Catch You In My Arms

В голове стоял шум и шторм. Волны разбивались о скалы. Ривай приоткрыл глаза, и тусклый свет от свечи резанул его по глазам. Бо-льно, хрипел внутренний голос, засевший в висках, липко дышал в затылок. Уже вторые сутки у него дико болела голова. С момента их принудительного «поступления» в разведотряд такое бывало часто, тогда помогала чашка крепко заваренного чая, который он притащил с собой в чахлой сумке через плечо – единственное, что у него было с собой, и в которую успешно помещались все его вещи. Надолго они с Фарланом и Изабель где бы то ни было не задерживались, поэтому всё свое носили с собой. Но на днях чай закончился, в увольнение его, как преступника, этот белобрысый мудак Смит отпускать не собирался, правильно делал, что уж там, Ривай отдал ему должное. Он бы рванул куда глаза глядят, да хоть бы и за стены, лишь бы не сидеть в этой клетке, как изнеженная содержанка. Содержанками были довольная всем Изабель и Фарлан, довольствовавшийся тем, что рыжая под его опекой в целости и сохранности, и никто их не разлучил – предатель. Его же сложившаяся ситуация не радовала ни разу – зверь в его мозгу кровожадно пускал когти, истекая кровавой слюной, и вены на его костлявых руках пульсировали похлеще жилы на висках, которая от этой боли должна была вот-вот взорваться. - Слушай, она до сих пор болит? – Фарлан с трудом, но всё же блокировал его удар, и обеспокоенно нахмурился, наконец оторвав взгляд от усмехающейся ему в ответ Изабель. Дыхание Ривая было тяжелым и глубоким, словно он бежал кросс сутки без остановки – он редко уставал от спаррингов один на один, единственным исключение был недавний бой с тем громилой Майком Закариусом, и хоть дыхание его спустя раунд сбилось, как сейчас, но победа над усатым гигантом была одержана. А сейчас… Сейчас что-то было не так. Ривай скривился и ответил на вопрос неплохой подсечкой с разворота, благодаря которой Фарлан пошатнулся и еле устоял на ногах. - Братик? Сходи в медпункт уже наконец и позволь себя осмотреть. Мы переживаем вообще-то, - детский писклявый голосок Изабель пробивался к нему сквозь стук давления в ушах – какая-то девка из команды усача, Рене кажется, уложила ее на лопатки, и та наконец смогла выкроить время на то, чтобы поддакнуть Черчу. И была успешно проигнорирована - уличать Ривая в слабости было сродни самоубийству, и даже для друзей это было слишком. Миг – ну сколько можно тянуть? - электричеством воздух в разрыв. Он молниеносно выпрямился, поднялся на дыбы, согнул ноги в коленях – и, растеряв бдительность Фарлана парой коротких ударов в лицо, которые тот отбил, завершил поединок финальным приземлением костяшек по печени. Они, словно два схватившихся пса, повалились на землю, и хоть Ривай был худосочным, каменные мышцы и острые суставы, навалившиеся на Фарлана сверху, выбили весь воздух из легких к чертям. Второй раунд был завершен. Ну хоть жив остался, и на том спасибо. И что-то… Что-то было не так. Вместо того, чтобы пулей подняться, привычно подавая Фарлану руку, Ривай выгнул спину дугой и медленно сполз с него на землю, дыша загнанно и жмуря глаза с такой силой, с какой пальцы не зарывались в мелкие травинки под ладонями. Что-то было не так – не поднялся даже когда Смит, ублюдок, принудивший их вступить в отряд, проверяя работу новобранцев, остановился в паре метров от его лица, молча сверху вниз рассматривая результат своего эксперимента. Эксперимент смотрел на него с земли, как месяц назад, прижатый к земле медвежьей лапой его подчиненного. Эксперимент смотрел на него в пол-оборота, не разгибая спину по струнке, опасно сверкая зрачками сквозь щелочки волчьих глаз – и это было похоже на дежавю. Ривай осмотрелся по сторонам – Фарлан без слов поднялся с земли и стоял на вытяжку, как десяток других солдат перед своим капитаном, а он лишь глотал вдохи во все легкие, и надменное, выплюнутое под ноги: «Что надо?» возвращалось из горла хрипом, не так это должно было быть. Ирвин Смит не ответил. Ирвин Смит не ответил и был прав. Остановился за его спиной в пустом коридоре – Фарлан и