Подлинная история одной любви

Семьдесят две секунды прошло, утонуло в комнатной тишине и в моих сведённых к переносице бровях, осело на кончиках небрежно отброшенных за спину волос и на ногтевой пластине, постукивающей по письменному столу — чёрт разберёт: хаотично или в ритме, но первое всё же скорее будет. — Давно же ты здесь не появлялся, — ещё секунды две, не более, и ровно столько же на вдох-выдох, будто раздражённый — так, чтобы скромно примостившегося на дальнем краю кровати хватило на провинившуюся улыбку и один-единственный взгляд из-под ореола светлых ресниц, по-отечески ласковый даже. — Ладно, — деланно небрежно отмахиваюсь ответной улыбкой — пусть видит, что рада, что в открытую, и с прежней тёплой детской привязанностью. — Что пишем сегодня? — Историю одной любви, — его ответ на самую малость опережает мой вопрос — готовился. — Твоей? — И моей тоже, — он вновь улыбается, но эта улыбка предназначена единственно его же мыслям, сокровенная в некоторой мере, она не подлежит ни единому описанию. — Так ведь уже. — Не то, всё не то, — с жаром отвечает он, — а в этот раз история подлинная, веришь? Восемь секунд молчания. Я смотрю на его начищенные сапоги, на пособие по немецкому, серебристую коробочку туалетной воды, на пустую жёлтую кружку, наконец, вздыхаю. — Отчего не верить? Он довольно кивает и снимает фуражку, пока я, вооружившись листами, ручкой и учебником всемирной истории, усаживаюсь на кровать, вытягивая одну ногу — так, чтобы в случае чего можно было пнуть его в бок; к согнутой в колене второй приставляю учебник. — Начинай. — Наша с Сашей первая встреча состоялась после собрания тысяча девятьсот тридцать третьего, когда я вышел из Лиги Наций. Тогда я был молод, слишком молод — пятнадцатилетний мальчишка, вчерашнее настроение толпы, желание взять реванш. Саше же уже было тридцать пять, и в качестве государства он существовал с октябрьской революции семнадцатого. Чем тогда я был в сравнении с ним? Да и не только с ним, со всеми прочими странами? Так — ещё один сопляк — сегодня есть, а завтра нет, и поминай, как звали. Но не об этом, может, в другой раз… В нашу первую встречу Саша был совсем другим, не тем, кто после запомнился миру, не тем даже, кого знаешь ты. Тридцать третий и тридцать четвёртый были годами его расцвета, и он в самом деле цвёл, молодой, крепкий, красивый и такой… Притягательный? Не знаю, как сказать точнее, знаю только, что меня тянуло к нему, точно магнитом, или, вернее, как мотылька на свет. Пусть мне было всего пятнадцать, и я мало смыслил в жизни, но всё же сразу, с первого взгляда, с первой мимолётной мысли я понял, что влюблён. Сейчас мы знаем, насколько крепко и безумно, но тогда, в свои пятнадцать, я не имел ни малейшего представления о том, что эта любовь сделает со мной, чем я стану. Итак, я увидел его. Мы были одни в коридоре, и я не мог двинуться, всё смотрел на него и смотрел. Зато Саша двигался, вернее, шёл ко мне, и улыбался так непринуждённо, так просто, будто сейчас, приблизившись, положит свою широкую мужицкую ладонь на моё хлипкое плечо, легко встряхнёт и по-советски поприветствует: «Здравствуйте, товарищ!». Так оно почти и было, а после начались репрессии, и Саша… Впрочем, никто больше его так не называл, даже «товарищ» не добавляли. Теперь это был Александр Алексеевич, и все как-то разом запомнили его именно таким: суровым, жестоким, хмурым и с каждым годом всё более впадающим в апатию — один лишь я помнил того самого Сашу, в которого влюбился в тридцать третьем. Эта история могла быть приторно-романтичной, до зубного скрежета, если бы мне всегда было пятнадцать, и любовь моя оставалась бы по-детски наивной, чего, сама знаешь, не произошло. Да и могло ли? Думаю, нет, причём, категоричное, ведь я был рождён идеей отмщения и стал Третьим Рейхом — отлажено работающей машиной убийств, конвейером смерти, если можно. Тогда это нравилось мне, не на шутку будоражило юношеский разум, и я начал стремительно меняться, став на кривую дорожку и ещё не подозревая, что нам с Сашей — совсем не по пути. Знаешь, здесь могла бы быть смешная или не очень шутка про коммунизм, но вставь её сама, когда будешь печатать, ладно? Хорошо, тогда продолжу, пожалуй. Мои перемены не были неожиданностью — все задолго до их начала знали, чем это кончится и, как им казалось, в любой момент могли повернуть руль в ту сторону, в какую потребуется. Как бы не так. Я снова отхожу от темы? Позволь, но ведь должна же быть предыстория. Как ты стала бы смотреть чудный спектакль, не имей театр сцены? Именно, что никак, поэтому не перебивай, пожалуйста, да и у меня не так много времени — запланировали с Сашей небольшую