Честь честью

Гуро не знает, кто его соулмейт, но точно уверен, что это человек благородный. Дворянин не иначе. И надпись на руке он ни от кого не скрывает. «Дело делом, честь честью» — гласят сложенные в слова буквы. Они все угловатые, резкие с четким наклоном, но, вместе с тем, такие элегантные. Гуро иногда невероятно досадует на то, что не знает, кто этот человек. Такие слова и такой почерк… О, он бы многое отдал, лишь бы узнать его раньше, чем за пару мгновений до смерти. Порой, задумавшись, Яков неосознанно начинает всматриваться в тех, кто его окружает. Вспоминает их почерк, характер… И понимает — не то, все не то. Когда жизнь сталкивает его с Бенкендорфом, Гуро чувствует, что это не случайность. Он даже начинает присматриваться к Александру Христофоровичу. Он человек слова, человек чести. Пишет он резко, немного размашисто и неразборчиво. Яков вглядывается в его руки, силясь заметить, не мелькнет ли из-под белоснежной манжеты слово, написанное его рукой. Но нет, у Александра Бенкендорфа на запястье совсем другое. Гуро узнает об этом случайно, просто не вовремя заглянув в гости. Он застает графа у камина в темной гостиной, с бокалом вина в руках и парой уже пустых бутылок на полу. Положение не позволяет Якову фамильярничать, и он уже начинает извиняться, отходя к двери, но Бенкендорф небрежно отмахивается и предлагает Гуро сесть. Он уже достаточно выпил, чтобы вести задушевные беседы. Тогда Гуро и замечает на его руке выцветшую строчку, выведенную каллиграфическим учительским почерком. «Вы снова расстраиваете меня, Саша. Учите урок». Вот так вот просто. У Якова почему-то перехватывает дыхание. Он впервые задумывается над тем, что его соулмейт тоже погибнет и, скорее всего, у него на руках. О собственной смерти он почему-то не думает. Бинх про своего соулмейта предпочитает не вспоминать. Хватит с него и того, что этот самый соулмейт красивым правильным почерком обещает перед смертью сгноить его в каземате. Стало быть, ничего хорошего Александра впереди не ждет. После ссылки в Диканьку он каждый новый день встречает в напряженном ожидании. Ему совсем не хочется знать, как еще судьба поиздевается над ним, просто он чертовски устал ждать. Приезд столичного следователя вызывает необъяснимую тревогу. Весь его вид словно говорит Бинху: я тебя в грязь так втопчу — не поднимешься. Он со скрытой тревогой вглядывается в непроницаемые темные глаза и гадает — Гуро его соулмейт или же он только посодействует их встрече. В том, что Яков Петрович — фигура не последняя в этой партии, Бинх уверен. И не может не проверить, не прощупать почву. — Девушку? Признаться, не подумали… — Какой пассаж..! Гуро из тех, кто подчиняет. Кто сам устанавливает правила игры. Александр мельком замечает пару строк из его записей. Тот самый изящный почерк. Чувства, испытанные им в этот момент, настолько путанные, что он перестает замечать реальность. — …форович! Бинх встряхивается, интуитивно улавливая обращение. — Что с Вами? — интересуется Гуро чуть насмешливо. — У Вас был такой вид, словно Вы тоже в обморок падать думали. Яков смеется собственной шутке. Гоголь тушуется. Бинх чувствует необъяснимую легкость и равнодушие. — Ничего-с, немного задумался. — О, должно быть, для Вас это редкой сложности операция, — Гуро издевательски улыбается и тут же меняет тему. Бинх предпочитает отмолчаться, покуда его не спрашивают, и только гадает, а знает ли сам Яков Петрович? В Диканьку Гуро едет с легким сердцем. С предварительными материалами дела он ознакомился и уже предвкушает интересное расследование. Чему немало способствует и задание Бенкендорфа, дело предстоит явно непростое… Местный полицмейстер вызывает у него смесь отвращения и любопытства. Ссыльный офицер, разжалованный, но сохранивший гордость. Гуро бы даже не взглянул в его сторону, но всей основной информацией владеет сейчас только он. И Яков не упускает возможности задеть его, с каким-то болезненным вниманием