Изабель после душа, занятые друг другом, спешили на обед в общей столовой, и Ривай оторвался от них на пару шагов, чтобы не слышать их болтовни. Стук высоких военных сапог отдался в висках набатом – головная боль доконает его раньше, чем всё это дерьмо. Остановился, не потрудившись обернуться. Но, похоже, Ирвин Смит был слишком умен для этих показательных выступлений, или ему действительно было настолько параллельно – даже на ненависть одного из самых опасных детей подземелья, – голос его звучал глубоко и полно, не дрожа в отсвете настенных факелов: - Слышал, тебя часто мучают головные боли. Правильно? – Ривай напрягся – кончики плеч потянулись вверх, затылок свело холодком. Не нужно поворачиваться к врагу спиной. Смит улыбнулся. И что его, блядь, забавляло? – Меня тоже. Не терпи лишнюю боль – ее в твоей жизни будет еще с головой. Зайди вечером к Ханджи Зоэ из научного отдела, знаешь такую? У нее есть действенное лекарство. Двадцать минут, и боли будто не было. Ривай пренебрежительно обернулся: «Кто ты такой, чтобы раздавать советы?». Но в коридоре уже было пусто – черт возьми, ни тебе поблагодарить, ни нахуй послать. В коридоре пахло сладким картофелем с кухни и накрахмаленной чистотой его рубашки. Заебал. *** Всю ночь он крутился на жестких казенных подушках, не в состоянии уснуть. То ли оттого, что сраный Кенни приучил его спать сидя, то ли оттого, что от боли в висках плясали круги перед глазами, но беспокойным сном он забылся только под утро – там чьи-то холодные мокрые руки хватали его лицо, трясли слабо в ладонях, и от этого головная боль усиливалась, и почему-то не чувствовалось правых пальцев. От слегка подсоленной каши на завтраке его чуть не вывернуло, и к бурде, разведенной сахаром в кастрюле, гордо называемой в стенах этой богодельни чаем, он конечно не притронулся. Изабель под боком о чем-то неустанно трещала, и только Фарлан, тысячи благодарностей, напротив полностью ушел в себя, опустив взгляд в раскрытый блокнот у себя на коленях. Ханджи Зоэ. Какое глупое некрасивое имя. «Знаешь такую?» Еще чего, с чего бы ему знать? Увидел краем глаза на посвящении в разведчики, задержал на миг дольше изучающий взгляд, и дело с концом. Слишком цепкими были на построении эти расширившиеся глаза, глупо округлившийся рот в форме буквы «О» - невинно и потеряно она блуждала по его телу, не пытаясь прочитать мысли или проникнуть в душу, в глазах засел примитивный интерес. И ничего, кроме тупого азарта, не двигало ей, когда она с улыбкой наклонилась к нему, сидящему на земле, и навела на него указательный палец, задавая не касающиеся дела вопросы. Он не дернулся и не отшатнулся – то был не курок, и опасаться такой вопиющей наглости было нечему. А вот возмутиться не мешало. Ближе к обеду боль достигла своего апогея и, припечатав взглядом к стене «какого-то там» Бернера, шестнадцатилетнего мальца, который на досуге неустанно бегал за ней собачкой, он узнал, где ту самую можно найти. Оказалось, она всегда опаздывала на общий завтрак, и в такое время, как правило, крутилась на кухне в поисках чего-то съедобного, Бернер не соврал. Когда он зашел на кухню, Ханджи Зоэ стояла к нему спиной, и острые ее лопатки расслабленно перекатывались в такт движениям, не заподозрив появления постороннего в комнате. На ней были штаны с множеством карманов, куда всегда удобно положить блокнот, карандаш или складной нож, и спортивный утягивающий топ, из чего можно было сделать вывод, что после утренней тренировки она так и не переоделась. Гадость какая. И никакого инстинкта самосохранения, сумасшедшая текучка у них в этом отряде, раз набирают таких. - Эй. В помещение воняло прогорклым маслом и было жарко – свой голос отдался эхом по нервам. Она жарила яйца с колбасой, насвистывая незатейливую песенку под нос – за шкворчанием сковороды до нее не сразу дошел посторонний звук, и когда она удивленно обернулась, опасно отклонившись корпусом назад, он успел пожалеть, что пришел сюда. Что эта цирковая обезьянка может знать о медицине? Что она может с ним сделать? - Ривай, если не ошибаюсь? – и снова. Снова