На дне морской синевы

Антон никогда не мечтал о «прекрасной» университетской жизни. Когда он узнал о том, что его зачислили, он только глубоко вздохнул и мысленно поблагодарил всех, кого только можно, потому что тот факт, что теперь он не просто абитуриент, а настоящий студент одного из московских университетов, радовал чуть ли не до сорванного от крика горла. Нынешние студенты говорили, что многое будет «нудным» и «ненужным», и Антон это понял сразу, но он надеялся, что у него, может, получится познакомиться с какими-нибудь классными ребятами и провести с ними много-много времени. Возможно, что так и получится. Испытания начинаются с самого приезда. Сперва Антон чуть не потерял паспорт и нужные для заселения документы в бездонном рюкзаке, успел переволноваться до такой степени, что переживающие ребята, стоящие с ним в одной очереди, и то не могли встать в сравнение с покрывшимися влагой ладонями Антона и его взмокшим лбом. Затем ему удалось простоять в коридоре перед заселением несколько часов, за которые у него затекли ноги, а голову начало клонить в сон. В общем, все начинается до того хорошо, что к семи часам Антон еле-еле заползает в свою новую каморку — комнату, исправляет он себя, — а затем бросает на кровать сумки и рюкзак. Когда створка прикрывается с негромким щелчком, Антон прикрывает глаза и дает себе продышаться и сгорбить спину от усталости. Он думает, что надо разобрать сумки, чтобы они не валялись, как старые мешки, на кровати, но не может даже двинуться: только вслушивается в собственное дыхание и приглушенные голоса за дверью. Проходит несколько секунд — и Антон открывает глаза. Несмотря на вновь ударившую в голову сонливость, Антон осматривает встроенные ящики рабочего стола, думая, где и как он разложит свое воронежское добро, пустые полки и тумбочку, стоящую около кровати. Примерно на пятой минуте нахождения в этой комнате Антон понимает, что можно бы и сумки разобрать, а потом лечь и заснуть долгим и поистине студенческим сном. Он как раз достает из сумки трусы, когда дверь осторожно открывается и в комнату заходит парень — его сосед, если судить по количеству вещей и нахмуренному лицу. Антон садится на кровать и убирает стопку трусов — прячет их за собой. По каким-то своим причинам. — Привет, — говорит он и давит улыбку. — Я твой сосед, видимо. Ему улыбаются в ответ. Антон выдыхает. Какой милашка. — Арсений. — Антоха. А глаза-то какие. Антон приоткрывает рот, но тут же захлопывает его, стоит Арсению от него отвернуться и положить — не бросить! — сумки с вещами на кровать. Невыносимо красивый, — проносится у Антона в голове легкая мысль, и он тут же кивает сам себе. — М-м… — срывается с губ Антона, и он замирает, пытаясь побыстрее сгенерировать про себя какую-нибудь фразу, чтобы Арсений не подумал, что его сосед — чокнутый. На него кидают вопросительный взгляд. — У тебя… красивая сумка. Антон как в беспамятстве указывает пальцем на обычную спортивную сумку красного цвета, чувствуя себя неимоверным дураком. Не прошло и пары минут, а он уже опозорился по полной — можно еще рассказать, что бабушка передала ему из деревни трусы с начесом, но Антон только опускает взгляд и сверлит им собственные колени. А затем слышит мягкий смех. И тут же вскидывает голову. Наверняка Арсений кто-то больший, чем просто милашка. Он смотрит на него с улыбкой, и Антон не замечает, как начинает улыбаться сам — до того сильно, что мышцы лица чуть ли не трескаются. — Мне однозначно повезло с соседом. Примерно на двенадцатой минуте нахождения в этой комнате, когда Антон уже убирает трусы на полку, спрятав те, что с начесом, под самый низ, он сидит, пялится на Арсения, аккуратно убирающего вещи на вешалку, и понимает, что попал. Причем по полной.

