Ничего и никогда.

Каждый из вас встречал в жизни человека, который был всем, будто бы заплатка для вашей разодранной души. Этот человек не делал ничего особенного, можно сказать, просто существовал, но был для вас всем. Мин Юнги. Этот парень был таким обычным, какими бывают все остальные люди на планете. Никто из вас не стремиться узнать или залезть в душу незнакомцу, потому что он обычный прохожий, он вам никто. Юнги был не тем. Он был таким отстраненным и мрачным, не любил разговаривать или что-то рассказывать о себе, но всегда давал дельные советы. Этот парень никогда не показывал свою привязанность ко мне, а я упорно пытался ее найти, пока не понял, что провально. Я был тогда единственным человеком, кто мог переступить порог его дома в свои девять. По словам матери, он был моим далеким троюродным дядей, но, как по мне, она специально так сказала, чтобы я не боялся его. Мне приходилось приходить к нему раз через раз, чтобы отсидеть, потому что моя мать уходила на работу, а девать меня было некуда. Сначала он молчал, писал что-то своим тонким карандашом в ежедневнике, отбрасывал в сторону и закуривал. Нормальный бы человек хотя бы ушел из комнаты или открыл окно, чтобы ребенок не дышал. У Юнги была всего одна комната и окна закрыты наглухо, перечеркнуты черной краской в виде креста. Я тогда не понимал, зачем ему такая отстраненность от мира. Все, что у него было это сигареты, рояль и листки с нотами. Непонятными для меня нотами. А, еще старый диван, заваленный книгами и блокнотами с текстами. Рояль его стоял по середине комнаты, как нечто важное и незаменимое. Он был таким пыльным, будто бы он никогда его в своей жизни не открывал. Кстати, мне он не разрешал к нему подходить. Многие люди не могут разглядеть нечто ценное в обычных вещах. Юнги мог. Это был обычный вечер воскресенья, когда моя мать наспех отдала меня Мину, а сама умчалась на подработку. Все детство я будто рос не у нее, а у Юна, который совсем не принимал плату от нее за то, что сидит со мной. По его рассказам, которые он стал мне доверять уже в одиннадцать, ему приходилось тайно работать доставщиком пиццы в маленьком кафе, чтобы прокормить себя. Казалось, что и сейчас он работает, ведь, на что же он покупает себе сигареты и рамен, которым он изредка угощал меня. Погода сегодня была дождливая, слышался гром на пределами квартиры, но посмотреть в окно я не мог, уже тогда Шуга заколотил их, еще более отстраняясь от этого мира. Он тогда был уже привязан ко мне, но не показывал этого. Я любил его слушать, любил смотреть, как он выкуривает по две пачки сигарет в день и как пишет что-то, зачеркивает, а потом комкает и выбрасывает. Однажды он доверил мне свой текст, чтобы я посмотрел и оценил. Тогда я не знал, что он тайно пишет песни для себя, я думал, он работает. «у меня еще длинный путь впереди, но почему же я топчусь на одном месте? я кричу от разочарования, а в ответ лишь эхо. я верю, что завтрашний день будет отличаться от сегодняшнего. я надеюсь.» Я чувствовал его эмоции через буквы, которые он не показывал никогда. Я чувствовал, но не до конца понимал, о чем идет речь. Мне пришлось лишь улыбнуться и кивнуть в знак того, что зашло. В пятнадцать лет, когда я уже не нуждался в том, чтобы со мной сидели, я сам прибегал к нему, стучался в дверь, дрожал от страха, что Мин больше не откроет, но он открывал. Без эмоций впускал, садился на диван и продолжал писать. В тот день я смог на школьном спектакле выучить пару аккорд, которые мог с легкостью сыграть, и, когда старший заснул с текстом на груди, я тихо открыл тяжелую крышку рояля и заиграл. Позже Юн рассказывал, что не спал тогда, а слушал, как я снова и снова начинал играть с начала, потому что сбивался. Тогда то я и увидел его первую улыбку. Квартира Юнги с каждым годом становилась мрачнее, будто бы стены с каждой секундой сужались и давили, я не мог этого не замечать. Каждый день я жертвовал обедом и ужином, чтобы прибежать к старшему и научиться играть что-то новое. Рояль уже перестал быть таким пыльным, мне приходилось каждый день его протирать, ибо я считал его даже для себя важным. Я любил следить за его пальцами, как они ловко гладят по клавишам, создавая мелодию. Я любил слушать его тихий рэп низким прокуренным голосом, который отдавался эхом по комнате. Я, кажется, любил его самого. Я привык есть недоваренный рамен вместе с ним у холодной стены, привык к мелодиям, без которых не мог жить и привык к его присутствию. Без которого не смог бы прожить и дня. Когда я полностью освоил игру на рояле, я сказал Мину, что хочу играть на гитаре. Принес ему свою новенькую и