Сильнее страха

        Цыганский табор больше похож на стихию, чем на ячейку человеческого общества. Шумный, грязный, яркий. Цыганам не рады нигде, и везде их терпят, потому что связываться — себе дороже. И потому, что за ворохами цветной ткани, визгливыми голосами певиц и вонью подгоревшего мяса иногда мелькает тень чего-то запретного, какого-то знания, недоступного благопристойным обывателям. Не зря юные девицы и почтенные кумушки тайком бегают к остановившемуся на ближнем поле табору, чтобы в шатре гадалки, вздрагивая от мистического ужаса, спросить, что несёт им будущее. И цыганка в пестрых одеяниях, в гирляндах звенящих бус и монист не обманет их ожиданий. Никогда, пока ей несут медь и серебро, и даже золотые монетки.         В таборе с песнями, прибаутками и смехом гостя разденут до нитки, да так, что он ничего не успеет понять. Здесь меняют клейма сведённым с чужих полей лошадям, а ребятишки приносят отцам срезанные на ярмарке кошельки.         Табор жесток к чужакам. И иногда ещё более жесток внутри себя.                  Йен не помнил своих родителей. Что касается отца — даже его имя мальчишке никто не назвал. Похоже, никто и не знал. А мать звали Анной. И она была шлюхой, если верить тому, что говорили. Ещё она была дочерью старой гадалки, которая заправляла в таборе практически всем, но когда маленький Йен спросил старуху: «Бабушка, почему маму так называют?», она разозлилась и, бормоча: «Она мне не дочь, а ты мне не внук, звериное отродье!», поколотила его. Больше Йен не спрашивал. И запомнил — называть старую гадалку «бабушкой» нельзя. Ему нужно было хорошо знать, что можно, а что нельзя. Иначе его наказывали.         С тех пор, как ему исполнилось десять, луна тревожила его. В лунные ночи Йен выбирался из-под кибитки, где спал, закутавшись в старый плед, и, прячась в тени, — чтобы никто не заметил его, — смотрел на висящий в небе серебристый месяц. Он мог просидеть до рассвета, погруженный в смутные грёзы наяву. А в полнолуния ему хотелось движения. Бега без цели и направления, а может быть, неистовой погони за кем-то, чью кровь он потом сможет попробовать. Иногда Йену мерещился вкус крови на губах. Он не понимал, откуда всё это берется. Он многое не понимал.         Однако полная луна наполняла голову дикими мыслями, мыслями о свободе, и однажды ночью он сбежал из табора. Его поймали ещё до рассвета. Старая гадалка, которую нельзя называть «бабушкой», была колдуньей. У неё хранилась прядь волос Йена, и поэтому она могла отыскать его где угодно. Он хорошо это запомнил.         Йен вообще многое помнил. Хоть, может, и предпочёл бы забыть.         Например, то, что было после того, как его притащили обратно в табор, и старуха закончила говорить с ним. Хотя тут память всё же была милосердна и сохранила только отрывки. «Он должен быть наказан» — чей-то голос, не разобрать, мужской или женский. «Разденьте его». «Мелкий ещё» — с оттенком неуверенности. «Ничего, это отродье живучее, не подохнет». Чужие жесткие руки, сдёргивающие одежду. Запах перегара и дыма. Мокрая от росы трава и гравий, намертво впечатывающийся в ладони и колени. Огненный след от удара хлыстом поперек спины. Рывком разведенные в стороны ноги и ощупывающие ягодицы пальцы. И боль, когда ему в анус для начала ввели палец. Боль длилась долго — единственное, что Йен помнил. Кроме неё и вкуса крови во рту не было ничего.         Осознание того, что именно с ним делали, появилось позже, когда он валялся на куске дерюги под кибиткой, а немая Дана пыталась напоить его. Вода расплескивалась из кружки, стекала по подбородку, и Йену всё никак не удавалось проглотить её. Потом кто-то обругал Дану, сказав ей оставить отродье в покое. Он не смог узнать голос. Девушка убежала, а ему осталось слизывать капли воды с подбородка, пытаясь заглушить привкус крови. Вода почему-то была солёной: Йен не сразу понял, что это его собственные слёзы.                  