***

Следующим утром Антон встает раньше Арсения — самого милого соседа на всем белом свете, с глупой улыбкой думает он, — и уходит исследовать длинные коридоры-лабиринты, надеясь найти кухню, потому что вчера он до нее так и не дошел. В голове все еще стоит образ сидящего на кровати Арсения, который, чуть сгорбившись, чем-то занимается в телефоне и иногда кидает короткие взгляды на него, Антона, медленно сходящего с ума. Несмотря на постепенно разлагающиеся остатки здравого смысла в голове, Антон успевает познакомиться с некоторыми ребятами, выпить кипятка — он не виноват, что забыл чай в комнате, — а также узнать, что за фрукт их комендант. Довольно продуктивное утро, признается себе Антон, когда возвращается в комнату и тут же зависает — прямо со слюной на губах, потому что не успел закрыть рот. Арсений оборачивается на него: — Доброе утро, — и так и душит этой улыбкой. Он стоит в одних джинсах, практически идеально обтягивающих его длинные ноги. Даже не практически — просто идеально. Антон тоже был высоким, даже выше Арсения, но его ноги и в половину не выглядели так же прекрасно. Наверно, издалека они напоминали два самостоятельно вышагивающих шеста. Образ милашки-Арсения рассыпается в голове так же, как разбивается стекло, когда его бросаешь со всей силы в стену. Антон закрывает рот, когда начинает осознавать, что выглядит как полоумный болван. — Доброе, — говорит он и облизывает губы синхронно с тем, как его сердце отчего-то начинает долбить стуком по ребрам. — Там… Ты пойдешь сегодня куда-нибудь? — Да нет. Надо с вещами разобраться. А что? Ох, ничего. Конечно, ничего. Только… Антон сглатывает. Мог бы Арсений поскорее одеться? Антон, безусловно, не против, если тот будет щеголять без футболки, но… на его и без того обиженной психике это точно скажется, и смотреть на Арсения спокойно он не сможет. Мысль, что Антон его даже не знает толком, он отметает примерно с такой скоростью, как сегодня пытался охладить язык после кипятка. — Дождь обещали. Сегодня и завтра. — Уже нашел синоптиков? Антон улыбается и качает головой. Арсений ему действительно нравился — если можно делать такие выводы буквально на втором разговоре, конечно, — и даже не во внешности дело, нет. Антон, конечно, тормоз тот еще, может залипнуть и несколько раз теперь умереть внутри только от одного вида Арсения, но его улыбки и «мне повезло с соседом» сделали свое дело — Антон потихоньку начинает улетать куда-то далеко-далеко. Арсений смотрит на него еще немного, а может, и дольше, Антон не считает, только чувствует его взгляд на себе, пока неловко застилает кровать. Затем Арсений отворачивается и вздыхает. Антон пытается понять значение этого вздоха: либо Арсений уже устал от него, либо… а других причин и нет. По-нормальному он никогда не мог. К сожалению, черт возьми. Антон ни разу за всю свою долгую и тяжелую жизнь не мог начать знакомство с каким-то человеком нормально: будь то новенький в классе или бабка в магазине, вдруг узнавшая в нем внука тетки Ленки (не его бабушки, причем). И этот раз — не исключение. Снова. Покрутившись на языке и пару раз задев десны, слова вырываются сами: — Я тебе не нравлюсь, да? — спрашивает Антон, а после бьет себя ладонью по коленке и тут же исправляется: — Имею в виду… я достал тебя, да? Хожу и всякую ерунду постоянно несу. Арсений изумленно смотрит на него. Вроде даже искренне удивившись. — Нет, почему же. Ты нравишься мне. Антон смотрит Арсению в глаза, которые от серых туч за окном и падающих оттуда теней выглядят темнее и хватают дыхание в несколько сотен раз сильнее. Мысли крутятся в голове, сталкиваются друг с другом и вновь бьются об стенки черепа, заставляя Антона вновь неловко кусать губы и нелепо улыбаться, мол, да, я понял-принял. Арсений Антону нравится. Очень нравится. И если в какой-то момент Антон думает, что это изменится, когда Арсений наденет футболку, то когда тот натягивает на себя еще и свитер, все это рушится, как города в некоторых американских фильмах — так же масштабно, громко и практически без пафоса.

