Я не люблю тебя.

Я не люблю тебя, нет. Сейчас ты в отключке — снова напился, снова без сознания. Это единственное твоё состояние, когда я могу безнаказанно приблизиться к тебе и коснуться тебя. Я уже привыкла быть предметом декора — вот и сейчас мои колени служат подушкой твоей голове. Главное, успеть опустить тебя и отскочить, как только ты начнёшь просыпаться — иначе мне не поздоровится. Конечно, мне приятна боль, приносимая тобой, но многие мои раны всё ещё не зажили и мне хотелось бы восстановиться хоть немного… Чтобы потом ты снова мог ломать меня — как морально, так и физически. Ты без сознания подозрительно долго. А что, если ты уже очнулся, но лишь притворяешься, что нет? Тогда… Тогда мне надо сейчас же уйти. Я пытаюсь аккуратно опустить твою голову на пол, чтобы потом отскочить, но… — Что я говорил про касания? Раздражённый, грубый голос. Ты хватаешь меня за руки, потом поднимаешься и поворачиваешься, отчего я оказываюсь с вывернутыми руками, сидя в очень неудобном положении. Нахмурившись, ты сильнее выворачиваешь мне руки и я корчусь, чувствуя, как натягиваются сухожилия и напрягаются мышцы. Потом ты резко перехватываешь обе мои руки одной своей, а вторую сжимаешь в кулак и бьёшь меня по лицу. Потом ещё раз и ещё. Попадаешь в висок и я чувствую, как в глазах резко темнеет, а в ушах начинает звенеть. Потом бьёшь снова, уже по шее и, отпуская мои руки, позволяешь мне упасть. Поднимаешься. Подходишь, и я чувствую два сильных удара ногой по животу. Секунду ничего не происходит, только я, сжавшись в клубок, пытаюсь стереть кровь, тонкой струйкой текущую изо рта. Ты присаживашься и хватаешь меня за горло — так жёстко, что я не могу дышать. Поднимаешь мою голову на уровень чуть ниже твоей и недовольно повторяешь вопрос: — Что я говорил про прикосновения? Я молчу. Нет разницы — если я отвечу, ты разозлишься, если ничего не скажу — тоже. Любой бы на моём месте сейчас вцепился в твои руки, пытаясь облегчить себе дыхание, но я знаю, что касаться тебя запрещено. — Ещё раз посмеешь коснуться меня — башку откручу, как курице. Поняла? Злобно рычишь, приблизив своё лицо к моему. Я, как могу, наклоняю голову и закрываю глаза в знак согласия. Ты морщишься и саркастично протягиваешь, сильнее сдавливая мне горло: — А в слух сказать не соизволите? Горло сжато так, что я не могу даже дышать, в глазах темно, а в ушах звенит. Однако, несмотря на острую нехватку воздуха, я, большим усилием воли, всё же выдавливаю из себя: — Да, я… поняла… тебя… Фыркаешь и небрежно, но сильно бросаешь меня на пол. Потом поднимаешься на ноги. — Я не позволял переходить на «ты». Но чего ещё ждать от полудохлой придурошной… Выходишь из комнаты, сильно хлопнув дверью. Я сажусь, не желая пачкать пол своей кровью. В глазах потихоньку начинает проясняться. И всё же, несмотря на всю боль, мне это нравится. Нравится чувствовать крепкий, грубый хват твоих рук на моей шее. Нравится чувствовать боль, что приносишь ты. Нравится, как ты ломаешь меня. Оскорбления, наносимые тобой. Гораздо большим наказанием для меня было бы полное игнорирование с твоей стороны. Я не люблю тебя. Я зависима.