Раненый, как я

Who needs a dream? Who needs ambition? Who'd be the fool in my position? Once I had dreams, Now they're obsessions Hopes became needs, Lovers possessions. Now I'm where I want to be And who I want to be And doing what I always said I would And yet I feel I haven't won at all. Running for my life and never looking back In case there's someone right behind To shoot me down and say he always knew I'd fall. Chess - Where I want to be.

«Лучше ты первый», вспоминает Леонард. Вашингтон расстилается под ногами – тёмно-синий, в жёлтых брызгах. Бледная копия столицы французских королей и революций, и он на этом фоне тоже кажется себе столь же бледной копией самого себя – полупрозрачное отражение смотрит Леонарду Миллеру, руководителю советского отдела ЦРУ, в глаза и трогает пальцами губы. Горчит недопитый парижский ристретто. Горчит что-то ещё – ложка надежды, щепотка разочарования, пара капель эссенциированной злости. Витаминный напиток для чемпионов. «Угостить тебя кофе?», вспоминает Леонард. Он был смешным, этот русский с нахмуренными бровями и глазами хорошо натасканного бойцовского пса. Смешным, опасным и по-детски раненым туда же, куда оказался ранен он сам, когда она поцеловала каждого из них по очереди. Она. Пока Леонард не удостоверится, что под белой простынёй скрылось именно её лицо, лучше обойтись без имени. «Дай мне уйти, и никто не пострадает», вспоминает он. Черная глазница пистолетного дула, и вторая, и третья, дай мне уйти, смешной, злой, раненый враг – и я дам уйти тебе, а кофе выпьем как-нибудь в другой раз. Он отворачивается от призрака в окне – такого же растерянного, как он сам, столь же уставшего от всего этого дерьма и ровно столько же не спавшего без сновидений, отворачивается, чтобы подойти к столу и поддеть пальцами папку с пометкой «Top secret». Со страниц чужого досье смотрят знакомые глаза сторожевой собаки – непроницаемые, острые, чёрные, как обсидиан. Она подошла, стремительная и нежная, как пуля в лоб, и поцеловала тебя первого, Alex Tchenkov. Но обманула-то нас обоих. Миллер не любит долги. Даже если речь идёт о чашке ристретто.