Да, Йен многое помнил. Слова бесчисленных песен, звучащих вечерами у костра, к которому он никогда не приближался. То, как изготавливать силки на птиц и изменить клеймо на шкуре краденой лошади. Как Мара, раздраженный отказом своей пассии, поставил его на колени и сказал «поработай языком, шлюхино отродье». После удара по лицу Йен попытался что-то сделать, но получилось плохо, он несколько раз задел член зубами, так что Мара разозлился и, сграбастав в кулак немытые русые волосы мальчишки, просто оттрахал его в рот. Память не делала разницы между болью, унижением и бытовыми деталями, сохраняя всё с жестокой точностью.         Он пытался сбежать ещё пару раз, с тем же результатом — и, отчаявшись вырваться на свободу, прекратил попытки. Потому что от них было только хуже. Пока он слушался указаний, выполнял порученную работу и не делал ничего, что нельзя было делать, его почти не трогали. Однако за любым проступком, — а побег был очень, очень серьезным проступком, — следовало наказание. Тумаки, порка или изнасилование, смотря насколько он провинился. А потом ещё появилась цепь…         Йен просто хотел собрать цветы для Даны. Пошёл в лес, и, увлекшись поисками, забрел далеко от стоянки табора. Присев отдохнуть, заснул под ивовым кустом на берегу ручья. Проснулся он от удара сапогом по ребрам. Потом удары и ругань посыпались градом; и, сколько он ни кричал, что не собирался сбегать, цыгане не слушали. Его подняли с земли и потащили. После удара по голове сознание расплывалось, кто-то зажимал ему рот, и Йен, уже не соображавший, что делает, вцепился зубами в потную ладонь, резким движением вырвав кусок мяса. Вопль пострадавшего вызвал новую серию ударов, а Йена чуть не вырвало от осознания того, что он только что проглотил кусок человеческой плоти. Впрочем, вскоре, — когда его дотащили до стоянки и швырнули на землю в кругу кибиток, — ему стало не до того…         — Пусть посидит на цепи! — в голосе говорившего к злости примешивался оттенок страха. Это его неестественно-острые зубы мальчишки недавно лишили части ладони.         Как Йен ни вырывался, на него надели ошейник: кованую полосу с железными шипами — внутрь, к шее. Единственным способом не ранить себя ещё сильнее было не шевелиться вовсе, но с него уже сдергивали одежду, снова бросив на четвереньки.         На спину обрушился первый удар хлыста, и Йен до крови закусил губу, чтобы не закричать. Потому что, как только он закричит, они перейдут к следующему этапу… Молчать, главное, молчать. Он надеялся, что сможет без крика продержаться до момента, пока потеряет сознание. До сих пор ему это ни разу не удавалось. Не удалось и сейчас. Кто-то дёрнул за цепь, и Йен заорал, когда горло опоясало кольцом висящей лохмотьями кожи. Следующие два удара плетью он почти не почувствовал; еще один рывок заставил его подняться на колени. В распахнутый в крике рот кто-то попытался ввести член и грубо выругался, когда ему это не удалось.         — Шире открой, зверёныш! Укусишь — ты труп.         Йен с трудом разобрал слова сквозь звон в ушах. В анус просунули что-то жесткое, кажется, горлышко бутылки, и от резкой боли, когда предмет запихнули глубже, он захлебнулся криком. А потом чей-то достаточно внушительный орган таки оказался у него во рту, и кричать он уже не мог.         Громкий смех и похабные шутки заглушали стоны и всхлипывания. Второй человек пристроился сзади, обхватив Йена за бёдра, и с упорством быка-производителя, дорвавшегося до телки, вгонял в зад мальчишки свой член. Два насильника двигались каждый в своем темпе, и от неровного, рваного ритма тело Йена дёргалось, натягивая цепь. Шипы раз за разом раздирали свежую рану, и, будь они чуть длиннее, мужчин, развлекающихся с ним, скоро ждало бы большое разочарование. Если, конечно, их не устроил бы вариант совокупляться с трупом.         