A Nightingale sang in Berkley square

Лето приближалось к своему завершению. Августовские вечера всегда были душными и жаркими, но именно этот был какой-то особенный, по-простому тёплый и свежий. На улицах было непривычно спокойно, люди никуда не спешили, порой даже останавливались, чтобы просто поздороваться и пожелать друг другу удачного дня, словно старые знакомые, хотя до этого могли даже не пересекаться. Вам, пожалуй, было бы сложно найти хоть одного человека, который бы не улыбнулся в ответ на улыбку в этот вечер. Постепенно, то там то тут на небе зажигались первые звёзды, протыкая тёмное полотно над крышами домов, а вместе со светилами за работу принимались и невысокие фонари Сент-Джеймс парка, освещая дорожки, а заодно и полуночных посетителей. Где-то недалеко от озера, сияющего в лунном свете, тихо играла скрипка, и даже случайный прохожий не мог не остановиться на пару минут лишь для того, чтобы послушать незамысловатую мелодию. Безусловно, каждый невольный слушатель считал своим долгом оставить музыканту хотя бы двадцать пенсов. Воздух, наполненный ароматами цветов и горячих сладостей из ближайшего вагончика с надписью «Donuts», заставлял прикрыть глаза и просто вдохнуть полной грудью, а затем выдохнуть, ощущая как приятная усталость и спокойствие расползается по всему телу от самой макушки. Ночь была удивительно тихой и тёплой, романтические натуры могли бы даже назвать её волшебной или невероятной, и были бы совершенно правы, ведь это была первая ночь после неудавшегося конца света. Но последним знать об этом было вовсе не обязательно. В Лондоне существует множество мест, безусловно заслуживающих внимания даже самого искушённого туриста. Прогуливаясь по Сохо, любой бы мог занять себя поиском семи носов, а недалеко от Падингтона совершенно случайно наткнуться на маленькую Венецию. Ну а если бы вы вдруг проголодались, то любой уважающий себя джентльмен непременно посоветовал бы Вам посетить Ритц на пересечении Пикадилли и Беркли-сквер. Но сегодня, к сожалению, вы бы туда уже не попали, ведь буквально четверть часа назад последний столик оказался занят парой ангелов.

***

Ритц всегда закрывался в десять вечера. На памяти его постоянных посетителей не было ни единого дня, когда бы администрация придержала закрытие дольше, чем на полчаса. Но на часах было уже около полуночи, а ресторан работал, словно на дворе стоял полдень. Иначе как чудом это было не назвать. Мраморные колонны, зеркала на стенах, лепнина под потолком, приглушённый свет уже электрических свечей канделябров, отражающийся от начищенного до блеска пола — кто-то даже сравнивал Ритц с Букингемским дворцом. Придти сюда в джинсах и толстовке как минимум не позволял интерьер, а как максимум и вовсе считалось бы дурным тоном. Ресторан, просуществовавший на свете уже чуть больше сотни лет, имел право на соответствующие его возрасту традиции. Часть столиков была уже занята, оставшаяся же ждала посетителей, зарезервировавших себе местечко тут ещё месяц назад. В уголке зала красовался роскошный белый рояль, и ради красивой музыки, согласитесь, можно было бы и подождать. В эту ночь здесь звучал какой-то старый, но при этом уж очень знакомый мотив из пятидесятых. Эта была одна из тех песен, чья мелодия была вам хорошо знакома, но вот слова, как бы вы ни пытались их вспомнить, в памяти отчего-то не всплывали. Недалеко от рояля, в самом удачном с любой точки зрения месте, сидела та самая необычная пара, которая так некстати помешала бы вам сегодня посетить это заведение. И возможно, именно им вы обязаны этой ночью и этому дню, да и вообще всем последующим. Так что, согласитесь, одну ночь можно было бы и простить.

***

— Мне кажется, что нас бы постигла неудача, если бы в глубине души ты не был бы чуточку хорошим, — осторожно произнёс Азирафель. — Если бы ты, в глубине души, не был бы в известной степени сволочью, с которой стоило бы познакомиться поближе, — искренне признался демон. Ангел даже не пытался скрыть, насколько ему польстили слова Кроули. — Твоё здоровье, — Кроули поднял бокал, — За этот мир. — За этот мир, — трепетно повторил за ним Азирафель с лучезарной улыбкой на губах. Они разговаривали о прошлом, о настоящем, совсем немного о будущем. Они разговаривали почти до самого рассвета. Времени для них не существовало. Скорее это время существовало для них. И когда они наконец вышли из ресторана через парадные двери, над крышами невысоких домов уже начинало светать. — Ты сегодня не на Бэнтли? —удивился Азирафель. — Решил повременить. Она ведь уже век мне служит. В прямом смысле, конечно. Всё бывает... Как мы, собственно, успели с тобой убедиться. Кроули пожал плечами, на мгновение задержался взглядом на светлых кудрях, чуть отливающих серебром под первыми лучами солнца, улыбнулся каким-то своим мыслям и снова перевёл взгляд куда-то на крыши, где только-только забрезжил рассвет. — Да, всё бывает, — задумчиво проговорил Азирафель, посмотрел куда-то в небо, а потом перевёл взгляд на Кроули. — Ну, тогда до завтра? — поинтересовался демон. — До завтра. Ангел улыбнулся, а затем неожиданно подался вперёд и осторожно коснулся губами щеки демона. — Доброй ночи, Кроули. Еле уловимое прикосновение, будто солнечный луч, показавшийся после грозы из-за тучи и ослепивший на короткий миг. Демон уже приоткрыл рот, чтобы попрощаться, но слова ...как там говорят? застряли на языке... Осознание пришло достаточно быстро. — Азирафель! Ангел уже спустился с парадной лестницы, но остановился и, не успев оглянуться, почувствовал, как его схватили за руку. — Я не пожелал тебе спокойной ночи, — взволнованно проговорил Кроули. Азирафель поднял глаза на Кроули, когда тот снял очки, медленно наклонился, и прошептав «Спокойной ночи», прижался губами к губам ангела. И в тот момент над Беркли сквер впервые за всё время раздавались трели соловья. Но ангела и демона они совершенно не волновали, также как и тот факт, что ночь подошла к концу и наступило утро. Времени для них не существовало. Зато, кажется, начинало зарождаться что-то куда более существенное. — Это был сон... или это правда? — прошептал Азирафель, когда Кроули мягко отстранился. Демон острожно приподнял его за подбородок, посмотрел прямо в глаза и мягко улыбнулся. — Правда, ангел, правда.