***

— Это что? – мобильный телефон падает на стол прямо рядом с его кофе. Леонард осторожно отодвигает блюдце затянутой в перчатку рукой и с вежливым любопытством наклоняется ближе. Чёрные буквы на бледно-зелёном экране складываются в лаконичное «Париж, 30 ноября, там же, один. Кофе». Он пожимает плечами: какие могут быть вопросы. — Место, дата? У русского так дёргается узкий, сжатый в бескровную линию рот, что на секунду Леонард думает: сейчас он перевернёт этот стол прямо на него. Надо бы забрать чашку. Но вместо того, чтобы крушить окрестности или хотя бы выстрелить, её бывший куратор – напарник, начальник, любовник – садится напротив с такой решимостью, что Миллер, наверное, должен впечатлиться этими резкими жестами и взглядом исподлобья. Смешной. Злой. Раненый. Как я. Леонард вздыхает и поднимает руку, подавая знак: ещё один ристретто, пожалуйста. — Что мы здесь делаем? – молчание, кажется, не главная добродетель Ченкова, и Миллер на полпути к непрофессиональному злорадству, но потом вспоминает оленьи глаза, некрасивый, трагический излом рта и всхлипы Мод – «От тебя требуется только одно: позвонить, когда она появится» - и решает не мучить русского. Он бы, получив подобное сообщение, тоже захотел узнать как можно больше и как можно скорее. — Сколько с тобой людей? – ровно интересуется он, прокручивая чашку по часовой стрелке. Чужие губы снова судорожно дёргаются, будто Ченков останавливает себя, чтобы не сказать лишнего, но потом машет на этот спектакль рукой: — Шесть здесь, в парке. Ещё столько же – опергруппа. — Наушник? В следующую секунду на глазах Миллера вершится чудо и повторно рушится Берлинская стена, потому что Ченков, поморщившись, с досадой вынимает из правого уха микрофон и бросает его на стол – почти так же, как недавно швырнул свой телефон. Наверное, у кого-то в наушниках сейчас неприятно зафонило. Красиво, думает Леонард. Это было красиво. Но неумно. Он каким-то образом удерживается от «Спасибо». — Руководство? — Ольга курирует меня напрямую. Ну, разумеется. — Сколько с тобой? – возвращает мяч русский, и Леонард снова пожимает плечами: — Я один. Видит Бог, это того стоит. Наконец-то он перестаёт быть похожим на бойцовского пса и становится почти человеком – толика растерянности, горсть недоверия, уйма вопросов. Да, Миллер и сам себе удивляется. — Я прилетел как частное лицо. У меня – как это у вас называется? – otgul. Когда чужая рука ставит между ними вторую чашку кофе, Ченков даже не шелохнётся. Он меня читает, понимает Леонард, он ищет подвох. Что ж, пусть читает. Это не удавалось людям и поумнее него. — Куришь? – вдруг спрашивает русский. Миллер качает головой: — Бросил. Тот достаёт из внутреннего кармана тяжёлой, неуместно тёплой куртки помятую пачку сигарет и закуривает от старой, побитой зажигалки Зиппо. — Трофей, - бросает он, уловив изгиб брови Леонарда, а Миллер предпочитает не уточнять, как добывают свои трофеи агенты КГБ. Они сидят так ещё ровно десять минут – именно столько уходит у Ченкова на одну сигарету – он курит долгими, сытными затяжками, щуря глаза – и ту самую чашку кофе. Жадно запечатлевая взглядом подтёк кофейной гущи на белой стенке, Миллер ловит себя на абсурдном облегчении: долг он вернул, дальше будет проще. Хочется уронить голову на ажурную столешницу и немного побиться лбом. — Пройдёмся? – предлагает он, когда Ченков откидывается на спинку стула. Ристретто влияет на него облагораживающе – в глазах появляется что-то насмешливое, почти дерзкое, и уж лучше так, чем чёрное стекло без выражения. Теперь русскому интересно, что он, руководитель советского отдела, может ему предложить. Забавно, что ничего, правда? — Alexey? Тот морщится: — Скажи ещё tovarisch Tchenkov. — Как мне тебя называть? — Никак, - отрезает он. Ещё секунду Леонарду хочется предложить «Алекс?», но он бы на месте русского, пожалуй, выстрелил, назови его тот Ленни. Так можно было только ей, правда, tovarisch? А что позволено Юпитеру... — Идём, - бросает Ченков, со скрежетом отодвигая стул. Микрофон он забрать не забывает, но не возвращает на место, а кладёт во внутренний карман, к сигаретам и трофейной Зиппо. И они действительно идут – самая странная парочка туристов, которую когда-либо видел Париж, родившийся на Гавайях ирландец из ЦРУ и остроглазый русский из КГБ, отрешенно-скучающий Миллер и ссутулившийся хмурый Ченков, спрятавший руки в карманах. Что у него там, пистолет? Два пистолета? Матрёшка? Он не выдерживает и пропускает нервный, совершенно идиотский смешок. Ченков бросает на него настороженный, но непрекрыто усталый взгляд. Спроси, хочет сказать ему Леонард. Давай, спроси у меня, наконец, для чего я тебя сюда вытащил. К чему эта ностальгия, тайна без тайны, операция без опергруппы. Что я знаю о ней. — Сколько ваших за нами идёт? — По инструкции четверо плюс внешнее наблюдение. Снять меня без свидетелей не получится. Ровно мгновение Миллер