Когда клоун смоет грим

      Хосок окидывает счастливым взглядом людей вокруг и поглубже втягивает носом дурманящие запахи праздника. Как же он обожает это всем сердцем! Парень пускается в пляс, присоединяясь к уличным танцорам, чем изрядно веселит публику абсолютно разных возрастов.       Чон совсем не попадает в такт, но искренне пытается копировать незамысловатые движения, которые проделывают танцоры, а потом всё же спотыкается и чуть было не летит на землю, но его ловит довольная таким весельем толпа и стряхивает с его одежды невидимую пыль. Танец заканчивается и танцоры аплодируют друг другу и рыжеволосому парню тоже, а Чон, картинно поклонившись, направляется дальше в поисках тех развлечений, которые он ещё не успел попробовать.       И пускай все вокруг твердят ему, что он уже взрослый и пора бы оставить все ребяческие забавы позади (особенно для такой солидной профессии, как хирург), но парень лишь беззлобно отмахивается и продолжает заниматься тем, что ему нравится, а конкретно: вызывать на лице других улыбку. Хосок через года пронёс с собой веру в лучшее и какой-то лучезарный оптимизм. Он по прежнему оставался лучшим другом малышей со двора, которым на выходных раздавал различные сладости; стабильно каждый день выходил в обеденный перерыв и кормил бездомных животных, которые чувствовали заботу и постоянно ошивались возле больницы; всегда был очень внимательным и угождал всем с подарками; и не упускал возможности посетить различные карнавальные шествия и праздники. Сначала он оправдывался тем, что, если постоянно будет ходить с кислой и серьёзной миной, как этого требует от него профессия, то просто сойдёт с ума, а потом и вовсе перестал что-либо доказывать и начал жить в своё удовольствие.       У Хосока огромный список различных «люблю когда…», который всегда пополняется и не менее огромное желание оберегать кого-то. Пока его нерастраченная нежность выливается только на пса Рикки, которого он же и подобрал возле своей больницы. Но Хосок не отчаивается, времени ведь уйма и совсем неважно, что многие порой косо смотрят и шепчутся за спиной. Главное ведь сегодня и сейчас.       Он покупает у обветренного оспой мальчишки сладкую вату, незаметно подсовывает тому червонец и идёт дальше. Из каждой лавки здесь выглядывают уличные торговцы едой, экзотическими сладостями, мягкими игрушками, талисманами и амулетами, и приветливо машут врачу рукой, что-то спрашивая про здоровье, зазывая на чай и просто здороваясь. Хосок умудряется отвечать абсолютно всем, сам справляется о здоровье его знакомых, обещает обязательно заскочить после закрытия, чтобы непременно поболтать обо всём и чувствует очень приятное тепло, что разливается по всей груди.       Мир, в котором он живёт и, которым окружил себя — сказка, красивая идиллия, где нет места грусти, печали и слезам. Все, кто находится в поле его зрения или просто рядом, обезоружены и не имеют права быть унылыми, хотя бы потому, что Хосок сразу при первых таких симптомах подлетал и, как в кокон, закутывал теплом и заботой. Возможно, это неправильный подход, ведь всем иногда нужно грустить или плакать, но Чон не хотел признавать этого и верил, что любую болячку можно вылечить уже одной улыбкой. Странная религия, которой он жил оттолкнула от молодого человека многих друзей и, как бы это иронично не звучало, постоянно находясь в окружении кого-то, он, однако, часто чувствовал себя одиноким. Может поэтому он так отчаянно добивался от других людей радости и улыбок. Пусть и не ему, но просто так, чтобы посмотреть, насладиться и зарядиться теплом, словно изголодавшийся по любви осиротевший ребёнок.       Чон ловит последнюю мысль за ниточку, привязывает в голове, чтобы не улетела и решает завтра наведаться в детский дом со знакомой группой волонтёров. Вот где больше всего нужны яркие улыбки и тёплый смех.       