***

— Знаешь, что я думаю? — тихо начинает говорить Арсений, когда Антон уже зарывается в одеяло и просто смотрит в потолок в ожидании чуда — сна. Но теперь его внимание полностью отдается Арсению, который, подложив ладонь под щеку, с каким-то легким интересом смотрит на него. Или у Антона галлюцинации. — Я еще сразу пытался понять, кого ты мне напоминаешь. Вампира. У Антона вырывается неконтролируемый хрип. Или смешок. Он приподнимается и находит в темноте улыбчивого Арсения. Их взгляды пересекаются, и у Антона отказывает сердце. Во мраке все интимнее. Даже слова о вампирах и предсмертные хрипы Антона. — Вампира? Уж скорее ты. Темные волосы, бледное лицо, кровожадный вид. — Чего-о? — Арсений подскакивает на постели, и Антон вслед за ним — и они так и пялятся друг на друга. — Откуда у меня кровожадный вид? — Тогда с чего ты взял, что я — вампир? — Я такого не говорил. Я имел в виду, что ты на него похож. И правда. Антон приподнимает брови, и его лицо невольно вытягивается от понимания, насколько эта ситуация странная — они оба смотрят в темноту, называют друг друга вампирами, а один из них вообще практически влюбился в другого. У Антона в голове мысленно рассмеялись и похлопали зрители, которые обычно улюлюкают за кадром ситкома. К счастью и здравию Антона, Арсений находится в обычной черной футболке, поэтому Антон может спокойно рассматривать его лицо и шею, не боясь умереть. Конечно, в темноте довольно тяжело увидеть хотя бы что-то, кроме размытого силуэта, а особенно с плохим зрением, но Антон старается — и выходит у него довольно неплохо. — Просто ты мне в самом начале таким угрюмым показался. Как старикашка-призрак сидел на кровати и раскладывал вещицы свои, боясь будто, что их кто-нибудь да украдет, — признается Арсений, и Антон вновь не сдерживает смешок, одновременно с этим наслаждаясь этим тихим голосом. Красиво. Красивый. — Не хватало еще бубнежа под нос. — А потом? Антон задерживает дыхание. Он надеется, что Арсений все еще не видит в нем призрака деда. Или деда-призрака. Он не уловил. Арсений будто специально делает паузу, медленно выдыхает и говорит: — Ну… Ты кажешься мне интересным. — Может, ты еще кого-то поинтереснее увидишь, узнаешь, — выдает первое, что пришло в голову, Антон и прикусывает себе язык. Просто чтоб знал, как говорить такие вещи человеку, который явно поймет, что скрывается за этими словами. Ревность. Вот же идиотизм! Антон Арсения знает-то всего-ничего, а уже успел его приревновать. Причем не просто на словах: сердце будто порезали чем-то остро-наточенным. — Не говори так, — произносит он. Антон слышит в его голосе твердость и что-то еще. Понять он так и не может, потому что Арсений тут же продолжает: — Мы же теперь навеки-вечные здесь. Два вампира в старой комнате московского общежития. Довольно прозаично, не находишь? Антон улыбается, несмотря на то, что Арсений его навряд ли видит. Они оба-то так и не смогли друг друга рассмотреть, потому что все перекрывали тени, расстояние между кроватями и ночь. Но Антон мысленно отмечает тот факт, что он, кажется, интересен Арсению. Может, сердце Антона все-таки не зря разрывает ему грудную клетку. По крайней мере на это он надеется.