чувствует изумление и думает о чём-то совершенно неподходящем, пока не понимает, что речь о снайперах. Он даёт себе искреннее обещание, что подумает об этом завтра. Может быть, во всём виноват колюче-академический английский Ченкова. — Если бы хотел убить – убил бы ещё за кофе, - пожимает плечами Леонард. – Ещё за той чашкой. «Ты бы не провоцировал». Русский позволяет себе какой-то неопределённый звук, нечто среднее между «Хм» и смешком, это странным образом разрежает насыщенный, прелый, как тронутая инеем листва под ногами, воздух, а потом он, наконец, набирает полные лёгкие и спрашивает: — Ты её нашел? О, как бы я хотел. — Нет, - честно отвечает Миллер, предпочитая не поворачивать головы и не смотреть собеседнику в лицо – он достаточно часто видит разочарование в зеркале, с него хватит. – Но мы ищем. У нас большие ресурсы. — Как и у нас, - парирует тот. – Мы тоже… ищем. В короткой паузе Леонард безошибочно считывает «Но результатов нет». — Мы слушаем квартиру её девушки в Париже, - зачем-то рассказывает он. – Она сообщит нам, если что-то будет. — Я сам учил её, - морщится Ченков. – Я учил её, - повторяет он так настойчиво, будто это всё должно объяснить, - она не вернётся в Париж. Она никогда не вернётся к нам, слышится в этом. Она никогда не вернётся к нам, ко мне или к тебе, к тебе и ко мне. Ей ведь всегда хотелось жить у моря. — Прошёл один месяц из шести. У неё ещё есть время, у нас тоже, - и когда Ченков хочет что-то возразить, Леонард поднимает руку: - помню, помню, сам учил, ни одной спецслужбе не найти. — Может быть, она захочет, чтобы её нашли. Миллер поворачивает голову. У русского каменный профиль с героических барельефов и рот, по-прежнему сжатый так крепко, что это пугает, но он смотрит внимательно и видит то, что спрятано от других – ту самую долю надежды, отчаянной и слепой, как религиозный экстаз, надежды, отравляющей вкус воды и пищи, накапливающейся в набрякших под глазами мешках и прямо за сердечной мышцей. Надежды, с которой Леонард сам просыпается, как с любовницей, чтобы следующей ночью уснуть в её же объятиях. — Чтобы ты её нашел? – с безжалостностью хирурга уточняет он, и тогда на смену надежде приходит она. Боль. Ты её любил. Действительно любил её. Невероятно. Себя он предпочитает ни о чём не спрашивать. «… М. По-французски это любовь». Удивительно, как способны люди бороться за мёртвую убийцу, двойного агента с лицом ангела и твёрдой рукой обученного киллера. Леонард вдруг ловит себя на том, что всё это время они говорят о ней как о живой – будто не было видео с камер наблюдения, на котором Ольга спустила в её живот обойму, будто Ченков не видел этого сквозь линзы бинокля, будто кто-то изъял из его, Миллера, головы тот крупный план, где её тонкокостное лицо с остекленевшими глазами накрывают белой простынёй. Как же велика наша вера в тебя. Знаешь ли ты, как она велика? — Я предлагаю сделку, - произносит Миллер. – Договор. Как только ты узнаешь что-то о ней – если узнаешь – я должен узнать тоже. — С какой стати? — Я предложу тебе то же самое. Если узнаю что-то о ней – узнаешь и ты. — Зачем вам это? Не нам, хочет поправить его Леонард. Мне. Это нужно исключительно мне. — Так больше шансов, - небрежно объясняет он. – Ваши возможности, наши возможности. Не хватает ещё кого-нибудь из Моссад. – Я подозревал Мод, - вдруг усмехается Ченков, и Миллер во второй раз за беседу удивлённо выгибает бровь – да, он, вообще-то, тоже. – Но я спрашивал о другом. Зачем она вам? Она больше не станет работать на ЦРУ. — Как и на КГБ. Но я смогу спрятать её, а вы – только убрать. «Аризона, там жарко, но сухо» - «Я хочу жить у моря» - «Предлагай» - «Гавайи» - «Гавайи?». Её голос, диктующий условия в ситуации отсутствия выбора, ещё звучит эхом в голове, когда чьи-то пальцы впиваются в предплечье с такой силой, что могут вспороть рукав и мясо до кости. Ченков резко разворачивает его к себе и вдруг оказывается очень близко – опасный, злой. Раненый, как я. — Я никогда не причиню ей вреда. — Ты уже, - мягко убирая чужую руку, шепчет Леонард. – Мы уже её убили, забыл? На него снова, будто из чёрного застеколья, смотрит собственное отражение, размытое и измученное бессонницей, усталое и натянутое, как тетива, с болью, притаившейся в синеве под веками. — Если я буду что-то знать, сообщу, - чеканит русский, и Леонард кивает. Он бы посмеялся про себя, что это капитуляция в Холодной войне, но встречу-то предложил не Ченков. Они оба проиграли, выигрывала до сих пор только она. — Не убирай телефон далеко. Ченков не отвечает, только, помедлив, кивает, а потом быстро разворачивается и уходит. У него под ногами трещит наледь, а Миллеру кажется, что это фантомный треск помех в несуществующем его и спрятанном среди сигарет чужом микрофонах. Смешные. Злые. Раненые. Смертельно уставшие. «Если вы любите меня так, как любила я…» Господи, помоги мне выжить среди этой смертной любви.

