Сборник драбблов по HQ!!

— Простите, Святой отец, ибо я согрешил. Он всегда появляется под конец месяца, заходит в исповедальню последним. Замирает ненадолго, будто решаясь, опускается на колени и складывает руки в молитвенном жесте. Цукишима не видит точно через забранное тонкими деревянными рейками окно, но угадывает движения по игре света. — Я не был на исповеди уже месяц. Цукишима не помнит, кто еще из его прихожан приходит так регулярно — все они слились в единый фоновый шум. Но помнит день, когда запомнил этот вкрадчивый тихий голос. Тогда листва горела красным, по высоким витражным окнам колотил дождь, с грохотом летела по водостокам вода. Дождь лил всю ночь, все утро и весь день, его свежесть проникала в церковь, мешалась с пропитавшим стены тягучим запахом расплавленного воска, сквозняки касались кожи влажной прохладой, на каменных плитах растекались лужи от чужих ног. — Я убил человека, — сказал он тогда. — Я снова убил, — повторял порой. — Я раскаиваюсь, — говорил он, как того требовали правила. В голосе — ни капли сожаления. Никаких обещаний прекратить, перестать это делать, остановиться. Никаких оправданий, что это были плохие люди, что он просто спасал свою или чужую жизнь. — Если бы я вырос в другом мире, — сказал он однажды, — быть может, все было бы иначе. Но если выбирать: я или меня, я не вижу вариантов. У Цукишимы жизнь тоже была не сахар, вот только его приютила церковь, она же его и спасла, не дав натворить больших бед. И вот теперь он слушал, как человек за резной деревянной стенкой, отполированной временем и прикосновениями рук и тканей одежд, признается в том, как отнимает людские жизни. Говорит об этом так же, как люди беседуют о погоде — с холодной вежливостью необходимости чем-то занять время, пока не подвернется собеседник поинтереснее или не случится что-то из ряда вон. Для Цукишимы это и случилось тем самым дождливым ноябрьским днем. Он слушал и слушал, не в силах сделать ничего, кроме как просить покаяться и перестать. Вот только это не работало — он ничего не мог остановить. Тайна исповеди абсолютна — они оба прекрасно это знают. Один говорит, второй слушает, сжимая Библию в пальцах, потом — молчит, не в праве поделиться хоть с кем-то. Цукишима против воли думает, что однажды приходить он перестанет. Что с ним будет? Арестуют? Убьют? Его не должно это волновать, но мысль всплывает раз за разом, вместе с тихим: — Простите, Святой отец, ибо я согрешил. Сперва он просто говорил и уходил быстро, стоило назначить епитимию. Цукишима не знал, выполнял ли он их, все равно ничего не меняется — никто этого не скрывал, — но назначал раз за разом, надеясь, если не наставить на путь истинный, хотя бы облегчить душу. — Хотел бы я вас увидеть, — сказал он однажды. — Хотите исповедаться лицом к лицу? На это решались немногие: сложно смотреть на Святого отца и рассказывать о совершенных ошибках. Порой кто-то просил открыть окно — Цукишима никогда не возражал, не мог. Но он не попросил и этого, лишь ответив: — Нет. Они могли уже видеться. На службах, когда зал был полон прихожан, в любое другое время, когда Цукишима шел по церкви, пока в ней были люди. Он даже стал осматриваться, гадая, здесь ли он? Как выглядит? Сам начал всматриваться в мелкие просветы деревянного окошка, но кроме пальцев рук и темных волос не рассмотрел ничего. Он не знал, зачем ему знать его внешность: чтобы остерегаться или посмотреть в глаза? Цукишима даже начал ждать. Дверь закрылась с громким стуком. Дыхание по ту сторону — тяжелое, загнанное. Он принес с собой запах летнего дождя и чего-то еще и непривычную, гнетущую тишину. Он не встал на колени, а, судя по всему, сел на пол. Молчание затянулось. Никакого привычного «я согрешил», никакого неискреннего «я раскаиваюсь», никакого нового «я убил». Да и с последней исповеди прошла лишь пара недель. — Святой отец, — раздалось настолько глухо, что Цукишиме показалось, он ослышался. В этот раз все шло не так. — Все пошло не так, — подтвердили его мысли. — Нас ждали. Кто-то сдал. Я потерял друга. Я найду предателя и убью его. Скажите, Святой отец, за месть за друга тоже дорога в ад? «Да», — хочет ответить Цукишима. «Не убий», — хочет сказать он и добавить совсем бесполезное: «Прости его, как Бог прощает все грехи наши». Но Цукишима молчит. — Я