Задумавшись об этом он случайно налетает на другого человека и роняет сладкую вату. Как в замедленной съёмке он смотрит как розовое облачко медленно летит на землю, а потом его подхватывает чья-то рука в неуместно огромной плюшевой перчатке. Хосок удивлённо смотрит вперёд и видит разукрашенного клоуна, чей белый с красным рот комично складывается в букву «О». Стоящая позади него толпа детишек тут же подхватывает его мимику и сопровождает характерным звуком.       Хосок благодарно принимает из рук актёра свою вату и провожает того взглядом. В детстве Чон просто обожал клоунов и в 7 лет на вопрос: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» серьёзно отвечал — клоуном. Может в какой-то мере его желание и осуществилось, потому что последняя его девушка так и бросила ему это слово через плечо, прежде чем навсегда уйти от него, но парень не злился. Может потому, что в душе и сам понимал это, хотя и никогда не соглашался с таким заявлением.       Клоун быстро возвращается к ребяткам и, якобы споткнувшись, тут же расстилается перед их ногами всё с тем же озадаченным лицом и размалёванным ртом, который снова расползся в букву «О». Дети тут же визгливо смеются и начинают передразнивать его, сопровождая всё это звуками и улюлюканьем. Самые смелые малыши помогают тому встать и актёр забавно чешет голову с ярко-оранжевым париком на ней. Клоун о чём-то задумывается, а затем лезет в карман своего цветастого комбинезона. Заинтригованные дети придвигаются поближе и смотрят на него во все глаза.       Хосок наблюдает за этой картиной с яркой улыбкой. Сколько труда, наверное, стоит быть клоуном, ведь нужно уметь быть смешным постоянно. Но детей значительно легче рассмешить, чем взрослых. С ними даже говорить не надо, только падай на банановой кожуре, надувай шарики и делай из них фигурки. Чон напоследок машет этому актёру, который тут же отзывается в ответ и театрально чихает так, что нос-мячик тут же слетает с громким писком, от чего дети снова приходят в восторг и заливаются смехом.       Хосок на всех парах летит к огромному колесу обозрения, которое заприметил ещё на входе в парк и перекатывает этот детский смех в душе, как кот перекатывает любимый бумажный шарик. Всё-таки нет ничего лучше, чем такие людные места, после посещения которых хирург долго чувствовал это волшебное тепло в груди и ощущение того, словно он вовсе и не один.

***

      Хосок выходит из лавки с восточными сладостями и удивляется как же быстро потемнело небо. Наручные часы показывают всего восемь вечера, а язык до сих пор саднит от вкусностей, которыми парня угощал его давний знакомый. На душе тепло и сладко, прямо как и в желудке, и Чон решает недолго прогуляться по вечернему парку, который пестрит разными огоньками.       В девять закрытие, поэтому уже многие владельцы скрылись в своих помещениях, в ожидании поглядывая на время, и не зазывают любопытных посетителей предлагая им различные товары. Чон бредёт мимо полупустых аттракционов, где остались лишь редкие парочки или старички, которым не спалось и думает. Скоро парк закроется и все эти люди разбредутся по домам к своим семьям увлечённо рассказывая о том, что успели наторговать и как прошёл день; или примут душ, переоденутся и отправятся гулять на всю ночь со своими друзьями, чтобы завтра с утра уже занять своё положенное место среди этих разноцветных тентов и шатров; или откупорят бутылочку не горького пенного, чтобы включить новости и вместо них, как это всегда водится, слушать жужжание ласковой жены, которая пытается уложить неугомонных детей спать. У всех у них, должно быть, такая яркая и счастливая жизнь, пускай даже если они не совсем понимают этого и не умеют ценить. Укол зависти жалит прямо в сердце хирурга и тот слегка меланхолично улыбается сам себе. Ладно, в конце концов у него ведь тоже есть Рикки, который ждёт его возвращения и, с которым тоже вполне можно было поваляться на диване и почесать того за ухом, пока пёс не уснёт.       