***

Миллер пинает мыском ботинка старую хлипкую батарею ещё, и ещё, и ещё. Батарея под мутным грязным окном гудит и роняет на пол ржавую шелуху вперемежку с комьями пыли. Конспиративная квартира ЦРУ была бы предпочтительнее, но на этот раз выбирал не он – сообщение с датой и адресом на окраине Праги пришло без подписи, но он понял, от кого. Они ждали этого сообщения, Леонард и его блёклое отражение в окне, ждали вопреки логике и благодаря ранам. Под конец декабря в Праге красиво, празднично и холодно, но здесь, среди отстающих от стен обоев, пыли и подозрительно заляпанных столешниц, из всего этого в наличии только холод – до периферии праздник не дошел, а вместо рождественских гимнов Миллер слушает гул в пустых трубах. Интересно, его возьмут сразу или они сначала поболтают? Что он узнал, этот верный сторожевой русский с глазами убийцы и брошенной собаки? Узнал ли он что-нибудь? Отражение молчало, промёрзшая брошенная квартира молчала, не молчали только трубы – и оглушал шум собственной крови в ушах. Когда в замке за спиной повернулся ключ, Леонард закрыл глаза. Не оборачиваться. Слушать. В квартиру заходит всего один. — Ты снова без прикрытия? – поинтересовался Ченков, приваливаясь плечом к потрескавшемуся косяку. Ещё немного - и что-то в его голосе можно было бы принять за подначку, за бледную копию смеха. — А ты снова с опергруппой? — Не сегодня, - усмехнулся тот – и Миллер, отвернувшись от окна, пригляделся внимательнее. Тени под чужими глазами стали насыщеннее и глубже, неизменная тёплая куртка на плечах – почему-то больше. — Тяжелый месяц? – тихо поинтересовался он. — Тяжелый год, - помедлив, отозвался русский. — Микрофон? — Не сегодня, - повторил Ченков – и неожиданно пояснил: - им сейчас не до меня, даже Ольге. Но ты ведь и сам должен знать, руководитель советского отдела. Может, скоро нечем будет руководить. Миллер оттолкнулся от дряхлого подоконника и сделал пару шагов навстречу. Да, даже полутьма, подсвеченная оранжевым уличным светом, не скрывала ни страха, ни тщательно замаскированного напряжения. Он снова смотрел будто сам на себя: мне нечем будет руководить, а тебе некем быть, да, tovarisch? — Государственный суверенитет ещё не конец. — Для того, чему я служил, вполне себе конец, - у Ченкова нервно дёрнулся угол рта. Он расстегнул нелепую куртку с тающим на меховом воротнике снегом, стянул её и тяжелым комом бросил на продавленный диван, предварительно вынув пачку сигарет. — Всё ещё бросил? — Да, но можешь прикурить, - Леонард, вынув руку из кармана, сделал быстрый бросок. Реакция у русского была отменная, хватка – как в капкане. Он покрутил в руках хромированный металл, потом щелкнул крышкой. Высокий язык пламени на несколько секунд осветил их обоих. Ченков прикуривал, не отводя от него глаз, а потом огонь погас. – Забирай себе, - предупреждая ответный жест, произнёс Миллер. – Так меньше вероятность, что я сорвусь. — Жучок? – буднично поинтересовался собеседник, вертя зажигалку в пальцах. Механическое быстрое движение завораживало. — Просто ненужная вещь. Хочешь, разбери. Ченков не стал – небрежно кинул поверх куртки, к сигаретам, и глубоко, жадно затянулся крепким, чадящим табаком. Они так и стояли – двое осиротевших солдат посреди пустой холодной квартиры, где пахло плесенью и старым тряпьём. — Места получше не нашлось? — Об этом знает меньше всего людей – и их не жалко. Миллер почувствовал на губах что-то, что до боли напоминало улыбку, но она исчезла так же быстро, как появилась. Он вдруг вспомнил, зачем они здесь – будто когда-то забывал. Может быть, ненадолго. — Вы что-то нашли? – Ты нашел? - Есть информация? Она… — Не появлялась. Нет. У нас ничего. Да уже, наверное, и не будет, её больше не ищут, - и пояснил, усмехнувшись его удивлению: - всё меняется, забыл? Республики откалываются и тают, как сахар. Всех больше волнует, что останется от страны на карте, а она – она волнует только нас с тобой. Сигарета тлела в чужих пальцах, то затухая, то разгораясь, и чужое лицо в этом мутном рыжем свете казалось давным-давно знакомым, почти что и не лицом врага даже. Слабый враг – больше не враг, так ведь? Раненый, как я. Он почти спросил, зачем Ченков тогда вытащил его сюда, перетянул через океан в канун нового, девяносто первого года, заставил на ломаном чешском объясняться с таксистом, а потом мёрзнуть в стылом затхлом воздухе явочной квартиры КГБ, но поймал себя на мысли, элементарной, как вдох, озарившей комнату ярче огня зажигалки – он хочет поговорить о ней. Ченков тоже хочет поговорить о ней хоть с кем-нибудь, но с кем? Не с Ольгой же ему предаваться воспоминаниям. «Если вы любите меня так, как любила я…» Да, ангел. Мы всё ещё любим тебя, видишь. Леонард прочистил горло, потёр замёрзшие руки и попытался присесть на подоконник так, чтобы тот не обвалился вместе с ним. — Как вы познакомились? Как ты её завербовал? От облегчения, волной ударившего из чужого, чёрного, как нефть и ристретто, взгляда, стало почти неловко. — Она заполнила анкету, - выдохнул Ченков. – Хотела служить в ВМФ…