все равно туда попаду. Так какая разница за что. — Чем я могу помочь облегчить вашу боль? — Знаете, в детстве мне постоянно снились кошмары. В них я умирал. Мама, пока она еще у меня была, держала за руку, чтобы я успокоился. Только так удавалось прогнать эти сны. Святой отец, можно подержать вас за руку? «Нет», — крутится на языке, но вместо этого Цукишима открывает разделяющее их окно. Если он может сделать что-то, если такая малость может облегчить чужую душу, почему бы и нет. Он ничего не теряет. От прикосновения губ к руке он все-таки теряет — почву под ногами. — Что вы творите? — получилось не строго, скорее жалобно. — Еще немного, Святой отец, всего минуту. Его держат так, что захотел бы отнять руку — не вышло бы. Почти больно. От новых прикосновений губ бросает в жар. Он слегка прикусывает кожу на запястье; заставляет раскрыть ладонь и прижимается к ее центру, ведет носом выше, касается языком подушечек пальцев, трется о руку щекой. Цукишима жмурится изо всех сил и просто старается дышать ровно. Воздух в церкви тяжелый, плотный — как он раньше этого не замечал. Хочется, чтобы кожи коснулся сквозняк, чтобы дверь распахнулась, и по огромному залу со сводчатым потолком прокатился ветер, проникая везде — в исповедальню в первую очередь. Он не сразу замечает, когда все прекращается. Забирает руку, даже не выглянув — закрывает окно. На коже остаются следы крови и призраки чужих прикосновений. — Простите, Святой отец, я, кажется, вас испачкал. Цукишима рассматривает руку так, будто внезапно она стала чужой. — Мне нечего дать вам в благодарность. Могу сказать свое имя. Вечером дома Цукишима трет руку до покрасневшей кожи. Следы крови давно уже смыты, прикосновения — нет. Он неистово молится и просит прощения сам не знает за что. За то, что не воспротивился, за то, что поддался соблазну, за то, что ни о чем не жалеет. Сложно отмаливать грехи, когда в голове чужим голосом до сих пор звучит «Куроо Тецуро». Он приходит снова и снова. Цукишима больше не ждет, скорее — боится. Куроо просит о встрече за пределами исповедальни, хотя бы в общем зале. Цукишима неизменно отвечает: «Нет». Сидит за наглухо закрытой дверью до тех пор, пока церковь не опустеет полностью. Не спасает. — Так и знал, что вы красавчик, — раздается насмешливый голос. Цукишима удобнее перехватывает Библию и смотрит на сидящего в первом ряду Куроо. Черные волосы, длинная челка падает на один глаз, чертей в зрачках можно увидеть и на расстоянии — они не скрываются, приветливо машут рукой и манят к себе, — ухмылка на губах и огонек на кончике зажатой в них сигареты. Цукишима оглядывается — больше в церкви нет никого. — Здесь нельзя курить. Цукишима выхватывает сигарету до того, как успевает подумать, что с ней делать. От тлеющего табака идет тепло. Куроо ловит его за запястье, тянет к себе. Снова обхватывает фильтр, касается губами пальцев. Цукишима отпускает сигарету, Куроо его руку — нет. — Присядьте, Святой отец, и обещаю, я ее затушу. — И никогда не будете так больше делать. Солнце на улице — яркое, неудержимое — прожигает высокие разноцветные витражи насквозь. Куроо кивает, и блики на его лице играют, завораживая, черти становятся еще привлекательнее. Цукишима садится поодаль, Куроо тушит сигарету о пачку и кидает окурок внутрь нее. Прячет пачку в карман белой расстегнутой на несколько пуговиц рубашки. Цукишима против воли смотрит на его увитые татуировками руки, на губы. Цукишима не хочет вспоминать прикосновения, не может о них забыть. Он мысленно назначает себе епитимию лишь только за то, каким взглядом Куроо на него смотрит. Еще одну за то, что не встает и не уходит. Он трет шею, оттягивает ворот, сильнее сжимает Библию и сводит колени. Куроо садится в пол-оборота, закидывает ногу на ногу, а руку — на спинку. Пальцами почти прикасается к чужому плечу. Цукишима не двигается, не отстраняется. Цукишима будет молиться всю ночь, но даже этого будет мало. Тяжелая, обитая железом деревянная дверь отворяется со скрипом, гулко звучат чужие шаги, отражаются от стен и сводов. Цукишима вздрагивает, будто его поймали за чем-то запретным. Куроо смеется. Его смех — звонкий, искренний — Цукишима раньше не слышал. — Вы меня боитесь, Святой отец? — Нет, — получается слишком резко. Дверь с грохотом закрывается — почему так