The stain on my skin

"У каждого человека где-то есть родственная душа", — объяснял учитель начальной школы. Это означало, что всегда найдется кто-то особенный, тот, кто предназначен именно тебе, и этот кто-то будет любить тебя, несмотря ни на что. Гарри нравилось слушать это, и он отчаянно надеялся, что понравится своей родственной душе, что миссис Медоуз говорит правду и та, что оставила свои отметины на его коже, будет счастлива любить Гарри. Ее нисколько не смутит, что он урод или что он до сих пор не научился правильно завязывать шнурки. * * * Дадли тянул тетю Петунию за рукав по направлению к дому и изводил её расспросами о своей второй половинке: "Кто она? Она будет красивой?" В это время Гарри, не обращая внимания на вздохи и хихиканье других матерей на детской площадке, плелся позади них, уставившись на слова на своей руке: зелёные чернила испещрили его кожу от сгиба локтя до основания ладони, сплетая из знакомых букв странные, сбивающие с толку слова. * * * "Какой-то иностранный. Или вообще полная абракадабра. Логично, правда, мальчик? Уроды, как правило, держатся вместе, а?" — засмеялся дядя Вернон, когда Гарри однажды вечером спросил его и тетю Петунью значение этих слов. Гарри думал, что как пара, отмеченная судьбой, они поймут его желание разобраться в этой загадочной надписи. Несмотря на резкие слова Вернона, Гарри понимал: его судьбой вполне могла оказаться и иностранка. Или кто-то говорящий на придуманном им самим языке. Да хоть такая же уродка; и эта мысль, возможно, куда больше, чем мог предположить Вернон, утешала Гарри: что есть кто-то еще, похожий на него. * * * Школьная медсестра, прищурившись, смотрела на его руку, словно ожидая, что буквы перемешаются и сложатся во что-то более понятное для англичанина. "Неважно, — резко сказала она, крепко держа Гарри за руку; тот изо всех сил старался не морщиться. — По крайней мере, ты сразу узнаешь, кто твоя родственная душа. Другим повезло меньше". Гарри кивнул, бессознательно переводя взгляд на надпись "Найдется минутка, дорогуша?", идущую вдоль ее ключицы. Если медсестра и заметила его пристальный взгляд, то ничего не сказала, вместо этого она заклеила пластырем колено Гарри, которое он ссадил, убегая от Дадли, и взяла обещание быть более осторожным в следующий раз. Быть быстрее в следующий раз. Несомненно, следующий раз был не за горами. * * * Иногда он задавался вопросом, что означают эти слова. Когда Гарри запирался в чулане, а лампочка мигала, в те краткие мгновения темноты, когда он не видел свою руку, то мог поклясться, что буквы светились ярко-зеленым, и он чувствовал, зачарованно проводя пальцами по петлям, выпуклость буквы "А" и острые выступы букв "К" и "Д". Гарри не раз задумывался, что это за язык. Был ли это иврит или французский, или, возможно, язык, на котором говорили люди из далеких восточных стран, где вместо травы был песок и люди путешествовали на спинах верблюдов. В конце концов, он не возражал бы против любой избранницы. Гарри любил бы свою вторую половинку, несмотря ни на что, будь она иностранкой, сумасшедшей или едва способной связать пару слов. Он будет особенным для неё, а она для него. Мальчик обещал это — ей и себе, будущему, которое существовало пока только во сне. Какие же странные слова. Но как сказала медсестра, Гарри узнает, кто его родственная душа. Он обязательно поймёт, если услышит их. Авада Кедавра. "Так странно… Но по-своему красиво", — подумал Гарри.