***

Миллер придумывает командировки, шифровки от агентов в Восточной Европе и неожиданные проверки, сочиняет рапорты, лаконичные, как диагноз, и вдохновенные, как признание. Берёт отпуска, врёт, бывает убедителен и кормит авиакомпании. Как всё это объясняет русский – он не имеет никакого понятия. В январе, феврале и марте девяносто первого они последовательно встречаются в Будапеште, Париже, Праге и снова Париже – туда их обоих влечёт неудержимо и до стыдного очевидно, но по некой молчаливой договоренности никто из них не комментирует города и явочные точки. В Будапеште, двадцать-какого-то-января, Ченков первым делом спрашивает у Леонарда, что он теперь возглавляет – за неделю до этого Эстония и РСФСР признали независимость друг друга, и всем интересно, какие костры теперь будут взвеваться в тёмных ночах. Ченков задаёт свой вопрос с нарочитой насмешкой, полной почти бахвальства – будто ему не страшно, но Миллер видит, как знакомой нервической судорогой дёргается угол чужого рта, как прищуриваются над рыжей звездой зажжённой сигареты острые обсидиановые глаза. — Теперь это будет русский отдел, - пожимает он плечами в ответ на вопрос. – Может быть, твой растаявший сахар ещё соберут ложкой во что-то одно. — Запомнил, - улыбается русский, запрокидывая голову к вечернему небу. Двадцать-какого-то-января в Будапеште идёт снег, он падает агенту, куратору и верному бойцовскому псу прямо на ресницы, а Леонард вдруг думает: ошейника больше нет. Ты свободен, tovarisch. Беги. Они ещё долго плутают по улицам Пешта, пока не выходят к Дунаю. От тяжелой, похожей на ртуть воды тянет плотным холодом, будто из могилы. Ченков кривит губы, когда произносит «Ельцин», и слишком много курит эти душные, крепкие русские сигареты. Он умеет улыбаться странной улыбкой – в одно мгновение хищной, в следующее – почти тёплой. Леонард что-то рассказывает про Буша и Лэнгли – безопасное, как колыбельная, больше никому не способное причинить вреда в руках почти бывшего агента почти бывшего КГБ. Уже на прощание, когда они готовятся разойтись в разные стороны у парапета набережной, Ченков поворачивает голову, долго смотрит ему в глаза и спрашивает: — Ничего? — Ничего. Истекли почти три месяца из её шести, но, впрочем, и правда – кому до неё теперь какое дело, кроме них.

***

Февральский Париж вслед за Будапештом – серый, промозглый, мокрый и слишком каменный даже не смотря на свои сады. Леонард листает старого, рассыпающегося в руках Мопассана в букинистическом магазине, когда рядом встаёт русский. У него при себе путеводитель, Бодлер и Шарль Перро. — Изысканно, - кивает Миллер. Ченков, не глядя, сбрасывает на полку всё, кроме сказок. — Не устал мотаться через океан? — Я люблю путешествия. Не устал пересекать полконтинента? — Я люблю впечатления. Они рады от меня избавиться, - усмехается он, - дела Ольги плохи, её людей предпочитают держать подальше. Я был её человеком. — Был? – вкрадчиво уточняет Леонард. Мопассан прекрасен, не смотря на ветхость. Русский листает Перро и вдруг останавливается. — Кто знает, кем я буду теперь. Кто знает, что теперь будет. — Вас просто назовут иначе, как назвали мой отдел, - это что, желание его успокоить? Раненый. Как я. – Переименует во что-то, подкинут другой набор букв, но больше ничего не изменится. Люди нужны всегда – и ЦРУ, и КГБ, как бы мы все ни назывались, дело делаем одно. Миллер медленно листает страницы, не поворачивая головы, чтобы не встречаться с русским глазами – он буквально чувствует взгляд, ввинчивающийся в височную кость и дробящий её, как пуля. — Ты меня вербуешь? Издеваешься, что ли? — Я дотерпел до четвёртой встречи, по-моему, этого более чем достаточно, - пожимает он плечами. Ченков молчит – и Леонард захлопывает Мопассана. – Можешь остаться и служить дальше своей старой новой стране, можешь пойти к нам. Идеологию я тебе не предлагаю – только работу. — Давно придумал? – как-то очень тихо интересуется русский. — Это импровизация. – Он даже не врёт. Поразительно, но за все месяцы этих странных игр в пароли, явки и боль утраты он так и не додумался до элементарного – попытаться перетянуть Ченкова на свою сторону. Опасный, безжалостный и раненый, как я. Такого врага лучше держать по правую руку, а не за спиной. Какой промах, что только сейчас. Какая ужасающая некомпетентность. Я бы себя уволил, думает Леонард. — Пожалуй, подожду, посмотрю, во что там нас переименуют. Даже если от моей страны останется только кусок, это будет кусок от моей страны. Глядишь, потом мне зачтутся дружеские связи с заокеанскими коллегами. — Мы не друзья, - поправляет его Миллер. Видит бог, они кто угодно, только не друзья, а то тянущее и тоскливое, что он ощущает, не имеет ничего общего с сомнениями на этот счёт. — Верно, - соглашается тот. – Мы просто вербовали одну женщину, спали с одной женщиной и нас обманула одна женщина. Лучше бы она умерла, - вдруг договаривает он – и Леонард, не удержавшись, поворачивается к нему, но режется взглядом о чужой профиль, как мог бы порезать пальцы. – Тогда бы уже нашлась. Ченков уходит, не сказав больше ни слова, так и оставив на полке Шарля Перро обложкой вверх. Когда Леонард переворачивает книгу, он видит на развороте иллюстрацию к Золушке – миловидная девочка с лицом в саже, фея, волшебная палочка, огромная тыква. Лучше бы ты умерла, эхом соглашается он. В конце сказок принцессы выходят замуж за принцев или умирают, но никто из нас не тянул на твоего принца. Лучше бы ты умерла – тогда бы мы тебя нашли и всё это уже закончилось. Всё бы закончилось. Он не собирался этого делать, но всё-таки разворачивается и выбегает из магазина под резкий порыв ветра, несущий мелкую водяную пыль вместо дождя. Выслеживать никого не нужно – Ченков стоит прямо у порога, запрокинув голову навстречу мороси и опустив руки в карманы неизменной куртки с пошлым меховым воротником. В зубах у него тлеет сигарета. Интересно, прикуривал он от его, Леонарда, зажигалки? Или скинул ту в ближайший мусорный бак ещё в Праге? — Ленни, - вдруг говорит он, не поворачивая головы, и Миллер думает, что поперхнулся бы, если бы было, чем. – Она звала тебя Ленни, да? Ужасное имя для агента ЦРУ, я бы сменил. Можешь звать меня Алекс. – И продолжает без перехода: - голодный, как собака. Где здесь можно поесть по-человечески? Через полчаса Леонарда больше всего до неловкого удивляет, что русский знает, как обращаться с приборами, и пьёт Château Montrose вместо водки из-под полы. Алекс, напоминает он себе. Его зовут Алекс. Ты любила его, как меня, если вообще кого-то из нас любила.