Тот, кто трахал его в рот, вскоре кончил, и побежавшие по подбородку ручейки спермы смешались с кровью. Йен судорожно закашлялся, пытаясь то ли выплюнуть солоноватую жидкость, то ли проглотить, но не сумел сделать ни того, ни другого. Прежде, чем он успел отдышаться, в полуокрытые губы начал запихивать член еще один жаждущий орального секса… Когда сменился человек, берущий его сзади, Йен уже не осознал.         И вскоре всё-таки потерял сознание.         Пришёл в себя он, как всегда, под кибиткой. Ошейника на нём уже не было, и рана на горле покрылась коростой засохшей крови. Отлеживался Йен несколько часов, а потом табор снялся с места, и была дорога — сменяющие друг друга деревни. Совершённая ошибка — и снова ошейник и цепь. Вскоре Йен начал заматывать шею украденным в какой-то деревеньке шарфом, чтобы скрыть никогда не заживающую до конца рану.         Но хуже всего были полнолуния. Даже зажмурившись и укрывшись своим пледом с головой, Йен, казалось, всё равно продолжал видеть лунное сияние, которое подталкивало его к поступкам, которые ни в коем случае нельзя было совершать. Он боялся луны сильнее, чем чего-либо ещё, потому что она призывала к безумствам, за которые потом приходилось расплачиваться. Йен тихо скулил, закусывая губы или вцепляясь зубами себе в запястье, и слушал оглушительный стук собственного сердца. Не выпускать нечто, что жаждало бега, крови и охоты, было тяжело. Но он боялся того, чем придётся расплачиваться за иллюзорную свободу, и это было достаточно хорошим стимулом, чтобы стараться.                  Иногда в табор приходили чужаки — «гости». Когда Йен был маленьким, он надеялся, что кто-нибудь заметит его, захочет помочь и заберет с собой. Став старше, он перестал об этом думать. Никому из чужаков не было дела до маленького оборванного воришки. Именно такого мнения пришлые люди обычно придерживаются о цыганских детях, и нельзя сказать, что это далеко от истины. Ребятишек с детства учат быть полезными табору, а маленькие ловкие руки очень хорошо справляются с тем, чтобы извлекать ценности из чужих карманов. Йен, конечно, тоже умел воровать. Но ему чаще приходилось выполнять грязную работу по хозяйству, чем «работать» в деревнях и городах.         Обычно он даже не приближался к чужакам: не хотелось получить тумаков что от них, что от своих. Наблюдать издалека, не подходя к костру, давно стало для него привычкой.         Но когда в таборе появился человек, который не был человеком, Йен не смог удержаться от того, чтобы подобраться ближе. Он никогда раньше не встречал никого похожего. Внешность, манера поведения — всё ерунда, в этом не было ничего особенного. Но что-то — чутьё, интуиция? — подсказывало Йену, что обычным этого чужака нельзя назвать никак. В нём было нечто, чего не было у других людей. То, что, похоже, чувствовал только Йен. Больше никто в таборе не догадывался об этом…         По крайней мере, так показалось Йену. Чуть позже он понял, что ошибся. Наверное, глупо было думать, что старая гадалка могла что-то не заметить. Йен, на которого, по счастью, никто сейчас не обращал внимания, подобрался совсем близко. Старуха гадала гостям. И это было… настоящим. Йен знал, как часто цыганки обманывали своих клиентов, показывая им то, что те желали увидеть. В таких гаданиях, показушно-мистических, правда могла оказаться только случайно. Но сейчас всё было по-настоящему. Что-то мрачное, пугающее мерцало в глазах старухи, не позволяя отказаться от её предложения. Йена, хотя на него она даже не смотрела, пробрала дрожь. Представления, которые в таборе устраивали для простодушных крестьян, были даже забавными. Но настоящие гадания и чары пугали его. В них не было ничего хорошего — только тёмная власть над людьми. Голос старухи зачаровывал, затягивал в бездонный колодец того мира, в который людям не стоит заглядывать даже краем глаза.         — Ты не тот, за кого себя выдаешь, — тихо, почти шепотом сказала она, цепкими костлявыми пальцами удерживая чужака за запястье. Тот замер неподвижно. А Йен, наоборот, вздрогнул, поняв, что не только он догадался о том, что этот гость — не обычный человек. Кто, если не человек — Йен не знал. В нём было нечто знакомое, и это ощущение узнавания беспокоило. Мальчишке казалось, что чужак чем-то похож на него самого. Но кто он? Кто этот чужак — и кто он сам?         — Ты — волк!         Чужак дёрнулся, как от удара. Эти слова тоже прозвучали тихо, но те из цыган, кто был неподалеку, схватились за оружие. Йен непроизвольно задержал дыхание, догадываясь, что сейчас будет…         Но он ошибся.         — Так же, как и твой внук, — ответ человека, — волка, — прозвучал почти спокойно. А Йен всё никак не мог вздохнуть, охваченный приступом паники. Нельзя же так, нельзя называть его внуком старой гадалки! Его накажут… Кого — он не мог сказать точно. Но возможное наказание пугало сильнее, чем сообщение о том, что он — волк. В это вообще пока не получалось поверить.         Однако если старуху и разозлило сказанное, она сдержала свою злость.         — На эту ночь ты можешь остаться в таборе, — процедила она сквозь зубы. Почему она дала это разрешение? Йен не мог понять. В какой-то момент он был уверен, что чужака убьют. Потом — что вышвырнут прочь. А ему самому сильно достанется за то, что он вообще попался на глаза. Впрочем, как раз последнее, скорее всего, ещё будет. Но не сейчас, когда в таборе гости. Казалось, что у старухи были какие-то свои планы на них, и пока ей было не до того, чтобы разбираться с мальчишкой. А без её разрешения его не тронут.         Йен не мог решить, лучше ли ему сейчас спрятаться и не высовываться до ухода чужаков, или рискнуть и подойти к волку. Он отошёл подальше от костра, присев на бревно-скамейку в тени кибитки, и задумался, теребя край шарфа. Хотелось бы спросить чужака… о многом. Но имеет ли он право? Как тот отреагирует, если к нему сунется цыганёнок-оборванец? От пришлых людей он не ждал ничего хорошего. Пусть и оказалось, что они с этим гостем похожи.         Определиться он так и не успел — волк подошел сам. Сел рядом, сцепив руки в замок на коленях, и некоторое время молчал. Йен не решался заговорить первым, только косился изредка на мужчину, осторожно пытаясь понять, чего от него ожидать.         — В чём дело, малыш? — наконец, спросил чужак. — Ты смотришь на меня так, будто в первый раз увидел волка.         — Я… — Йен запнулся. Гость сердится на него за то, что он посмел его разглядывать? Нет, не похоже — голос звучит скорее сочувственно. Мальчишка осторожно признался: — В первый. Я даже не знал, что я… тоже волк.         — О, — удивление от того, что можно не знать о своей сущности, похоже, лишило волка дара речи. Ненадолго. Потом он начал рассказывать.         Йен слушал, уставившись на него сияющими глазами. Ему никто и никогда ничего не объяснял, а за лишние вопросы можно было получить тумаков. Цыгане называли его «звериным отродьем», — Йен только сейчас понял, что «звериным» в самом что ни на есть прямом смысле слова, — и почти убедили в том, что его состояние ненормально. Что он должен стыдиться своего происхождения, что он ниже и хуже нормальных людей… Люди не любят волков. Об этом старший волк рассказывал тоже.         Йен говорил мало, но всё-таки решался иногда вставлять реплики и задавать вопросы. Волк удивлялся, когда узнал, что Йен обычно успешно справляется с зовом луны в полнолуние. Сказал, что мальчик может гордиться собой. Йен, правда, не поверил — как можно этим гордиться? — но возражать не стал. Как и объяснять, почему он не имеет право срываться, луна там или не луна. Рассказать Волку про наказания было выше его сил.         