Под твоей кожей

Вергилий мечется в агонии. Его кожа горит, его плоть горит, его внутренности горят в адском огне, и прикосновения прохладных рук кажутся ему не больше, чем галлюцинацией взбудораженного сознания. Губы, что целуют его покрытые синяками плечи, исполосованную плетьми спину, испещренную отметинами грубых пальцев шею; тяжелое дыхание, что щекочет затылок; сорванный шепот, что проникает в уши, но ни на секунду не задерживается в памяти, — Вергилий не знает, что с ним происходит; не верит, что подобная ласка может быть дарована ему в награду; не пытается расслабиться, ведь дальше его опять ждет боль. Вергилий больше не кричит и даже не стонет. Израненное тело не успевает заживать, он может лишь бессильно висеть в горячих пульсирующих путах, будто сотканных из самой тьмы. — Вергилий! Чей голос взывает к нему так истово и пронзительно? Вергилий с трудом раскрывает глаза и видит напротив лицо Данте. Но нет, спустя пару мгновений мираж рассыпается, и на месте Данте оказывается кто-то другой, безумно на него похожий. — Вергилий. — Прочь... — сумбурная речь Вергилия звучит не громче шепота, но кажется, что слова разрывают его горло на части. — Прочь, демон. Вергилий закрывает глаза и тонет в пустоте столь вязкой и густой, что дыхание напрочь перехватывает. Ему не важно, кто держит его за сломанные руки, баюкая, как дитя; его не заботят поцелуи, обжигающие скулы и обескровленные губы; он не пытается бороться, когда его уносят прочь, — Вергилий хочет лишь забвения и мести. Но, увы, он не получает ни того, ни другого.