***

В мартовской Праге Ченков, наконец, меняет свою таёжную куртку на чёрное пальто, монолитное, как кусок базальтовой скалы. В нём он выглядит обескураживающе зловещим и, разумеется, вовсе не напоминает агента иностранной спецслужбы с этой свой привычкой острыми, как рыболовный крючок, глазами подмечать любую мелочь и всё время быть настороже. Леонард безмятежнее Алекса – он лучше знает Европу, любит весну и вообще всегда чувствует себя алогично расслабленно, когда в Управлении всё идёт кувырком. Он чувствует лёгкость. Только что отгремел мартовский референдум о сохранении СССР в обновлённом виде, но Миллер чует острым нюхом оперативного агента: это предсмертная агония. — Все мечутся. Никто не понимает, что с вами будет, - рассказывает он Ченкову. – Мы примерно представляем себе РСФСР и процесс вашего развала, но понятия не имеем, что делать со всеми вами по отдельности. Мы как диабетик, который собирает ваш сахар ложкой, но съесть не может. Алекс усмехается и поднимает ворот пальто. — Ещё немного и я бы сказал, что оно того стоило – добавить вам головной боли. Но нет, не стоило. Ну, хотя бы КГБ всё ещё КГБ. — Что ты им врёшь всё это время? — Я не вру, - удивляется Алекс, - я рассказываю всё, как есть. Что вербую руководителя советского отдела ЦРУ, но ты ломаешься и не соглашаешься менять условия. Леонард смеётся в голос, не стесняясь, и сразу глохнет от звука – он забыл, когда смеялся в последний раз. Явно не в этом году. — И какие у меня условия? — Ты жадный, - самодовольно улыбается Алекс, - ужасно жадный, к тому же хочешь пост. — Насколько высокий? — Не Ольги, но близко. — Я очень жадный, - соглашается Леонард. – Тебя я о твоих не спрашиваю? — Я служу своей стране, - привычно повторяет тот. – Закуришь? — Бросил, помнишь? — Мало ли, - пожимает плечами Ченков. Миллер отмечает, что из кармана пальто он достаёт ту самую, его, пражскую зажигалку. То тянущее и смутное, что он ощущает, нет, вовсе не похоже на удовлетворение. — Интересно, за нами кто-то ходит? – интересуется Леонард. У него намётанный глаз, но слежки он не замечал ни разу. С другой стороны, никогда нельзя забывать, что всегда есть профи лучше тебя. — Боишься? – спрашивает Алекс и, не дожидаясь ответа, качает головой, выдыхая плотное горькое облако: - я бы заметил. Всегда проверяю. В любом случае, своим бы я сказал, что дело в шляпе и ты сливаешь мне военные тайны. — Своим бы я сказал то же самое, только про КГБ, - подначивает его Миллер, но провокация не удаётся – Алекс только усмехается на сторону, как умеет, углом узкого бледного рта. Они идут к старому городу, слушая, как дробятся об брусчатку шаги. – Если бы она где-то засветилась, мы бы знали оба, - решается Миллер. – Зачем ты приезжаешь? — Зачем ты зовёшь? — Зачем ты зовёшь? – возвращает он вопрос, и Алекс, сделав последнюю затяжку, пускает дым прямо ему в лицо. — С тобой весело. Он чувствует себя так же, как в восемьдесят пятом – будто снова провалил задание.