Чон за этими мыслями не заметил, как забрёл в отдаленную часть парка, где стоит уже закрытый, но ещё не погасший разноцветный шатёр, надпись на котором гордо сообщает: «Цирк». Хосок знает, что ловить ему тут точного нечего, но ноги всё равно зачем-то несут в обход, где по идее должен находиться запасной выход и не ошибается. Здесь еле теплится свет, который излучает маленький уличный фонарь, что вбит прямо в землю, но всё же ещё что-то можно различить.       Хосок уже было хочет подойти поближе, не то, чтобы он собирался проникнуть внутрь Цирка, но почему-то отчаянно хотелось заглянуть туда, где он проводил каждое лето своего детства, но замечает тёмный силуэт за коробками, сваленными в хаотичном порядке, и нерешительно останавливается. Вскоре глаза привыкают к полумраку, который здесь укоренился, кажется, даже в дневное время, и узнает эту тень — клоун. Тот самый актёр, который поймал его вату и, который выступал перед детьми. Но нынешний его образ никак не вязался в голове Хосока по сравнению с тем, кого он видел в обед.       Весь грим уже смыт с его лица и открывает хирургу взор на лик молодого паренька, который едва ли старше самого Чона. Уголки его губ опущены вниз, словно запечатаны скорбной печатью намертво, а кончик, только что зажженной сигареты, спрятался во рту. Да и вообще парень без этого грима выглядит как-то уж слишком потрёпанным жизнью, что дополняет его цветастый комбинезон клоуна, который он не успел снять и объёмный парик, который кажется теперь совсем не к месту. На его ногах вместо несуразных клоунских ботинок надеты чёрные не по размеру шлёпки, которые открывают вид на длинные худые пальцы ног. Лямочка его комбинезона сползла с правого плеча, актёр зажимает сигарету зубами и возвращает беглянку на место. А потом поднимает глаза и только сейчас замечает незнакомого гостя, что стоит буквально в паре метров от него.       Хосок чувствует как мурашки бегут по его рукам, когда этот парень поднимает на него свой взгляд и Чону совсем неожиданно хочется плакать, потому что грустно становится ужасно. Словно на минуту заглянул в приоткрытую душу, которую этот актёр по рассеянности забыл закрыть, и увидел то, что не следовало. Клоун однако не замечает этой странной перемены в настроении его незнакомого гостя и молча затягивается сигаретой, видимо, ожидая уже хоть каких-нибудь слов. — О, сахарная голова, — наконец-то вспоминает актёр, где видел этого парня, но видя непонимание в глазах напротив, вздыхает и напоминает снова. — Ну я же поймал твою сахарную вату.       Чон мычит вроде бы даже что-то членораздельное и думает уже, что пора уходить, а то больно задержался он тут, да и закрытие уже через тридцать минут, но что-то его останавливает. Как заколдованный он делает шаг вперёд к этому парнишке и зачем-то тянет руку. — Чон Хосок, приятно познакомиться.       Актёр смотрит на него с явным недоумением, но уже ничему не удивляется. В конце концов в его окружении хватает всяких чудиков и пожимает его руку в ответ. — Ага, Мин Юнги.       Рука у Юнги грубоватая, словно он пережил самую холодную зиму, и шершавая, а ещё как-то трогательно маленькая и худая. У Хосока начинает кружиться голова от новых впечатлений и он как-то резко присаживается на брошенный рядом ящик, краем глаза замечая взгляд на себе. — Эй, ты чего? Воды у меня нет, откачивать не буду.       Чон слабо улыбается в ответ и почему-то неожиданно понимает, что сил идти завтра на работу, да и вообще ближайшие пару дней — нет никаких. Почему-то очень хочется, чтобы этот парнишка сел рядом и поболтать по душам, хотя бы просто почувствовать плечом тепло другого человека. И вроде бы Хосок совсем не был прилипалой или очень тактильным человеком, но чувствовал в глубине души, что так просто надо. — И давно ты так работаешь? — всё же осмеливается спросить хоть что-то хирург.       Юнги смеривает его странным нечитаемым взглядом, бросает выкуренную сигарету и втаптывает в землю большим шлёпанцем. Этот Хосок и правда чудик какой-то, чуднее его знакомых будет. — Каждое лето помогаю тётке, которая работает управляющей в парке. Не то чтобы я очень люблю детей и выглядеть глупым, особенно в тридцатиградусную жару в этом убогом костюме, но студент вряд ли откажется от лишних денег. Да и оставаться дома, гнить и слушать вечное нытьё этой старухи, что я вырос тем ещё отбросом, как-то не хочется.       