наблюдая за реакцией. Бинх пытается спорить. Не в его характере безропотно соглашаться. Но все попытки тщетны, и Гуро отмечает с затаенным злорадством, как полицмейстер поджимает губы, но подчиняется. Это превращается в увлекательную игру. Яков отпускает в адрес Бинха тончайшие издевки, используя все свое мастерство, и следит, следит… В какой-то момент он и сам замечает, что его интерес к полицмейстеру перешел адекватные пределы, но остановиться уже не может. И, несмотря на это, даже не задумывается о природе своего поведения. Вернее, списывает все на старую привычку. Что поделать, если доводить людей он всегда любил? Впрочем, интерес к мужчинам для Гуро тоже не в новинку. В том, что Бинх интересен ему еще и как мужчина, Яков признается себе не сразу и почти через силу. Когда Гуро погибает в горящем сарае, Александр испытывает шок. Собранный было пазл рассыпается, ставя Бинха в тупик. Но это только сначала. Утром, лежа в постели, он еще раз прокручивает в голове все события прошедшего дня, свои ощущения и домыслы. И получается что-то совсем уж странное. Буквы на руке никуда не делись, слова эти не прозвучали, и что-то подсказывает, что не мог проклятый столичный франт так просто помереть. И Бинх решает для себя, что мертвым Гуро считать пока не будет. Но и говорить о своих подозрениях не спешит. Без Якова как-то даже дышится легче. И Гоголь ведет себя более вменяемо. И Александр позволяет себе с головой окунуться в жизнь реальную, без постоянного, гнетущего ожидания неизвестности. Гуро наблюдает. За метаниями Гоголя в том числе. И почти с сожалением признает, что никаких мук совести не чувствует. Николенька вполне искренне по нем убивается, и это, без сомнения, приятно. А вот Бинх словно на глазах оживает. Яков досадливо морщится. Ему бы хотелось, чтобы объект его симпатии хоть немного сожалел о его «смерти». И когда становится ясно, что без Гуро Александру действительно проще жить, Яков задвигает эти мысли куда подальше, заставляя себя сосредоточится на деле. Но грызущая изнутри досада так и не отпускает. Бинх всегда знал, что от приезжих одни проблемы. И стоило ему на какое-то мгновение поверить, что бывают исключения, как это самое исключение изволило воскресать. На глазах у всей Диканьки. Мать его, Гоголь… Чем обернется это «воскресание», Александр примерно представляет и ночи ждет с содроганием. И тащит Николеньку — чтоб его черти взяли! — в участок, разрываясь между нерациональным порывом уберечь это чудо от непременно взбунтующихся казаков и желанием уберечь собственную шкуру. И понимает, что ни то, ни другое у него не вышло, когда ему в голову прилетает камень, а дверь в участок сносят. Когда его связывают, Александру хочется ругаться и на русском и на родном немецком, но вместо этого он еще пытается как-то вразумить мужиков. Понимая, что бестолку, но все же… А потом воскресать изволит еще один… столичный… слов на него цензурных нет. Настойчивое подозрение не покидает Якова. И смешивается с любопытством. Несмотря на довольно много подмеченных деталей, Александр Бинх все равно остается для Гуро закрытой книгой, интерес к которой возрастает по мере рассматривания обложки. Он требует заметки и протоколы Бинха. По большей части не для того, чтобы искать возможные улики, а для того, чтобы сравнить почерк. И весьма досадует, когда оказывается, что все протоколы ведет Тесак, а некоторое количество пометок, сделанных рукой Бинха, записаны наспех. Почему он не пишет сам, остается еще одной нерешенной загадкой. Где взять ответ на нее, Гуро не знает. Такое интересное поначалу расследование начинает раздражать его, потому что расследовать с необъяснимой силой хочется другое, но… Долг. И Яков мечется между этим долгом и своими запутанными чувствами. Гуро все внимательнее вглядывается в Бинха. Замечает бледность, лучики морщин в уголках глаз и досадует, что нельзя рассмотреть внимательнее сами глаза — Александр Христофорович на Гуро предпочитает