этот отсутствующий взгляд, снова этот округлившийся рот – идеальный точно не для того, чтобы вести умную беседу. Она спохватилась, когда запахло горелым и обернулась уже с обезоруживающей улыбкой. – Слишком долго заправлял кровать и тоже не успел на завтрак? Я тебя здесь раньше не видела. - Слишком не хотел пересекаться с тобой, Четырехглазая, - шутить вздумала. У него с юмором не заладилось с детства. С наглыми очкастыми девками – с этой секунды. - Да? Я очень тронута, что ты поменял свое мнение и решил заглянуть. Что же поменялось? – даже лицом не дрогнула – улыбка эта, как приклеенная; перевернула на тарелку подрумяненную колбасу, довольно обтерла ладони о бедра, сдавленно ругнулась. – Черт, желток застыл! Ебанутая. В мечтах он мысленно развернулся и уже застыл с занесенной над порогом ногой. - Не делай вид, что Ирвин тебя не предупредил. - Заходил еще вчера, - на секунду в ее глазах отобразилось замешательство: «Странный, и как догадался?». – Придет, мол, этот коротышка из новой троицы, попросит что-то от головы, а то на стены уже лезет. - Ну так к чему этот цирк, Очкастая? Ей цирка здесь с головой хватало, думал он, пока она рылась по карманам и искала в шкафчиках чистые стаканы для воды. - Дай угадаю, подсунешь мне сейчас какой-то травяной отвар, по цвету напоминающий ссанину, после которого я еще неделю буду ловить галюны? Так заливисто над его замечаниями еще никто не хохотал, но надо отдать должное, комментировать такое она не рискнула. От жары и чужого пиздежа острая боль отступила и растеклась чугуном по всей черепушке, прибивая мороком к земле. И оставалось только удивиться, когда на стол перед ним приземлился только стакан с водой и протянутая в руке столовая ложка с растолченным в ней белым порошком. Ривай моргнул. - Это что? - Берешь порошок, затем запиваешь водой, двадцать минут, и как рукой снимет, - толковала ему, как ребенку, терпеливо держа ложку на весу, и зачем он на это подписался. Сейчас сдохнет, и действительно, как рукой снимет. Ханджи скептически вздохнула. – Если тебе это о чем-то скажет, то это диацетилморфин – опиоидный наркотик, вызывающий привыкание и состояние эйфории в преувеличенных дозах. Но, к счастью или сожалению, четкую дозу я знаю, поэтому тебе он только снимет боль. Я говорю максимально честно, потому что если ты узнаешь это от кого-то другого, точно подумаешь, что я пыталась тебя убить. Пока он глотал воду жадными глотками, она уже снова напевала какую-то глупость под нос, разливая мимо чашки сладкий кофе, наспех убранные заколками пряди у висков выбивались и вились от жары, но ей было все равно. - И да. Не терпи лишнюю боль – и тогда ее в твоей жизни будет в половину меньше, - Ривай откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда на стол перед ним она поставила дымящуюся неистовым ароматом горячую чашку самого обыкновенного, самого настоящего черного чая. Он медленно прожег ее взглядом. – Не смотри так на меня! Здесь чай водится только у верхушки, а я неплохо общаюсь с Капитаном. Зрачки ее затапливали радужку – Ривай недоверчиво протянул пальцы к кружке. Боль постепенно отступала... *** Горело всё, горчило. Этот запах паленой плоти раздражал слизистую, выедал глаза, и если бы не моросило в лицо мелким дождем, было бы хуже некуда. А так было просто отвратительно, рубашка намертво прилипла к телу, с намокших волос капала вода, и на вкус она была настолько пресной, что в соприкосновении с кожей становилась соленой. Он медленно выжигал в ней пустоши взглядом. Прошло полгода после смерти Фарлана и Изабель – их похоронили вдвоем, и пока они были вместе, он был с той, второй, третьей, - в увольнения его спустя два месяца стали исправно пускать. Неделю он сидел за решеткой в подвале, вперив глаза в каменный пол. Смит заходил к нему через день, спокойным взглядом изучая черные тени под его глазами, стоял безмолвно, периодически толкая сквозь прутья чашку с заваренным чаем, и он не сомневался в том, кто его готовил. Сама она ни разу не спустилась к нему, хотя в обычных буднях ее в его жизни стало больше, чем назойливой Изабель: она переругивалась с ним на поле боя, обменивалась шуточками, сидя за соседним столом в столовой, махала рукой, спеша по коридору под руку с невозмутимым Закариусом или красным Моблитом. Пару раз Ирвин предлалагал ему перевести его из темницы в нормальную казарму, но споткнувшись на полуслове о гробовое молчание, уходил, тихо взмахнув полами плаща. Ему не было интересно. Ему, после смерти Фарлана, было абсолютно неинтересно, кто в дальнейшем составит ему компанию в комнате или в отряде, ему, после смерти Изабель, было все равно, какого цвета волосы у очередной шлюшки, которая повесится на него в этот вечер (только если не рыжие), его не волновало, сколько дней ему еще отведено испытывать боль, которая по диапазону очень отдаленно напоминала мигрень. В этой ситуации, Ирвин оказался прав. И он зауважал его за это больше, чем когда-либо мог ненавидеть. Она сидела в соседней повозке, и взгляд ее, помутневший от влаги, смотрел сквозь него, не моргая, мало отличаясь от тех опьяневших поплывших глазенок, которые изучали его в день знакомства. Это была его первая вылазка после смерти Фарлана и Изабель, и он всё еще помнил, как легко, словно играючи, она летала в сантиметре от земли, опутывая тросами тварь, которая схватила ее напарницу, почти поднеся к раскрытому рту. Боль потери притуплялась, как после дозы того обезболивающего, руки подрагивали от разрядки – все титаны этой битвы были его. Еще одно движение – и он не побрезговал бы зубами рвать их затылки в мясо, копаться руками во внутренностях, по локоть окунать, вырывая позвонки. Еще секунда и он не побрезговал бы вжарить ей по заднице, как сделал только что порядком охмелевший Закариус. Интересно, она бы тоже игриво захихикала в ответ, втихаря пуская ему ногти под кожу на запястье? И чего поперлась за ним, разгоряченная алкоголем, прямо на балкон таверны, куда он вышел, чтобы выветрить из головы всё это дерьмо. До оплеухи всё-таки дошло – она пошатнулась, дура, и чуть не упала, если бы он не подхватил ее подмышки у самой земли, встряхивая так, что почти оторвал носочками от земли. Выдохнул люто, жарко: «Убью сейчас», и от-пу-стил. И отпустило. Она лыбилась, сверкая на звезды хмельными глазами, но не хохотала, и он был признателен, ведь это… Дьявол, так раздражало. - Не убьешь. Была бы титаном – еще бы очень хорошо подумал. Дура помешанная. - Какой в жопу титан, если рядом нечто в сто раз хуже. И тогда уже смеялась, запрокинув голову, и тогда уже он жалел, что решил заговорить, и тогда уже пальцы стискивали худые ее щеки холодно, большой палец спокойно переместился на горло и надавил, пока она не притихла. Он вскинул на нее подбородок надменно, склонил голову набок, мол, что надо? Она зеркально повторила его движение, но взгляд – черт возьми, не менялся, - и потихоньку его начинало это плавить. Да, то был он, ей не привиделось. Когда огромная тяжелая рука летела на нее, она не потрудилась обернуться, и дернулась только когда он больно сбил ее с ног и до хруста в ребрах схватил на лету, уворачиваясь от удара – на их месте в земле осталась дыра размером с голову десятиметрового, а от нее не осталось бы и мокрого места. - Что это на тебя нашло?! – кричала она ему сквозь свист ветра в ушах. - Да ладно, ты решила заговорить со мной? – просвистел он шепотом прямо в опаленное дыханием ухо. - Я ждала. - Чего? - Момента, когда у тебя не будет потребности в утешениях. Я этого не умею. - Когда ты рядом, мне всегда нужны утешения, но ты продолжаешь маячить. Исчезни, пропади ты пропадом, и дай вдохнуть спокойно… В конце концов, что эта цирковая обезьянка может знать об осторожности? Что она сможет с ним сделать? Будет ли ему страшно причинить боль, проявить силу? Переживать по поводу того, что она подумает о нем – о привязанности, о зависимости, о страхе потерять ее? Это можно оставить глупцам. О том, что он хочет – разорвать ее, спустить с нее шкуру, сожрать ее с потрохами, он не стыдится, и для него, быть может, это обычное дело. Сама виновата. По темным коридорам опасно возвращаться одной – ему ничего не стоило сделать ей легкую