Just close your eyes, so you can hear

      ― Так, сюда, аккуратней, не споткнись. Не подглядывай, ты обещал!       В темноте, застилающей глаза, он был ведом лишь ее голосом и рукой, что крепко его держала и не отпускала.       ― Опять ты что-то задумала, ― посмеялся он беззлобно, не смея ее ослушаться.       Его жена была той еще авантюристкой и энтузиасткой, не давая ему жить спокойно. Не то, чтобы Габриэль был против, на самом деле. На четвертом десятке лет он чувствовал себя как никогда живым и полным сил, снова воодушевленным и готовым удивлять, и удивляться. Маринетт привнесла в его жизнь так много новых вещей, и именно то, что она была на него так непохожа, не переставляло его удивлять, когда она вот так запросто делала неожиданные для него вещи. Она была совершенно неспокойной, когда дело работы не касалось, и уж конечно не отрывала его от важных дел, но если появлялась возможность, она его «тормошила». Причем необязательно было куда-то его таскать за ручку за компанию.       Так уж повелось, что у молодого поколения стали очень рано появляться проблемы со здоровьем, и Маринетт исключением не стала. Как только заболела спина – к врачу, и после следовать рекомендациям, к которым помимо процедур и обезболивающих, которые использовались недолгое время, прилагались медицинский массаж и лечебная гимнастика. На массаже он сам лично поставил крест уже давно (ну не нравился он ему, вот вообще никакой, как бы сильно мышцы не затекали и не болели), а вот когда она по вечерам расстилала в их спальне свой коврик и делала упражнения, он поглядывал на нее со стороны, поглядывал, да и присоединился, раз, два, а потом пошло-поехало. До того, что коврика в углу теперь стояло два. А спина его беспокоила куда меньше, да и ходить даже было куда легче, будто сбросил несколько лет.       Иногда они развлекались тем, что для обычных людей было повседневным делом. Они готовили по рецептам кухонь народов мира, хотя Маринетт не любила готовить и рада была тому, что ей этим заниматься не приходится, а Габриэль этим делом много лет не занимался. Но просто в один-единственный выходной, где-то в семь утра ей могло ударить в голову, мол, им кто-то подвез очень много вкусных абрикосов из провинции, почему бы не сделать тарт с ними? Габриэль приподнимался на локте, выглядя заинтересованно, и уже через минуту гуглил рецепт французского абрикосового тарта, прикидывая, не остался ли тот хороший коньяк с недавнего званного ужина.       И, конечно, Габриэль не в том был возрасте, чтобы как-то удивлять ее по праздникам, потому что все, чего им в праздник хотелось, – провести немного времени вдвоем и без работы. Да и Маринетт по этому поводу сильно не переживала, потому что они этот момент сразу обговорили. Ему ничего не надо. Да и Маринетт от него – тоже. Розочка в горшочке, подаренная ей на прошлый день рождения, отлично прижилась возле окошка, перекочевав из маленького ведерочка в обиталище побольше и попросторней, обретя под своими листьями какое-то подобие маленького садика для лилипутов. А самодельный скетчбук, который Маринетт подарила ему еще до брака, Габриэль так и не заполнил даже на половину, оставив на видном месте в одном из своих рабочих кабинетов.       Они жили в браке третий год, и их обоих все устраивало.       Мысленно отслеживая их передвижения, Габриэль вычислил, что они оказались посреди гостиной, остановившись почти посреди комнаты. Маринетт была заметно его ниже, поэтому ей пришлось привстать на носочках, чтобы поправить повязку на его глазах.       ― Зачем это все? ― недоумевал он, однако, пока без раздражения, пока еще просто забавляясь этой странностью. Габриэль все еще не мог понять, почему они пришли сюда, зато точно был уверен, что она не придумала ничего глупого, вроде вечеринки-сюрприза или какого-нибудь слайд-шоу с семейными фотографиями.       ― Увидишь. В смысле, нет, ― исправилась она сиюминутно. ― Ну, то есть…       Он услышал, как жена вздохнула, просто принимая мысль о том, что бесполезно пытаться объяснить что-то, чего она не может объяснить словами. Потом она взяла его за локти и потянула вниз, попросив присесть. Габриэль повиновался снова, послушно опустившись на диван и едва на него не упав в процессе. Маринетт крепко и цепко вцепилась в его руки, помогая удержать равновесие. Габриэль частенько забывал, сколько на самом деле силы было в ней, глядя на нее, такую маленькую и ощутимо по-женски хрупкую. Внешность, однако, обманчива.       Она скользнула к его ладоням, бережно обняв их руками и приблизившись.       ― Я немного волнуюсь просто, ― призналась она, трогательно касаясь его волос пальчиками, мягко чиркнув подушечкой у краешка правой брови и уголка глаза. ― Можешь пообещать, что подглядывать не будешь? Хотя бы одну минуту? Обещаю, это не займет много времени, а потом мы точно по расписанию поедем на этот вечер. Ладно?       Ну, пока что они успевали к назначенному времени.       Он вслепую нашел ее руку и поднес к губам.       ― Хорошо, ― пообещал он, целуя сначала в центр ладони, а потом прижавшись к костяшкам, носом уткнувшись в мягкую тонкую кожу кисти.       Она наклонилась ближе, поцеловав его волосы почти с самого лба, так выражая свою благодарность. Потом нехотя отстранилась и отступила прочь. Ее шаги звучали очень громко в абсолютной тишине особняка. Шаг. Еще шаг. Куда-то в сторону окна. Затем стук. Смутно знакомый, что-то отчаянно напоминающий. Стук лакированного дерева. Габриэль напряг слух, невольно чуть зажмурившись и удержавшись от того, чтобы подглядеть. Затем шорох бумаги. И ее тихий вздох, какой она делала перед тем, как войти в комнату, полную важных людей, чтобы отчитаться о проделанной работе.       Габриэль узнал звук, который услышал.       Не мог не узнать.       Он слишком много времени провел за этим роялем в былые годы, чтобы не узнать его звук. Крышку его поднимали нечасто уже много лет, еще даже до того, как Адриан стал достаточно взрослым, чтобы покинуть этот дом.       Это был звук музыки, вроде той, что он включал себе на фон иногда во время работы, чтобы не отвлекали посторонние шумы. Не слишком громко, но достаточно, чтобы не было слышно эхо от шагов или не резало ухо трение грифеля о бумагу. Удары по клавишам, где-то сильные, а где-то слабее, где-то совсем уж фальшивые. Но в целом звучало в общем-то неплохо. Он не мог поверить в то, что слышал. Представляемая картинка не укладывалась в голове.       Ему виделась Маринетт, сидящая за роялем, мягко улыбающаяся, с удовольствием играющая. Ей лишь пару раз удалось уговорить его сыграть, несмотря на отказы Габриэля и его уверения, что он уже и навыки былые успел подрастерять. Руки, однако, помнили, когда он садился за инструмент и играл что-нибудь из классики. Его жена не была любителем инструментальной музыки, но, по ее признанию, всегда восхищалась людьми, которые хоть на чем-то играть умеют, потому что вот ей не дано. Габриэль с ней потом остаток вечера дискуссировал на тему существования таланта, как такового, стоя на том, что тут главнее практика и опыт, пока она доказывала, что для кого-то чей-то пол – это потолочек, выше которого не прыгнешь. Сошлись в итоге на том, что в этом деле главное все же желание заниматься тем или иным делом, а Маринетт им не горела, просто потому что… ну, не лежала к этому душа. Габриэль предлагал ей показать что-нибудь совсем простое, но она отказалась, сводя к шутке о его преподавательских способностях. Он и настаивать не стал.       