не смотреть. И от вопросов про свое прошлое житье-бытье предпочитает уклоняться. Яков знает, что может потребовать ответа на любой свой вопрос, но почему-то не спешит этого делать. Запрос в Петербург давно отправлен, осталось только дождаться, когда ему пришлют все документы о Бинхе, но хотелось бы, чтоб Александр сам рассказал. Кому как не Гуро знать, что официальная версия часто расходиться с реальными событиями. А еще ему очень хочется дознаться, что с соулмейтом Бинха. Александр едва не скрипит зубами — так сильно нервирует внимание столичного чёрта. В том, что это не просто интерес, Бинх уже не сомневается. Слишком много стало личных вопросов, слишком пристальными стали взгляды. Но он не хочет говорить о прошлом, тем более с этим человеком. С человеком, который предназначен ему судьбой, и с которым у них нет ни единого шанса. И остается только гадать: знает ли уже Гуро или только строит предположения. В какой-то момент Александр устает от недомолвок. Яков степенно расхаживает по участку перед столом Бинха и под запись Тесака перечисляет бумаги, которые ему понадобились на сей раз. — …и списки всех, кто въезжал и выезжал из Диканьки в год… Бинх особо не вслушивается, листая с Николай Василичем другие записи. Один из листов выпадает из объемной папки, и Александр тянется за ним. Рукав слегка задирается, обнажая только самый краешек яркой черной надписи. Бинх выпрямляется и чувствует взгляд в упор. Гуро смотрит едва ли не кровожадно и тут же без запинки вставляет: — Фразу на вашей руке. Тесак осекается, Гоголь вскидывает голову, а Яков Петрович как ни в чем не бывало продолжает свой список. Бинх некоторое время смотрит в окно, а потом негромко произносит: — Сгною в каземате заживо. Повисает пауза. Писари недоуменно переглядываются, не уловив, к чему это было сказано. А Гуро замирает на месте. Александр возвращается к расследованию, упорно делая вид, что ничего не случилось. Писать ему эту фразу он не собирается. Яков отмечает возникшее напряжение, но поделать ничего не может. Остается только побыстрее спровадить посторонних. И когда за писарями закрывается дверь, они остаются в участке одни. Что делать дальше, он тоже отчаянно не может придумать. Бинх с напускным спокойствием смотрит в окно и помогать не намерен. Как будто не о нем сейчас шла речь. И Гуро выдает первое более-менее разумное на его взгляд решение: выпить. Александр хмыкает, но встает и ведет Якова к себе в хату — в участке горилку он конечно же не держит. Гуро не смотрит дом, не разглядывает комнату. Садится, куда ему предлагают и наблюдает, как Бинх ставит на стол самогон и нехитрую закуску. Пьют они молча. И никого не смущает, что сейчас середина дня. По мере убывания жидкости в бутылке завязывается и бестолковая беседа — о лошадях, об оружии, о фехтовании… За окном темнеет. Темы заканчиваются. Гуро со стыдом признается себе, что боится. Боится лезть в личное, боится признаться себе, что вот он, тот, кого так долго искал. И он уходит. Салютует стопкой, натянуто улыбаясь, и уходит. На улице смеркается и снова пасмурно. Яков невольно задается вопросом, бывает ли в этой серой деревеньке солнце? И остается стоять на крыльце, пока совсем не стемнеет. Смотрит, как зажигаются окна в хатах, смотрит на окна дома Бинха. И тихо возвращается внутрь. Там темно. В столовой, где они сидели, давно убрано и никого нет. Якова слегка ведет от непривычной горилки. Наверное поэтому он наугад бродит по комнатам — конечно же не от того, что ему хочется снова увидеть Александра — пока не замечает отблеск света. Это спальня. Желтой керосиновой лампы не хватает на всю комнату, и из темноты оказываются выхвачены угол кровати, стол и фигура Бинха. Он стоит спиной к двери, но Яков ловит его уставший взгляд в зеркале напротив. Никто из них не удивлен. Гуро подходит ближе и касается рукой голых плеч — Александр раздет по пояс — ведет ладонью ниже, до поясницы, рассматривая его спину. Обычную мужскую