***

В сентябре Антон забывает, что такое спокойствие. Он гоняется между этажами, постоянно пытается узнать что-то о преподавателях, надеется перехватить хотя бы что-то всухомятку на паре по высшей математике, а вечером сваливается без сил, и только его тяжелые, редкие вдохи и выдохи помогают понять, что он все еще жив. Одно все-таки остается стабильным — и это Арсений. Его присутствие в жизни Антона. Они не общаются много, лишь иногда — ночью, когда один все еще сидит за столом и пытается собрать себя в кучу перед дедлайнами, а другой — валяется в кровати, надеясь не умереть в эти часы от стресса. А это ведь только сентябрь. Возможно, Антон все утрирует. Но Арсений же тоже устает. И спит мало. И ест мало. Антону это не нравится, но он боится как-то об этом говорить — может, Арсению так комфортнее, но в августе, когда они познакомились, он особо как-то не акцентировал внимание на режиме и питании Арсения потому, что проблем-то и не было. Когда-нибудь он с ним об этом поговорит. За этот долгий и тяжелый месяц Антон успевает не только подтянуть знания по таким наукам, как пропущенный дедлайн, недочитанная книга и сгоревшая еда, но и понять, что то, что он чувствует к Арсению, — не такая уж и шутка, как он полагал раньше. Теперь сердце екает не только тогда, когда тот без футболки. Оно екает примерно тысячу раз, стоит только Арсению подойти ближе, чем на метр, или улыбнуться. Просто-блин-улыбнуться. Антон все еще не мечтает о шикарной университетской жизни, но сентябрь напоследок делает ему сюрприз — проливает над городом дождь как раз в тот момент, когда он идет от своего корпуса до остановки, чтобы вернуться в общежитие. За эти короткие мгновения счастья Антон успевает промокнуть с ног до головы; от мысли, что хлюпать водой в обуви до комнаты ему еще долго, хочется застрелиться, но Антон держится. Арсений, когда Антон, страшный, как мокрый, грязный котяра, открывает дверь и врывается в теплое и уютное «гнездышко», созданное им и Арсением, подскакивает с кровати — наверно, он пытался подремать, поэтому Антон тут же начинает себя винить — и пытается стянуть с него старую тонкую ветровку. — Я думал, ты умеешь погоду предсказывать, — с улыбкой говорит Арсений, и Антон смотрит на него. Хочется в нем раствориться. Согреться в этом тепле, горящем где-то на дне его глаз. — Сегодня надо мной решили прикольнуться, — хрипло произносит Антон, как со стороны наблюдая, как Арсений пытается повесить его ветровку на трубу под окном. Почему он такой, господи. Антон его не вывозит — ни головой, ни сердцем. — Чай хочешь? Я могу попросить тебе еще одно одеяло. — Да успокойся, я же не умираю. Арсений хмурится и в этот момент выглядит до того очаровательно со своей взъерошенной челкой, легким недоумением в глазах и приоткрытыми губами, что Антон не выдерживает и тянется к нему пальцами, сидя на кровати, в то время как Арсений уже располагается на своей. Он опускает взгляд на его ладонь, хмурится еще сильнее, и Антон успевает досчитать до трех, когда чувствует шершавость чужой кожи — Арсений тоже тянется к нему рукой. Между их кроватями около полутора метров, у Антона все еще оседает на плечах осенняя зябкость, а Арсений все никак не может остыть и перестать волноваться из-за такой мелочи — ну промок и промок, даже Антон уже не переживает. Только сердце отчего-то не может успокоиться — стучит все громче и громче, едва ли гром на улице может этот звук перекрыть. Тук. Тук. Арсений обхватывает его большой палец своими и гладит от основания — к ногтю. Антон как завороженный наблюдает за этими действиями, лишь иногда поднимая взгляд на его сосредоточенное лицо. Внизу живота скручивается что-то горячее и обжигает колотящееся сердце, которое будто бы замирает на долгий-долгий момент. И Антон уже ничего не может сделать. Указательным пальцем Арсений ведет по внешней стороне ладони Антона, кидает на него осторожный взгляд голубых глаз, вновь приобретающих тот невероятный оттенок морской синевы и ночных теней от туч за окном. Антон не знал раньше, что совершенства можно и не касаться — стоит только взглядом мазнуть, и ты уже едва ли можешь слово вымолвить. Тук. Тук. Арсений поворачивает его ладонь тыльной стороной к себе и обводит линии на коже, чуть ли не забывая, как дышать: Антон слышит его сбитое дыхание, и сам еле-еле может сделать хотя бы что-то, только двигает ногой, чтобы та не затекла, и боится посмотреть Арсению в лицо снова. Дрожь от холода потихоньку спадает. Тук. Их взгляды пересекаются. Антону кажется, что они находятся ближе, чем есть. Тук. Антон касается ладони Арсения полностью. Переплетает пальцы. И смотрит в его лицо. Как известно, когда тебе кажется — тебе не кажется. Он действительно ближе.