громко? Цукишима всегда наслаждался тем, как в церкви тихо, теперь же ему кажется, он слышит вой вечно гуляющих здесь сквозняков, шипение, с которым горят свечи, даже звук, с которым ветер снаружи бьет по шпилям. Сильнее всего слышит — свое и чужое дыхание. — А стоило бы. Опасность и раньше привлекала, будоражила кровь и звала за собой. Цукишима думал, что служение Богу лишило его этих страстей, на деле — лишь оттянуло неизбежное. Он понимает, что пропал, еще до того, как Куроо целует его впервые. — Я замолю грехи за нас обоих, — шепчет он в губы, руками шаря по грубой ткани сутаны. Цукишима не думает, что хоть что-то сможет ему помочь. — Простите меня, Святой отец, ибо я согрешил. Я не был на исповеди целый месяц. А кажется — вечность. Цукишима жмурится, сцепляет пальцы в замок и медленно дышит. Ничего не говорит — в этом нет нужды. Куроо давно не ждет от него слов, кроме согласия упасть с ним в омут с головой. — Я думаю о вас ночью и днем. Особенно ночью. «Пожалуйста, хватит», — думает Цукишима, глупо надеясь, что если Куроо не захотел прислушаться к его словам, то, быть может, прочтет мысли, отступит, оставит в покое. Не утянет за собой на самое дно адского пламени. Куроо мысли читать не умеет, молчать — тоже, отступать — тем более. Он рассказывает, о чем думает, что представляет, что хочет сделать — таких откровений эти стены не знали. Цукишима снимает очки, давит основаниями ладоней на глаза. Он не сразу замечает, что голоса больше нет, за окошком не видно тени — за шумом крови в ушах не услышал, как Куроо тихо вышел. Цукишима сидит еще несколько минут, а может — часов. Он боится открыть дверь и столкнуться с ним лицом к лицу. Знает, что в глазах у того не будет ни капли сожаления. Знает, что сам равнодушно посмотреть и уйти не сможет. Они сталкиваются нос к носу, когда снег отбеливает землю, а под сводами гуляют особенно морозные сквозняки. Не первая зима, в которую Куроо приходит в церковь, первая, в которую Цукишима сам подается ему навстречу. Холод стены чувствуется даже сквозь сутану. — Тише, Святой отец, — смеется Куроо, — вы же не хотите, чтобы нас услышали. Цукишима закусывает тыльную сторону ладони. Угол укромный, но это только две стены и густая тень. Если посмотреть налево, можно увидеть танец пламени церковных свечей. Цукишима глаза не открывает. Надеется, что стоит подождать — все исчезнет, окажется очередным сном, что беспокоят его почти каждую ночь. Но прикосновения шероховатых ладоней с каждой секундой становятся все ощутимее. Сутана бесстыдно задрана, язык ласкает член сквозь ткань. Становится холодно, влажно, но каждое касание согревает изнутри, постепенно разгоняя сковавший тело озноб. — Простите, Святой отец, я не могу иначе. Куроо говорит тихо, Цукишима предпочел бы, чтобы он вовсе молчал. Еще бы предпочел… Громкий несдержанный стон отражается от стен, Цукишима судорожно вдыхает и снова впивается в тыльную сторону ладони зубами. Чужой неслышный смех касается кожи, губы — головки. Куроо втягивает член в рот, вылизывает по всей длине, заглатывает почти до основания. Руками сжимает ягодицы, толкая на себя. Цукишиме кажется, что он горит, а пламя это наслаждения или ада — не понимает, не хочет разбираться. Куроо дает передышку, спускается губами по бедру, целует под коленом, ладонями оглаживает бедра. Подхватывает одну ногу и закидывает себе на плечо. Ведет пальцами между ягодиц, слегка царапает ногтем и давит, одновременно накрывая член горячим ртом. Цукишима сжимается вокруг пальца, толкается вперед, кончает, совершенно теряя рассудок и не понимая, что происходит. Разжимает наконец зубы и открывает глаза — все плывет. Взгляд с трудом фокусируется на поднявшемся Куроо. Он улыбается сыто, стирает с подбородка каплю спермы, ведет по пальцу языком. Смотреть на него невыносимо, Цукишима опускает взгляд, натыкается на явно выделяющийся под тканью черных брюк стояк, на пыль на коленях. Куроо берет Цукишиму за руку, губами прижимается к налившемуся красным месту укуса. — Простите, Святой отец, я, кажется, вас испачкал. Цукишима будет молиться сутки напролет. — Простите, Святой отец, ибо я согрешил. Цукишима не слушает дальше, он резко распахивает дверь, нос с носом сталкивается с Куроо. Тот улыбается и тянется губами к губам. А в следующий раз будет молиться еще дольше.