спину, не слишком широкие плечи, без стальных мускулов как у атлетов, без обвисших складок как у раздобревших на довольствии чиновников. Пальцы недвусмысленно замирают у края брюк. — Может лучше девушку, Яков Петрович? — хрипло усмехается Бинх. — Лучше Вас, Александр Христофорович, лучше Вас… — Гуро не находит сил язвить и стоит почти вплотную, глядя в глаза отражению. Бинх медленно качает головой и отстраняется. — Не в этот раз. И Яков принимает такой ответ, покидая полицмейстерский дом и твердо решая вернуться сюда снова. Но снова не получается. Потому что на следующий день начинается охота на ведьм. Все идет кувырком, все просто идет к черту. И вчерашних зыбких минут хрупкой полупьяной связи не хватает на… Выстрел. В Лизоньку Данишевскую. У Гуро срывает тормоза — его задание, его многолетний труд, летят псу под хвост. Он едва не рычит, готовый броситься на Бинха с кулаками. Останавливает статус и, пожалуй, выдержка. Но она не мешает плеваться ядом. И Гуро чеканит каждое слово, ловя какое-то извращенное удовольствие от чужого унижения и своей вседозволенности. Но Бинх не тушуется под его взглядом. И это злит еще сильнее. — Дело делом, честь честью, — едко выплевывает Александр. У Гуро перед глазами встает алая пелена бешенства. — Сгною в каземате заживо! И Гоголь снимает со своей ведьмы ошейник. То, что происходит дальше, Яков предпочел бы не помнить, вот только память странная штука… Все происходит слишком быстро. В такие моменты некогда думать и анализировать — нужно действовать. И слабое осознание приходит уже после. Оскорбленный резкими словами Гоголь выходит прочь из разоренного зала. А Яков, поддавшись порыву, подходит к Бинху… К телу Бинха. Рука замирает в паре сантиметров от рукава, и Гуро практически заставляет себя прикоснуться. На запястье его почерком выведена та самая фраза. Еще не утратившая цвет, но словно слегка посеревшая. Яков Петрович не дает себе времени обдумать это. Мысли настигают его уже в экипаже. Непрошеные мысли человека, пережившего слишком много. На ум приходят воспоминания о том единственном вечере, когда между ними возникло хрупкое перемирие. И ему хочется сделать вид, что все случившееся — сон, хочется закатать рукав и убедиться, что надпись по-прежнему яркая, резкая. Но напротив сидит улыбающаяся ведьма, и остается только держать лицо и молиться, чтобы дорога быстрее закончилась. Суета Петербурга дает Гуро пару часов передышки — пока он сдает Марию с рук на руки и отвечает на дежурные вопросы. Но стоит Якову оказаться дома, как виски сдавливает будто тисками. Он стоит на пороге большого, пустого и темного зала, а затем резко разворачивается на каблуках и почти выбегает во двор, на ходу приказывая не распрягать лошадей. На столе остается лежать нетронутой папка бумаг. Он не замечает огней ночного Петербурга, не замечает лепета дворецкого, что г-н Бенкендорф не ждет гостей. Он просто проходит в ту же самую гостиную с потухшим камином, где, он точно знает, найдет графа. Фамильярность наедине ему давно позволена. Александр Христофорович поднимает от книги удивленный взгляд. А Гуро может только отчаянно улыбаться в ответ, не в силах объяснить того, что сплелось в причудливый клубок где-то под сердцем. Яков скидывает пальто и стаскивает жилет, не заботясь, куда швырнет вещи, и обессиленно падает в кресло. Бенкендорф молчит несколько минут, затем откладывает книгу и подходит. Чуть сжимает плечо, подбадривая, а потом осторожно приподнимает рукав рубашки. Тихий понимающий вздох нарушает тишину. — Как хоть звали? Гуро переводит на него темный взгляд, осмысливая вопрос. — Как тебя, — и начинает смеяться, уронив лицо в ладони, пока смех не перерастает в задушенный всхлип. Яков резко замолкает, вскидывает сухие глаза на холодный камин. На верхней полке часы и статуэтки. А в голове каша из обрывков слов, образов и того, что могло бы быть, но не случилось. И его собственная гневная фраза «Сгною в каземате заживо!»