***

Арсений не может сдержать улыбки. — Долго ты еще будешь? — Подожди, — говорит Антон и отмахивается свободной рукой. — Я не знаю, что взять. Он держит пачки с хлопьями и шоколадными шариками, не понимая, что из этого он хочет больше. Из-за голода в желудке, конечно, желается все и сразу — но деньги не бесконечны, здесь надо долго размышлять. — Можно подумать о плюсах. — Антон поворачивает голову к Арсению — осматривает его лицо, зацепляется на секунду за губы и тут же возвращается к созерцанию еды на полках и в руках. — Например, и хлопья, и шарики можно поесть с кефиром. — Блин, Арсений, какой кефир? — Обычный. В холодильнике там, мой. Молока-то нет. Как и денег, ха-ха. Антон почему-то смеется и вновь смотрит Арсению в лицо — в румяное, улыбчивое и уже до того родное, что от одного только взгляда на него в животе разливается тепло. С ним хорошо и спокойно. Антону Арсений очень нравится. Но он понятия не имеет, стоит ли вообще говорить об этом. Он ведь не знает… интересует ли Антон его. Может, как друг. Или — в будущем — близкий друг. Антон боится думать об этом, его всегда пугала неизвестность — в учебе или в общении с кем-то. С Арсением ситуация сложнее, потому что он вообще не знает, что у того в голове: может, он давно влюблен в кого-то другого? — Ты опять завис. Можем оставаться ночевать здесь — общежитие уже закрылось. И голос, и смех Арсения мягкие. Слушаешь — и не наслушаешься, Антон еще с первого дня привыкнуть не может, только умирает постоянно и перерождается, надеясь, что что-то изменится. Но как что-то поменяется, если он сам только и может, что смотреть украдкой на Арсения и единожды переплетать с ним пальцы? В тот вечер они оба будто отключились. Антон — потому что полностью ушел в себя и думал только об Арсении, а не накатывающей, как морской прибой, как эмоции при виде того спокойного лица Арсения, пока тот сидел напротив, учебы. А Арсений — потому что явно чувствовал себя странно, может, даже по-новому. Антон уверен, что тот наверняка не мог выбросить это из головы еще какое-то время — как, в принципе, и Антон. Антон познакомился с таким количеством людей, что он прошлогодний уже свалился бы в обмороке на землю, но никто из них — ни девушки, ни парни — не смог стать тем, кем стал для него Арсений. Не миром, не полной концентрацией внимания и даже не единственным образом в голове — он просто был рядом. Всегда. Независимо от того, близко он, или на расстоянии нескольких сотен метров. Антон его чувствовал — Арсений тоже. Сейчас Антон, схватив одни только хлопья, оборачивается с улыбкой к Арсению, цепляется за его запястье и тащит их к кассе, не осознавая, что делает и зачем держит его за руку. Вау, Антон, да ты просто мастер! Арсений явно будет в восторге! Из-за голоса сознания Антон тут же опускает руку и бросает извиняющийся взгляд, но Арсений мгновенно отмахивается одним движением ладони — нормально, мол, все, проходили. Антон готов поспорить, что у них обоих в голове сейчас возникает одно изображение: темнота, громыхающие молнии за окном и они — тихие, едва ли дышащие. Боящиеся. Оттолкнет или не оттолкнет. Примет или не примет. Любит или нет. Сердцебиение резким порывом вновь усиливается, и Антон выдавливает из себя улыбку, желая поскорее стереть себя с лица земли: когда он уже сможет по-нормальному? — Там дождь. Антон отпускает прибывающую к нему панику, а затем смотрит в окно. И правда. Октябрь тоже решил прикольнуться. Нормально. — А я знал. Улыбка Арсения, появившаяся после этих слов, может стать единственной картинкой, которая будет приходить Антону в голову при слове «искренность». Без фальшивости и лишних слов Арсений также может стать единственным образом, который будет приходить Антону в голову при слове «любовь». Антон уже ничего не может сделать. Он уже давно попал.

