нравится вкус, что моя кровь не такая приятная и обжигает нутро горечью, но тебе нужно поесть. На одном своём упрямстве, — «и подпитке Ада», мысленно добавил полудемон, — ты долго не протянешь. — Твоя кровь не горькая, — Данте облизнул губы и без рук приподнялся так, чтобы лизнуть ямочку меж чужих ключиц; мышцы живота при этом у него красиво напряглись и проступили под кожей приятным взгляду рельефом; кровь смешалась между их телами, прижатыми друг к другу, и смазывала движения. Данте, проведя широкую линию языком ровно под надрезом на горле, исступлённо засипел: — Как она может быть невкусной, если у меня стоит от одного твоего запаха? И неожиданно Вергилий ощутил, что во внутреннюю сторону бедра ему через два слоя штанов упирался чужой вставший член, что зажатые им самим руки Данте, кое-как вывернутые в запястьях, крепко обхватывали его лодыжки, фиксируя в одном положении, и что его собственный позвоночник был давно усеян шипами триггера и продолжался демоническим хвостом, бьющим где-то сзади от возбуждения? Вся ситуация располагала к откровенному разговору, но Вергилий не мог выдавить из себя ни слова, ни хрипа, ни элементарного вздоха, пока Данте ласково зализывал порез и удовлетворённо наблюдал, как смыкались края раны, не оставляя после себя ни шрама, ни какой-либо другой отметины. Пятна крови впитались под кожу им обоим. Он целомудренно поцеловал брата в кадык и с лёгкостью скинул не сопротивляющегося Вергилия с себя: если он был не готов говорить, то время ещё не пришло. Данте был готов ждать столько, сколько потребуется. Он ненавидел и уважал Данте за это. — Подерёмся? — игриво интересуется он, не имея и малейшего понятия, как иначе справляться с их спорами и ссорами. Раньше прокатывало (или ему так мерещилось). Только в этой форме их взаимодействия он мог максимально расслабиться и чувствовать себя как рыба в воде. И только так мог дать брату возможность соскользнуть с него и со щекотливой темы и вернуться к их обычным конфликтам. — Нет. Вергилий не спешил брезгливо кривить губы и вставать с охотника, очевидно возбуждённого, и убегать прочь, как любил делать это всю жизнь. — Нет? — Нет.