***

Отражение в оконном стекле парижского отеля смотрит на него обвиняюще – хватит бегать, агент Миллер, пора отвечать и на вопросы, и за содеянное, агент Миллер, твоя Золушка сгинула, злые сёстры расчленили её тело и скормили крысам, остался только принц сомнительных моральных качеств. Твоя Золушка тебя бросила, агент Миллер, и сомнительного принца бросила тоже. Вы были её семьёй – так она сказала, сказала и исчезла. Прозорливая, хитрая, невыносимая… он не может договорить «мразь», как бы ни хотел. Он всё ещё слишком. «Если вы любите меня так, как любила я…» Отражение в оконном стекле говорит ему: допей уже эту порцию виски, налей следующую и сделай то, что нужно, чтобы выжить. То, что ты должен сделать. То, чего хочешь. Он просил портье передать гостю второй ключ – и когда перед дверью замирают приглушенные ворсом ковра шаги, когда ключ поворачивается в замке и ширится зияющий провал в коридор, когда Алексей Ченков, куратор новичков и агент всё-ещё-КГБ переступает через порог, когда дверь захлопывается с тихим щелчком и Алекс (его зовут Алекс) приносит с собой с майских парижских улиц акацию и сирень в воздухе, Леонард Миллер залпом допивает свой виски, отставляет стакан, разворачивается, быстро пересекает комнату и, притянув его за лацканы пиджака, целует в губы. Упрямая линия плотно сжатого рта. Прогорклый табак. Май. Ченков должен пустить пулю ему в живот, Леонард её ждёт – и дожидается выстрела: жесткие губы размыкаются с горячим выдохом, и чужой тихий рык, звериный, волчий, действительно простреливает его насквозь – в живот, грудь, голову. Раненый, как я. Господи, помоги мне выжить среди этой…

***

В июне это снова Париж – они будто стремятся завершить незавершенное, доделать начатое, взвинтить градус безумия до максимальных пределов, потому что никто не знает, что будет потом. Париж словно привязал их к себе, как дилер привязывает к порошку. Алекс ниже его, но крепче, мощнее, однако это не повод вести в игре, именно в этой игре, и Леонард с силой толкает его в грудь, к столу. Что-то звенит, падая, и – ориентировочно – бьётся. Пусть вычитают со счетов Управления, думает он. У Алекса звериная хватка рук – и чисто волчья, когда он кусает Леонарда в шею, захватывает кожу зубами, будто надеется прокусить артерию, однако Миллер опережает его на полшага – всего на один жест, которого оказывается достаточно, когда, рванув вниз молнию на чужой ширинке, он запускает руку под ткань. Ченков откидывает голову, как от удара током, и сжимает зубы так крепко, что Миллеру приходится наклониться и провести по чужим губам языком: тише, тише. Он слишком быстро научился правильно выворачивать запястье и слишком быстро запомнил верный ритм. Это должно бы смущать, но не смущает. Алекс не помогает, только мешает, за талию притягивая его ближе, прижимая к себе вплотную, вплавляя в себя, в отлитое из непробиваемой бронзы тело, перевитое тугими мышцами. От него так горячо, что Леонард чувствует, как вдоль позвоночника ручьём стекает пот. Комната плывёт перед глазами, ускользает, уходит куда-то влево, но одно остаётся неизменно четким – запрокинутая голова Алекса, дёргающийся кадык на его горле, линия челюсти, если облизнуть которую закровит язык. Леонард так и делает, проводит языком, действительно чувствуя соль, но это всего лишь пот. У чужой кожи адреналиновый вкус отчаяния, табачная нота, не расшифровываемый послеслед. Как у лекарства, яда и противоядия. После этого города закручиваются в спираль и перемешиваются между собой, как карты в выроненной из рук колоде, но Париж, будто Джокера, Леонард каждый раз запоминает отчётливо. Именно в Париже ещё три недели спустя, лениво свесив ногу с разворошенной, пропахшей ими постели и прикуривая всё ту же отвратительную сигарету, Алекс говорит: — Я бросил искать. Не хочу больше. Не хочу, чтобы она возвращалась. Леонард, застыв на пороге ванной комнаты, пытается придумать ответ – достаточно взвешенный и достаточно остроумный, не похожий на правду, звучащую как «Я бросил ещё в феврале», пытается, пока не понимает, что клокочущий, резкий, как скрежет металла по стеклу, звук – это его собственный смех, подхваченный и разделённый на два голоса мастерски, словно оперная ария. Смех звенит и бьётся, рикошетит от стен и потолка, осыпается сверху и ранит их обоих, покрывая мелкими алыми порезами. Анна, Анна, Анна М, любовь по-французски, покойся с миром и да будет земля тебе… Они смеются долго, взахлёб, утопая в упоительной истерике – Алекс, раскинувшийся на мокрых простынях, и Леонард, осевший на пол в одном полотенце. Пепел сыпется с зажженной сигареты прямо в постель, прожигая лён, и Миллер понимает: мы похоронили мёртвых, мы выжили, господи, среди всей твоей смертной любви. И к их смеху вдруг добавляется третий.