***

Никто из них почему-то все еще не закрыл окно, хотя октябрьский ветер уже знатно «подморозил» им ноги. Антон прислоняется лбом к стеклу и смотрит на медленно увядающее за горизонтом красно-оранжевое солнце. Его мысли уходят куда-то далеко-далеко, он не знает, что сейчас можно сказать. Арсений его в этом понимает и делает все то же самое. Они молчат, наверно, уже несколько тысяч лет, изредка кидая друг на друга непонятные взгляды, рассматривают лицо напротив словно в первый раз, хотя, кажется, выучили друг друга уже наизусть. Антон знает, что Арсений не выносит поздние пробуждения со своей стороны и всегда злится, когда просыпается позднее девяти часов — он боится, что не успеет сделать все, что запланировал вчера. Арсений знает, что у Антона нет любимой музыки: он считает, что здесь самое главное — это чтобы трогало сердцем. А подрыгаться он и так успеет. Антон знает, что Арсений любит танцевать, поэтому старается выбираться на все студенческие встречи-вечеринки. Антон частенько ходит с ним за компанию и просто высматривает в толпе танцующих Арсения, поражаясь тому, как много всего может и знает этот человек. Особенный навык Арсения — это умение вытаскивать Антона из комнаты, а также постоянное «идем танцевать со мной!» — и Антон идет, потому что… а как он может не идти? Арсений знает, что они — хорошие друзья, спевшиеся в собственной комнате соседи-вампиры (только почему-то кровь высасывают не они, а университет). Антон бы очень хотел, чтобы ко всему этому набору добавилось еще и «возлюбленные», потому что он в Арсения уже безуспешно и безнадежно влюблен. Без предисловий и лирических отступлений. Антон хочет признаться, но не будет. Это между ними лишнее. Пока. Он только говорит, поднимая, наконец, взгляд от почти севшего за горизонт ярко-красного шара: — Холодно, да? — Есть такое. — Так давай закроем окно. Арсений кивает, устало прикрывает глаза и упирается затылком в стену. Антон тянется вперед, кряхтит, как «старикашка-призрак», и, дернув ручкой, закрывает форточку. Его внутри душат невысказанные слова и мысли, хочется так много и мало одновременно: потянуться сейчас к Арсению, дотронуться до его плеча и притянуть к себе, но он только сгибает пальцы и кусает щеку изнутри, глядя на это спокойное лицо, на эти прикрытые веки и расслабленные губы, такие мягкие, красивые, поблескивающие от света лампы на столе. Его хочется ближе к себе, хочется сильно, до покалывающих кончиков пальцев, до срывающегося дыхания. Ближе, рядом, такого теплого. Антон старается совладать с собой, но он с самой первой, наверно, встречи знал, что надолго обречен в этом сложном, но от этого не менее притягивающем чувстве. Арсений открывает глаза, и Антон чуть не сваливается с подоконника — Арсений успевает схватить его за плечо и колено, по-быстрому подавшись вперед. У Антона сковывает легкие от этого взгляда, вроде такого обычного, но одновременно с этим — нужного, хватающего, любимого, как что-то родное и привычное. В голову залетает птичка с изображением Арсения, чуть склоняющегося к его лицу и мимолетно целующего в губы. Антон хочет прикрыть глаза, чтобы уйти в этот мираж полностью, но на деле только зацепляется ладонью за запястье Арсения и двигается к нему сам — невольно, без осознания. Мой, мой, мой. Тут, рядом. Антон никогда не мог контролировать чувства, которые всегда накрывают с головой, никогда не мог сделать шаг назад, но сейчас, находясь на этом небольшом подоконнике рядом с Арсением, который смотрит ему в глаза и улыбается так, словно знает все наперед, Антон не хочет ничего контролировать — он словно опускается перед этим огромным чувством на колени и склоняет голову. Говорит: «Я у твоих ног». На периферии слуха звучит шепот, но Антон не вслушивается, а тянется вперед и сталкивается с Арсением лбами. У него в глазах отражается свет лампы, а еще зияет синева. На губах застывают слова, которые Антон мечтает поймать сам, не чувствуя себя при этом невероятным романтиком, а щеки покрываются пунцовыми пятнами, и Антон влюбляется в него еще сильнее. Что может быть глубже, сильнее, чем-то, что затаскивает Антона на дно моря все яростнее и беспощаднее? Антон не может дать однозначный ответ, его мозг просто отключается. Мой. Мой. Я чуть ли не у твоих ног. Антон не хочет думать ни о чем. Не хочет ничего, кроме этого. Кроме него. — Почему я? — спрашивает Арсений. Антон целует его. Так, словно это — самый очевидный ответ на этот и другую тысячу вопросов.

***

У Антона в голове крутится множество мыслей — приближающаяся сессия, подработка, еда, которую нужно купить, — и он чуть не запинается на последней ступеньке перед своим этажом в общежитии, но его спасают чьи-то руки. Крепкие, держащие так, как надо, как просит сердце. — Осторожнее, — говорит Арсений Антону на ухо и сдвигается так, что Антон упирается взглядом в его губы. — Ты куда? — хрипло, шепотом, чтобы никто ничего не услышал и не заметил. Арсений склоняет голову к плечу, улыбается до того нежно, что Антону становится больно. — Я скоро вернусь, в библиотеку надо. — Там дождь обещают. Этот смех Антон с каждым разом любит-обожает все больше и больше, привыкнуть все никак к нему не может — да и не хочет, потому что незачем. Он в Арсения по-банальному так втрескался — без лишних слов и лирических отступлений. Любит он его. По-другому уже никак. — Я успею. И жмется к его губам так, словно они у себя в комнате. Будто это не коридор, где может пройти буквально кто угодно, а их. Место, дом, кокон, из которого выбираться не хочется, только остаться. Отпускать его не хочется, Антон не умеет так, и Арсений понимает это. Это в его глазах видно. Они распускают ладони, когда слышат чьи-то шаги внизу. Арсений улыбается, щелкает Антона по носу, его глаза сияют. Сердце Антона екает тысячу и один раз. Даже сейчас, когда Арсений убегает вниз по лестнице, а Антон возвращается в спальню. Даже сейчас они рядом — так, как Антон не мог и мечтать. А больше ему уже и не нужно.