Впервые кто-то из взрослых, кроме Даны, отнёсся к нему как к человеку. Не как к грязному бродяге или зверёнышу. Это было настолько странно, что иногда Йену казалось, что он скоро проснётся — от пинка сапогом по рёбрам, как часто бывало. Но всё-таки это был не сон. Табор уже успокоился, угомонился, все разошлись по кибиткам, а они с Волком всё продолжали разговор. И иногда Йен позволял себе на короткое мгновение представить, что Волк — его отец. Конечно, на самом деле этого быть не могло. Его отец был мёртв, убит за связь с его матерью. Но об этом Йен сейчас старался не думать.         Разговор закончился только под утро. Мальчишка уже откровенно зевал, глаза слипались, и Волк уговорил его всё-таки пойти спать.                  Йен не запомнил, что ему снилось, но раздавшиеся в лагере крики сперва показались ему частью сна. Потом он подскочил, ударившись плечом о колесо кибитки, и осторожно высунулся наружу, пытаясь понять, что творится. Среди ругани скоро прозвучал ответ: гости сбежали, выпустив всех добытых табором птичек.         Их убьют, если поймают, в этом Йен был уверен: такие обиды цыгане не прощают. Но поймают ли? Вскоре старая гадалка приказала прекратить погоню, и он вздохнул с облегчением. Правда, ненадолго. То, что началось потом, было хуже. Чары.         Спрятавшись за свисающей с кибитки тканью, волчонок наблюдал, как старуха бормочет над чашкой с зельем, в которой плавали волосы девушки-гостьи. Её голос звучал приглушенно, и от этого ещё более угрожающе. Йен с трудом разбирал слова, но от того, что он слышал, его пробирала дрожь. Проклятие — это не шутка. Это очень плохо. А беглецы даже не знают, что им грозит…         Мысль о том, что он знает, и он мог бы предупредить их, сперва мелькнула в голове всего на пару мгновений, тут же смытая страхом: нельзя идти против воли старой гадалки. Нельзя вести себя не по правилам — это уже стало для него практически рефлексом. Чужаки своим поступком сделали себя врагами табора, и они будут наказаны за это. Так всегда было, и это справедливо.         Но такая справедливость вызывала у Йена внутренний протест. Так же, как тогда, когда кто-то ругал или бил Дану. Волк, как и немая девушка, был добр к нему. Йен не хотел, чтобы ему или его друзьям причинили вред.         Страх боролся с желанием сделать хоть что-нибудь, только бы не оставлять всё как есть. На Йена никто не обращал внимания: вернувшиеся цыгане завтракали, кто-то неторопливо собирал вещи, готовясь к отъезду. Если волчонок не поест, этого никто и не заметит. А вещей у него не было. Главное, вернуться к тому моменту, когда надо будет заняться лошадьми.         Йен сперва сам не поверил, что действительно решился предупредить беглецов. Эта идея зародилась сама собой и неведомым образом угнездилась в голове, потеснив страх. Он бегает быстро, он вернётся раньше, чем кто-нибудь заметит его отсутствие… и он сможет помочь Волку.         Мальчишка осторожно выбрался из-под кибитки в сторону леса, туда, где сейчас не было никого из табора. Одна из лошадей фыркнула, когда он проскользнул мимо них, и он шепотом успокоил её. Ещё полсотни шагов он шёл крадучись, чтобы резким движением не привлечь к себе внимание, а потом, когда от лагеря его надежно отделила стена кустарника и молодой поросли, кинулся бежать. Куда — вопроса не возникало. Он уже давно обнаружил, что для того, чтобы найти кого-то по следу, ему даже не нужно высматривать отпечатки на земле. Достаточно расслабиться и положиться на чутьё.         Получилось и на этот раз. Беглецы не успели уйти далеко — если бы старая гадалка не прекратила погоню, их бы, наверное, уже нашли. Но сейчас их нашёл только Йен.         Волчонок подобрался ближе, сквозь переплетение веток наблюдая за двумя мужчинами и девушкой. Хоть он и пришёл для того, чтобы помочь, было страшно показаться им на глаза. Вдруг его поймут неправильно, посчитают врагом?         — Кто здесь? — неожиданно насторожился Волк, и Йен только теперь сообразил, что у того тоже есть чутьё, такое, как у него самого. Конечно, он заметил присутствие мальчишки.         — Это я. Йен, волчонок, — поспешно ответил он, не торопясь, впрочем, вылезать из кустов. Густые заросли, отделяющие его от людей, создавали какое-никакое, но ощущение безопасности. Рассудком он понимал, что ему нечего опасаться — но иррациональный страх был сильнее.         Волк резко втянул носом воздух, и, убедившись, что перед ним действительно его недавний собеседник, успокоился. Отчасти. Ведь мальчишка был одним из цыган, которые сейчас питали к беглецам далеко не тёплые чувства.         — Что ты здесь делаешь? Твои товарищи ищут нас. Ты…         Йен перебил Волка, не давая ему договорить. Он догадывался, что того беспокоит, и ему хотелось оправдаться, убедить, что он не собирается делать ничего плохого:         — Я один, я сам пришёл, — он пробрался сквозь кустарник, готовый, правда, в любой момент нырнуть обратно. — Вас уже не ищут. Старая гадалка сказала всем вернуться.         — Слава богу, — старший мужчина, имя которого Йен не запомнил, утёр пот со лба. Но волчонок ещё не закончил:         — Она сделала хуже. Она прокляла её, — он указал пальцем на девушку, имени которой тоже не помнил. — Вам нужно что-нибудь придумать, пока не стало совсем плохо. Я не знаю, что точно она сделала — что-то с волосами. Она правда умеет колдовать, это работает, — Йен говорил торопливо, сбивчиво. Нужно было как можно скорее бежать назад, но он боялся, что ему не поверили. Если не поверили — получается, всё без толку? А лицо девушки явно выражало недоумение и недоверие. Он нервно мял в руках край шарфа, пытаясь придумать, что ещё можно сказать, чем убедить.         — Ты уверен? — спросил Волк, и Йен с облегчением вздохнул: верит. Взгляд, интонации — точно верит.         — Да, — он резко кивнул. — Я подсмотрел, как она колдовала над чашкой с прядью волос. А когда у неё есть прядь волос, она получает власть над человеком, — голос волчонка еле заметно дрогнул. Это он уже успел испытать на себе.         Девушка что-то тихо спросила у Волка: кажется, уточнила, может ли такое быть. Полминуты они переговаривались шепотом: Волк убеждал, девушка неуверенно возражала. Наконец, она вздохнула и повернулась к мальчишке.         — Спасибо, Йен. Но почему ты нас предупредил? Это ведь твоя бабушка наложила чары.         Йен не помнил, чтобы его кто-нибудь когда-нибудь благодарил. Может быть, иногда, когда Дана гладила его по голове, это была благодарность, но уверен он не был.         — Она… я… — хотелось сказать сразу много, объяснить, что нельзя называть старую гадалку бабушкой, что он не хочет ей помогать, что Волк похож на его отца, и… — Вы хорошие, — наконец, просто сказал Йен. — Я не хочу, чтобы с вами случилось что-то плохое. И мне пора бежать обратно, — добавил он через силу, хотя обратно ему совсем не хотелось. Вспомнился ночной разговор с Волком, ощущение понимания и почти родства. Но он должен вернуться, пока его отсутствие не заметили.         — Ты можешь пойти с нами, — предложила девушка, и Йен вздрогнул от страха.         — Нет, нельзя! — он осознал, что сказал это вслух, только когда она спросила:         — Почему?         — Мне нельзя уходить. Меня найдут, вернут… и накажут, — пальцы непроизвольно потянулись к рубцу на шее. «Посадят на цепь» — это он произносить не хотел. Только объяснил: — У неё есть мои волосы. Она всегда может найти меня. А если я вернусь быстро, никто даже не заметит, что я уходил.         Продолжая говорить, Йен постепенно отступал назад. Он боялся, что его попробуют переубедить. Боялся, что им это удастся. Нельзя пытаться уйти из табора — это правило он выучил очень хорошо. