Лети

— Я ненавижу тебя. Курт не реагирует. Он привык. Работа медика подразумевает, что три раза в день тебя будут пытаться убить, примерно раз пятьдесят — говорить о своей ненависти к тебе и один раз в день блоками взаимонесвязанных предложений объявлять, что с тобой сделают, когда выберутся на волю и доберутся до полиции. У хорошего доктора пациенты не пытаются убить. Курт очень хороший доктор — его пациенты не в состоянии обскакать его реакцию и сделать хоть одно лишнее движение. Иногда он позволяет им выползти. Тела в полосатых пижамах лежат на порогах и в коридорах, как матрасы, набитые разведенной красной гуашью, которая оставляет за ними след. Но никто не уползает дальше больничного крыла — потому что Курт хороший доктор. Курт немец. И его методы работы идеальны. Медики не должны участвовать в войне, они должны лечить — говорит Солдат. А Курт отвечает ему, что медики должны не лечить, а красиво пытать. Он умеет, у него богатая фантазия. Его дипломная работа в этом деле — две еврейки, купившиеся на его аккуратность. Одна была беременна. Курт сшил их лона вместе, как цельную трубку, и смотрел, как они ползают по его квартирке, опираясь на руки и мыча от боли при каждом движении. Одна все время кричала что-то на иврите, а другая держала руку на своем животе и, шипя, выталкивала из себя, как сгустки собственной злобы: — С-сатана... С-сатана... Курт сидел за обеденным столом и покачивал бокал с вином, разглядывая его на свет, а женщины кричали — одна из них рожала, и голова ребенка, появляясь из матери, тут же попадала во влагалище другой. Курт хотел создать круговорот жизни — от матери к матери. Он любил женское тело — и готов был совершенствовать его бесконечно. Женщина, величавшая его Сатаной, выкрикнула это в последний раз и обессиленно растянулась на полу. Таз оставался приподнят, и видно было, как из шва на половых губах, пришитых к ее подруге, сочится золотисто-тыквенный гной. Теперь тела евреек соединяли не только швы, но и ребенок, находящийся головой и ногами в разных влагалищах. Курт опустился на одно колено около замершей в ужасе последней выжившей, аккуратно закинул ей голову, намотав на пальцы черные кудри, и начал медленно заливать в ноздри женщины вино. Она захлебывалась, чихала, забрызгивая его вином и соплями, внутри ее лона ворочалась голова ребенка, а Курт немного безразлично смотрел в полные слез широко распахнутые карие глаза и тихо повторял: — Рейнское, тысяча восемьсот девяносто второго года... Шмект эс? Рейнское... ...Здесь, где после сомнительного оправдания на суде оказался Курт, не было изумительных женских тел с плавными мягкими линиями жительниц севера и мальчишеской обугленной угловатостью южанок. Здесь была война, и здесь были мужчины. Сильные мужчины, которые могли все, которые были в своей стихии и которые добродушно убирали закладки из его томика Гейне или рисовали ему маркером на стеклах очков глаза, пока Курт мылся в отвратительной общей душевой, которые просили его вылечить их, стоило им получить всего лишь одну пулю — и которые аккуратно забирали из его рук шприцемет и прятали подальше. — Курт, медик не должен воевать. Он должен лечить. Немец закусывал губу и сдержанно кивал. Он был художником, скульптором, творцом сверхлюдей. Ему не хватало его стихии. И вот — этот упрямый француз в элегантном темно-синем костюме, разодранном на плече, с кривой усмешкой и особым наклоном корпуса: "Смотри-ка, йа-йа-натюрлих красноштанный, я вроде бы и кланяюсь тебе, а вдруг сейчас вытащу из-за твоего пояса зубами пилу и воткну в твой заморенный здоровым питанием живот? Понравится?". Курт молча присел на корточки около пленника, чуть склонив голову, и неожиданно спросил: — Хочешь стать ангелом? Синий Шпион захохотал, скрючиваясь от боли в уже кем-то сломанных ребрах. — Ты что, Господом Богом себя возомнил, что ли? Курт устало отмахнулся от него. — Да, майн шатц, я не Господь Бог. Но в одном мы с ним солидарны — мы оба не прислушиваемся к твоим мольбам о пощаде. Шпион только захохотал еще громче. — Я никогда никого ни о чем не молил! Больно надо! Что ты мне такого можешь сделать, чтобы я вдруг перед тобой на колени рухнул? Он замолчал, когда Медик вытащил из-за пазухи голубя с пришитой к шее рыбьей головой и изящно отправил его в окно. Птица впечаталась в стекло и распласталась по нему, как распятый ангел. Курт разглядывал на свет снежно белое перо, к которому прилепилась серебристая чешуйка, и задумчиво сказал, будто ни к кому не обращаясь: — Никогда