На последних словах Юнги словно задумывается, а не сболтнул ли он лишнего, но потом поводит плечами, мол не больно то и хотелось, и срывает с головы парик, который совсем забыл снять.       Хосок уже который раз за день замирает со странным ощущением в груди. Хирург окидывает любопытным взглядом макушку пацана перед ним и расплывается в какой-то слишком уж счастливой улыбке. Больно уж его волосы похожи на сахарную вату.       Парень замечает этот взгляд, которым одарил его голову новый знакомый и понимает по своему, в миг мрачнея. Ещё только от него не хватало упрёков на тему угробленных волос и что это совсем некрасиво. Мин как-то весь нахохливается и бросает грубее, чем хотелось бы: — А ты то сам кем будешь?       Хосок снова улыбается на эти его слова, будто бы совсем не замечая их грубость. И правда, совсем мальчишка ведь ещё. Чон призывно хлопает рядом с собой и совершенно неожиданно для Юнги выдаёт о себе всё подноготную. Рассказывает о том, как упал в детстве с качели и как у него остался шрам на затылке; о том, как обожал в детстве цирк и серьёзно хотел стать клоуном; о том, что не любил манную кашу и пил только одну газировку, а сейчас ему приходится следить за здоровьем, как никому другому, потому что всё же хирург; о первом друге; о первом поцелуе и о том, как они разбежались уже через неделю; о том, что дома его ждёт Рикки и без него к еде, насыпанной с горкой в миску, никогда не притронется; о том, что все друзья разбегались сразу же, как только замечали в нём эти порывы заботиться обо всём, что движется; ну и конечно же немного о том, что чувствует себя одиноким куда бы он ни пошёл.       Юнги слушает долго и не перебивает, и удивляется тому, что ему вообще-то и правда интересно. У Хосока достаточно яркая жизнь и работа, но не смотря на всё это он тоже чувствует себя одиноко, прямо как и Мин.       Центральные часы в парке неожиданно гремят и начинают громко бить девять раз. Хосок поспешно вскакивает и на всякий случай сверяется с наручными часами. Время пролетело так незаметно! Юнги снова как-то нахохливается и совершенно не понимает к чему вообще была вся эта беседа. Парнишка скомкано бросает Чону «Пока» и медленно бредёт к шатру. Надо переодеться и вообще уже давно пора возвращаться домой, а то его тётка просто все мозги вынесет. Но уходить почему-то ужасно не хочется и на душе снова тоскливо пусто, как и до встречи с этим чудиком. Юнги ни за что не признается себе, но ему очень понравилось сидеть рядом с этим человеком, который хоть и старше его на пять лет, но понимает как никто другой. Мину хотелось бы подольше посидеть так рядышком, плечом к плечу, чтобы чувствовать тепло и думать, что все эти интересные истории он проживает тоже.       Юнги не успевает скрыться в так ненавистном ему шатре, но слышит громкий топот позади себя и обернувшись, сталкивается нос к носу со смущённым Хосоком, чьи уши заметно покраснели. Чон неловко мнётся, что-то бормочет и вообще выглядит до трогательного мило и смешно, но наконец-то решается, отдаёт Мину бумажку с какими-то цифрами и торопливо бурчит: — Завтра я не работаю, поэтому, если ты не против, то я хотел бы поужинать с тобой в кафе неподалёку. Там продаётся самый вкусный банановый пирог и я бы очень хотел, чтобы ты его попробовал.       Юнги тупо смотрит то на протянутую руку с номером телефона, то на парня, а потом совершенно неожиданно для себя расплывается в счастливой улыбке. — Это что, свидание?       Хосок находит в себе силы кивнуть в ответ, смущённо целует того в щёку и убегает, как последний мальчишка, обернувшись на ходу и чуть не упав. А Юнги стоит около шатра где-то ещё минут пять, чувствуя как его щёки сводит от того, что он непривычно долго улыбается и в этот момент ощущает себя самым счастливым не клоуном, но человеком на свете.