подсечку и поймать за секунду до падения, буквально распластав ее тельце по стене. Ноги ее рефлекторно скрестились за его поясницей, но стоило ей только вскрикнуть, его зубы поймали ее язык, и она задохнулась, пропустив запасной глоток воздуха. Сама виновата. До подрагивающих коленок напиваться не стоит – она могла бы оказать нехилое сопротивление, но это оказалось так просто, и Ривай хмыкнул, не дождавшись, пока она привыкнет к темноте. На глаза ей опустилась темная повязка, и она успела только схватить его за запястье, прежде чем оказалась перекинута в воздухе на плечо, окончательно теряя свой ориентир. Сама виновата. Не нужно доверять детям подземелий и заваривать им любимый чай – из одежды он оставил на ней только слишком большую ей рубашку, распахнул по бокам, чтобы не мешалась. Обувь разлетелась в разные углы комнаты, штаны ее он сложил и удобно подложил ей под голову, чтобы не набила себе шишку от слишком сильных толчков, чуть не расхохотался в темноту пустого кабинета. Вот это забота, сказка просто. И когда собирал губами дрожь с ее вздрагивающего живота, слышал лишь всхлипы и хихиканье, диву давался – неужели можно упиться до такой степени, чтобы полностью отключить страхи и сопротивление, или она настолько безумна? Богини трех стен, как она живет с этим? И как он жил без этого? С ума сойти. Он укусил ее под коленкой, огладил покрытую мурашками кожу – под ладонью ее кровь толкалась в кончики его пальцев, и никогда он не чувствовал их более наполненными силой, чем сейчас. Ей было тяжело держать ноги на весу, ему ничего не стоило согнуть их в коленях и проверить языком влажные складки – то, что она будет течь, как последняя сучка, он не ожидал, даже уверенный в своих навыках. Раз – и вот он уже не пожалел о том, что под затылком у нее не деревянная столешница. Ханджи коротко вскрикнула и запрокинула голову назад – он любезно помог ей, провезя по столу вверх, с садизмом проводя ладонью по горлу, и она полностью откинулась назад. Нежная кожа от этого движения натянулась на ребрах, соски скрылись в ладонях – одну он положил ей на грудь, вторую она сжала сама, задыхаясь от возбуждения. Он травил ее своим горячим дыханием, и не будь она дурой, давно бы уже нутром почуяла, кто перед ней, но сейчас ему было так все равно и на ее глупость, и на свое разоблачение, что стало почти стыдно. Два - он погрузил в нее пальцы, оба сразу, так, что она чуть не навернулась со стола, и тогда раздраженно развернул ее спиной, усаживая на коленки, – раздражали его все эти изнеженные позы. И черт ее дери – натягивать ее руки и любоваться силуэтом сведенных плеч, трахая ее сзади, было более незабываемо, чем попасть в разведотряд из Подземного города, вкуснее, чем пить хороший чай после помоев, жарче, чем резать жилы титану, упершись подошвами в его шею. Капельки пота блестели на ее спине, она сжимала его с такой силой, что комната крутанулась перед глазами, и стоило ему только прижать пальцы к пульсирующей точке у нее между ног, это отдалось ему троекратным импульсом – Зоэ под ним задрожала, окончательно теряя опору. Ноги ее подкосились, сократились мышцы, больше не желая расслабляться, и он опрокинул ее животом на стол, задирая к верху упругую задницу, ворвался сквозь сопротивление. Насадил с такой скоростью, что почти обжегся – внутри она накалилась до температуры свинца, и он вышел из нее, успевая только навалиться сверху, пачкая поясницу и бедра, отмечая ее, ставя клеймо… А в одном сне чьи-то холодные руки хватали его лицо, трясли слабо в ладонях, и почему-то не чувствовалось правых пальцев… Хм. И вспомнится же бред на пьяную голову… - В голове стоял шум и шторм. Волны разбивались о скалы. Помнишь, Ривай? Это было еще задолго до моря. Это было в тот день, когда ты пришел ко мне тогда. Двадцать минут, и как рукой снимет, помнишь? - Ханджи пачкала руки в его крови, и дрожала, как осиновый лист, доставая голыми руками осколки из его лица – она была мокрой до нитки, а еще… Еще она говорила с ним – и ей впервые было по-настоящему страшно. Он не отвечал. Волны разбивали все ее оскалы...