***

О созыве Государственного комитета по чрезвычайной ситуации он узнаёт посреди ночи, слепо нашарив одной рукой телефонную трубку, а другой, по старой, неискореняемой привычке – пистолет. — Ленни! – орёт в трубку Джим, - Ленни, там в твоих Советах такое творится, ты смотришь новости? Включи новости! Миллер уже листает каналы, когда Джим ещё не успевает договорить «новости». Он понимает, что произошло, сразу – власть никогда не отдают в подарок. Он сразу понимает и то, что будет дальше. «Я служу своей стране». — Не делай этого, - просит он серьёзную донельзя телеведущую, а после неё – панораму Белого дома в Москве, - ради бога, придурок, не делай этого. Не защищай свою страну. Не умирай за свою идею. Твоя идея уже мертва, как и твоя женщина. Я – жив. Но он знает, что Алекс его не слышит.

***

Списки арестованных в ходе Августовского путча попадают к нему на стол в первых числах сентября – его люди поработали хорошо. Он по-прежнему обманывается, думая, что не позволял себе надежды, ровно до той секунды, когда видит это «Alexey Tchenkov, agent of KGB» внизу второй страницы. Мир вдруг становится тесным и душным, и Леонард думает: что это за вкус? Пот? Табак? Кровь. Рот ещё полнится тёплой солью из прокушенной щеки, когда он медленно поднимает трубку и считает до десяти. Раз. Русский идёт, ссутулившись, пытаясь быть карикатурно незаметным, по узкой парковой аллее. Но это так же глупо, как прятать под курткой гранатомёт. Он тогда впервые закуривает при Миллере эту свою кошмарную сигарету. Два. «Тяжелый год», говорит Ченков, садясь на продавленный скрипучий диван поверх собственной куртки. Леонард вдруг отчетливо понимает: да, тяжелый. Эти тени под чужими глазами – не из-за полумрака в заброшенной явочной квартире. Три. В Будапеште они долго бродят по улицам, прежде чем выйти к большой воде. «Большая вода» - русский так и говорит. Он, оказывается, умеет улыбаться нормальной, обыденной улыбкой живого теплокровного человека. Четыре. Золушка застенчиво улыбается Миллеру с иллюстрации неизвестного художника. Их призрачное творение, Галатея двух Пигмалионов, принцесса-киллер и принцесса-шпионка. Уже потом он подумает: наверное, Ченков простился с ней именно там, в подвале букиниста, после формальной наивной вербовки, в городе, который намертво завязал их на себе. Пять. «С тобой весело», усмехнувшись, бросает Алекс, и Леонард, который прекратил поиски ещё в прошлом месяце, понимает, что снова начинать и не подумает. Весело – это, наверное, именно то слово, которым можно описать вот эту сухость на корне языка, появляющуюся, когда русский щурится сквозь табачный дым. Шесть. Он знает, чего хочет. Знает, что от этого никуда не сбежать, как когда-то не удалось сбежать от неё, только на этот раз всё гораздо хуже. На этот раз выкарабкаться не получится и никто его не эвакуирует. Именно поэтому он идёт к Ченкову через комнату, сгребает его за лацканы пиджака и целует. Убей меня, думает он тогда, прямо сейчас убей меня. Семь. Единственная сила, которой он подчиняется – когда Алекс вжимает его в постель, оглаживая ладонями бока, накрывая сверху магматическим, огненным жаром. Единственная сила, подчинением которой он по-настоящему, постыдно упивается – когда, путаясь ногами во влажных простынях, меняет их местами, соскальзывает вниз по чужому телу и пьяно вдыхает мускус, соль, металл с горячей кожи, прежде чем сомкнуть губы на твёрдой плоти. Восемь. Хохот, разложенный на три голоса, разбивается об стены и, рикошетя, метит их новой кровью и новыми струпьями. Мы похоронили мёртвых, задыхается Алекс, прожигая сигаретой простыню, мы выжили, вторит Леонард, отбрасывая полотенце и в один шаг оказываясь у постели. Мы победили, думают они, сплетаясь языками. Нет, отвечает им третий голос, которого Миллер не слышит, оглушенный поцелуем и триумфом. Это голос бога. Девять. «Alexey Tchenkov, agent of KGB». Десять. Леонард подносит телефонную трубку к уху. Вдох, выдох. Помоги мне, господи, вы… — Джимми? Организуй мне встречу с Керром. Да, лично с ним. В Москве взяли нашего человека, требуется эвакуация.