поездку, как вернёмся, может быть, расскажу. Так вот, характер мой резко переменился, и вырос я рано. Любовь моя, разумеется, выросла вместе со мной и больше не была столь же непосредственна, как прежде — теперь к романтике прибавилось желание, и грёзы мои стали несколько иного рода. Сны, где мы с Сашей мило беседуем, пьём крепкий кофе и прячемся от жары в беседке близ озера, совсем скоро сменились снами иного содержания. Мы разжигались плотскими страстями, брали друг друга до бессилия, пили страсть и похоть до дна, но и это не продлилось слишком долго — пришли новые сны. Они были мрачными, полными извращений, но, просыпаясь, я ещё долго не мог унять всё разрастающегося пожара внизу живота и дрочил, дрочил — так, что на брюках после расплывались мокрые следы всё сочащейся смазки. Так я начал движение к новой любви. Мне стало мало трепетных вздохов и зыбкой нежности — я захотел заполучить Александра полностью, то есть, не завладеть даже, а, скорее, поглотить. Верил ли Саша в нашу дружбу при подписании договора о границах? Нет, конечно, ведь моя пылкая влюблённость не была секретом — для него уж точно, — да и проницательности Саше никогда было не занимать. Помню, однажды, хотел его поцеловать — незаметно так, будто случайно, — но он догадался об этом намерении, кажется, даже раньше, чем я успел подумать, и ходил я потом с ссадиной на скуле недели две, такие дела! Не знаю даже, всё так сумбурно получается… Начинаю рассказывать, и столько всего вспоминается, что того и гляди потеряю суть. — Так я напомню, что уж, — усмехаюсь, постукивая колпачком ручки по учебнику. — Продолжай, я записываю. — Не думаю, что рассказ о моих довоенных поползновениях к Саше выйдет интересным, да и не было ещё ничего — так, лишь в моих снах да мыслях. Пропустим это? — Как пожелаешь. — Тогда продолжу с начала нашей войны. Это было открытой демонстрацией моих истинных намерений, и в первом же приграничном сражении я взял Сашу силой. Мы были пыльными, грязными, все в крови и порохе, но всё казалось мне таким незначительным, ведь я наконец добрался до своего лакомого кусочка и теперь мог вгрызться в него со всей жадностью, какую копил в прежние годы влюблённости. Итак, я взял его силой, грубо и жадно, не заботясь ни о чём. Тело Саши оказалось даже соблазнительнее, чем я представлял в своих самых лучших фантазиях, и, как какой-нибудь мальчишка в самом разгаре пубертатного периода, я кончил в брюки от одного лишь его вида. Никогда бы не подумал, что такое вообще может произойти со мной, но тогда я был, точно животное: лизал, кусал, метил, а после… Трахал в каком-то совершенно бешеном ритме, и всё никак не мог насытиться ощущениями, не мог поверить в реальность происходящего, уцепиться — тем более. Я тонул. Тонул в Саше, в море любви к нему. Я выиграл первое сражение, но я его и проиграл — наедине с Александром, моим Сашей, совсем недалеко от брошенных в пыли тел падших солдат, когда заполнял его своим семенем, когда терзал его неподатливые губы и умирал, воскресал, снова умирал. Мне было так мало… И хотелось ещё, больше, намного больше. После всех тех лет, что я молчаливо любил и преклонялся, половой связи было недостаточно, нужна была связь более крепкая — духовная. Увы, но обрести её довелось далеко не сразу, лишь после смерти Александра как Советского Союза, когда мы с ним наконец вновь воссоединились спустя множество лет, минувших с окончания Второй Мировой. После своей смерти я продолжал ждать лишь его и знал, что непременно дождусь; знал, что он любит меня ничуть не меньше. Дождался. Саша пришёл ко мне, снизошёл благодатью всех богов, и… Сегодня мы в Баварию, на выходные. Привезти тебе пиво? — Ты неисправим, — улыбаюсь я и легко толкаю его ногой под рёбра, — да и знаешь же, что не пью. Решил всё-таки оборвать свою историю, раз зубы заговариваешь? — Не то чтобы, — с деланной кротостью улыбается он, поднимаясь на ноги. — Не успеваю рассказать всё, как есть. Я вообще собирался только заскочить, сказать, что мы с Сашей будем в Мюнхене пару дней, а там, как пойдёт. — А подлинная история одной любви? — Не знаю, просто захотелось. Всё тут. Он подходит к карте мира и лепит на Германию один из стикеров с моего письменного стола, выводя что-то своим крупным витиеватым почерком. — Мне пора. — Да, до встречи, — и снова не могу сдержать тёплой улыбки, глядя на него. — Спасибо— — Не за что. До встречи. Дитрих надевает фуражку, шутливо отдаёт честь и после, конечно, уходит, как обычно введя меня в крайней степени смятение. — Подлинная история одной любви, да? Я устало откидываю голову на подушку и улыбаюсь своим мыслям, а ещё — ярко-жёлтому стикеру: «Oh deutsche Würste!».