попросил сыграть, так как, по его словам, раньше он и на ней играл. Когда он начал меня учить, я разбивал свои пальцы в кровь от непривычки, постоянно неправильно держал инструмент, а он тихо злился, показывая, как правильно. В свои семнадцать мне казалось, что я дошел до самой глубины его души, узнал полностью. Но правда была в том, что я знал лишь только то, что давал знать Юнги. Однажды, он не открыл мне дверь, когда я снова стучался и стоял в нетерпении. Я не верил, что такое когда-то могло произойти, поэтому стучался, кажется, часа три. Он так и не открыл. Но мне не пришлось сдаваться, я ходил к нему на протяжении трех дней и стучался бесконечно, пока он вскоре мне не открыл. По нему было видно, что он подавлен, а длинные рукава толстовки, кажется, скрывали шрамы от порезов. Я прошел внутрь. Раньше мне это место казалось таким родным, я приходил сюда, когда мне было и весело и хорошо, но сейчас мне было здесь некомфортно. Когда я осмотрелся, то понял, что обстановка уже не та. Нет тех разбросанных карт у заколоченного окна, нет всех этих собранных в хаотичную кучу листков. Рояль стоял в углу. Позже он мне рассказал, что его песни не приняли и что он не сможет сделать свой первый альбом. Тогда, на его день рождения мне пришлось принести ему самодельный альбом его песен и попросить поставить автограф. Он рассмеялся. Мы провели с ним тот вечер вместе, кушая лапшу и создавая странную мелодию. Тогда, закончив свою игру, он кротко поцеловал меня в губы и отвернулся, будто бы этого никогда не должно было произойти. Я слишком любил его. «где я иду? я иду здесь и там, но возвращаюсь всегда сюда. да, я когда-нибудь дойду, но есть ли выход из этого лабиринта?» Мои интересы поменялись к восемнадцати, когда я пошел на тхэквондо. Каждый вечер я показывал Мину то, как умею драться и однажды завалил его на пол, обнимая. Поменялось все. Только вот, любовь к музыке и к Юнги неизменна. Мин никогда не принимал то, что привязался ко мне. Даже, если он отрицал этот факт, то он каждый раз ждал меня после занятий у себя, чтобы заняться музыкой. Но в тот вечер я не пришел. Он ждал, лежа на своем диване и даже пытался перекурить, но отбрасывал эту идею, потому что знал, что я всегда против этого. Раздался звонок. Чонгука сбила машина. Тогда уже у Шуги все перевернулось. Он, кажется, навсегда закрывает рояль, когда Гук не возвращается даже через пять дней. У него был адрес и номер палаты, но он бы никогда не пришел к нему. Вдруг такой палаты не существует. Все, что делал Юнги на протяжении недели, это сидел на диване, перечитывал текст неудачной песни Гука и умирал несколько раз внутри себя. Будто бы не Чонгука, а его сбивает машина. Только вот машина не одна. Их бесконечное количество и они сбивают блондина каждый раз. Юнги ненавидел себя, стал ненавидеть все эти написанные песни своей же рукой. Он стал ненавидеть эту чертову квартиру. Парень переводит взгляд на стоящую в углу гитару, понимая, что больше никто на ней никогда не сыграет. Шатаясь, он встает с дивана, берет ее в руки и тащит по полу, а затем с размаху разбивает ее о рояль. Несправедливо. Сев обратно, он берет в руки зажигалку, чтобы закурить, но затем видит стопку листов с нотами. Отвратительно. Если Чонгук не может жить на этой планете вместе с ним, то почему эти песни должны существовать? Он поджигает уголок одного листа и кидает его в кучку, которая моментально начинает возгораться больше и больше. Если даже и песни погибают здесь и сейчас, то и Юнги погибнет вместе с ними. Чонгука машина сбила не сильно. Он случайно после занятий выбежал на дорогу и водитель просто не успел. Он отделался лишь глубокой царапиной в районе плеча, а когда рана начала заживать, то он сразу же отправился к Мину. Постучав в его дверь, он понял, что тот снова не открывает, поэтому продолжал усиленно тарабанить. Но, когда до него дошел запах дыма, то он сразу же побежал на улицу. Он знал, что его окна забиты досками, но он знал, что окна существуют. Взобравшись на мусорный бак, он кулаком пробил стекло. Ему было достаточно тридцать секунд, чтобы разломать эти доски и проникнуть внутрь. Было уже поздно. Юнги лежал на своем диване, а вокруг был огонь. К двери просто не подступить, а в окно запихивать парня бесполезно. Это ловушка. Чон медленно подходит к дивану и берет парня за руку, ложась рядом с ним. Он не мог знать, жив ли он или надышался уже, но Гук был рад, что умирает рядом с ним. Рад, что последнее, что он увидит, это его лицо. «где бы ты сейчас ни был, ты просто взял перерыв. не сдавайся, ты сможешь. не уходи очень далеко, мое завтра. мое завтра, не исчезай.»