Не сказать, что то, что сейчас звучало, было таким уж сложным. Но и слишком простой композицию назвать было нельзя. Она была заметно упрощена, но Габриэль ловил знакомый набор аккордов и нот, общие очертания мелодии, которую явно слышал ранее.       Надо сказать, что вот так сидя с закрытыми глазами ему было куда проще различить, где она промахивалась пальцами или не дотягивала, где просто ошибалась, портя звучание, но вместе с тем он ловил ее волнение, попытки удержать себя в руках, старания. Ему представлялось, как множество раз она пробовала, и пробовала, и пробовала снова сыграть один и тот же кусок. И что в такие именно вечера он видел ее угрюмой и странно неразговорчивой, замкнутой, иногда уже спящей, совсем уставшей морально (и, следовательно, физически). Или как она радовалась, когда у нее получалось что-то отдаленно похожее на нужный результат.       Выждав даже куда больше обещанной минуты, когда Маринетт уже сильнее стала сбиваться, он таки снял повязку. Она сидела за инструментом так, что ему четко вырисовывался ее профиль. Кусала губы, хмурилась, на секунду останавливалась. А потом возвращалась снова, уже спокойней. Габриэль не смог сдержать улыбки, глядя на ее мучения, и чуть привстал, чтобы видеть лучше. Ему вспоминалось множество раз, подобных этому. Когда она упрямо продолжала, даже когда видела, что у нее не получается. Когда у них обоих что-то не получалось, и они пытались это исправить. Он вспоминал, как она целовала по утрам его лицо, как игриво брызгалась, когда они принимали вместе ванну или душ, вспоминал, что чувствовал, когда возвратившись домой видел ее здесь, живой, здоровой, такую дорогую и родную.       И он знал, что любит ее, пусть почти никогда не говорил этого словами.       Кое-как Маринетт все же закончила и, пытаясь отдышаться, закрыла крышку. Она по-прежнему не глядела в его сторону, глядя будто бы в собственное отражение в лакированной поверхности инструмента.       ― До этого когда играла, было лучше, ― угрюмо произнесла она, будто в оправдание. Потом кое-как все же выдавила из себя улыбку и глянула на него, будто извинялась за что-то. ― Но я все равно надеюсь, что это было не так уж плохо.       Габриэль подошел к ней, обнял со спины, крепко и ощутимо прижимаясь. Разумеется, это не было самой лучшей игрой, которую он когда-либо слышал в своей жизни, и даже то, что играла это его любимая женщина, этого не исправит. Но в отрыве от этого…       ― Спасибо за такой подарок, Маринетт, ― сказал он искренне, не кривя душой. И хотя местами ему было жалко, что она потратила на это такую ценность, свое собственное время, это все еще трогало его до глубины души.       ― Адриан учил меня последние несколько месяцев, ― призналась она, ― и, я думаю, он поседеет даже раньше, чем ты, ― со смешком закончила она, заставив Габриэля хихикнуть тоже.       Он целовал ее волосы, совершенно забыв о времени, желая продлить этот самый миг. Габриэль чувствовал, как его распирает изнутри теплотой и светом, тем, что, он когда-то думал, осталось далеко в прошлом.       ― Мне же тебя теперь не переплюнуть, ― в шутку упрекнул он ее, не переставая улыбаться. Лицо потихоньку начинало уже болеть, как и тело, но Габриэль не мог перестать.       Жена притерлась затылком к его плечу, тоже наслаждаясь моментом, заметно теперь расслабившись.       ― Ну и не нужно, ― просто ответила она, нехотя вставая и потягиваясь. ― С днем рождения тебя, Габриэль.       Он целовал ее долго, пока не кончился воздух в легких.       ― Спасибо, ― выдохнул он благодарно в чужие губы, так и не открыв глаз, и улыбнулся.       Держа ее лицо в своих руках, он отчетливо слышал громкий стук сердца. Но так и не смог понять, чьего.