не молил — так теперь будешь. И тогда я смогу не прислушаться к тебе. — Я ненавижу тебя! Курт привык. Он не обращает внимания. Он только внимательно копается в каком-то девичьем пенальчике с цветочком. Он прекрасно понимает, почему Шпион кричит на него — почему-то не всем нравится быть распятыми на стене, с вбитыми в запястья и щиколотки гвоздями, и три дня видеть только своего мучителя. Но Курт вовремя понял, что мир таков — либо ты на кресте, либо ты с копьем под крестом и под криками разбойников, криками ненависти... Шпион не устает бесноваться, но он не может ни пошевелиться, ни попросить пощады — из-за своей гордости. — Я ненавижу тебя, сын шелудивой суки! Я презираю тебя, слышишь, ты? Курт слышит. У него хороший слух и образование по классу фортепиано. Пальцы задумчиво шагают по застежке на пенальчике, как по клавишам, и Медик, повернувшись к пленнику, неожиданно спрашивает его: — Тебе маркер какого цвета больше нравится? Красный или белый? Хотя, наверное, лучше взять черный тонкий... Скальпель аккуратно полосует одежду Шпиона, и длинный палец в красной перчатке обводит мускулы на его руках. — Я говорил тебе, что я ненавижу мужскую красоту и грацию, майн армэс кинд? Только женщины имеют право на такие линии тела, только женщины имеют право быть красивыми, остальные не смеют прикрывать то, что они — ничтожества... Ты будешь наказан за это. Тонкий черный маркер очерчивает его руки, таз и лопатки. Курт проводит большим пальцем по губам Шпиона и начинает очерчивать и их по краю. И даже не вскрикивает, когда француз резко вцепляется зубами в его рукав и рвет его — рука сбивается и оставляет тонкую черную линию снизу вверх — от подбородка, резко изламываясь на скуле, и до лба. Курт тихо вздыхает. Это похоже на авангард, а он любит классику. Но что поделать, если разметка сделана... — Спасибо, майн фройнд. Как раз не знал, где бы еще наложить шов — а тут такая свежая идея. Шпион нервно сглотнул и Курт спонтанно обвел маркером еще и его кадык. — Не бойся, мое ничтожество... Накладывать швы — не страшно, страшно только тем, кого обрабатывает игла. — Можешь открыть глаза, мое любимое уродство. Хотя ты их и закрыть-то толком не можешь... Шпион опускает взгляд сухих воспаленных глаз книзу — и не видит ни своих рук, ни ног, только идеально вычищенные обрубки. И по лицу что-то стекает — нет, не слезы и не кровь, это из пульсирующего рубца на лице, такое теплое, маслянисто-кислое на вкус, пощипывающее незащищенные губами десны... Гной. Шов гноится, и розовое раздражение ползет по коже под маску, взбухая бело-желтыми пузырями и осыпаясь белыми "лепестками" кожи. Из-за отрезанных губ Шпиону тяжело говорить, но он все-таки выдавливает из себя, сипя от невероятных мучений: — Сними... Сними маску... Курт, будто извиняясь, проводит пальцем по его ключице, и от этого вспыхивает острая боль. Шпион сжимает зубы, опускает глаза и видит, что нижний край маски пришит к его коже. А значит, лицо обречено гнить, ведь он сам попросил Медика не нарушать его анонимность и не снимать маску — значит, враг и не позаботится о том, чтобы разрезать ее и начать хоть что-нибудь делать по своей специальности, к примеру, лечить раздражение. Медик возится за его спиной, сосредоточенно сдвинув брови и аккуратно стягивая шов за швом, а Шпион выгибается от боли, приоткрыв рот в немом стоне. Из глаз льются слезы, еще больше обжигая высохшие белки, впитываются в ткань маски и распаляют больную кожу. Курт слегка улыбается — еще последний стежок, и наконец он сможет и из мужчины создать то, что он понимает под словом "красота". — Ну вот, погляди-ка на себя. — он подвигает к Шпиону зеркало, и тот заливается горькими рыданиями. Медик испоганил его, как только мог, навсегда изувечив, превратив в жалкую сломанную куклу. И сзади, будто издеваясь — два маленьких голубиных крыла... Может, даже того самого голубя с рыбьей головой. — Ты... Сатана... Курт устало складывает очки в карман жилета. — Ошибаешься, майн шатц. Я сделал тебя лучше, я дал тебе крылья — следовательно, я Господь Бог. А теперь лети, моя презренная птица, лети, ведь именно полета не хватает для полноценной красоты тела! Вышвырнутое из окна тело Шпиона долетает до земли уже мертвым, но Курт не знает этого. Да и не очень интересуется. Его ничтожное создание отпущено на свободу и отныне само повинно за все произошедшее с ним. А Курт, галантно наклонившись, целует руку засмущавшейся мисс Полинг. — Майне фройляйн... Не желаете посмотреть, как я создаю красоту?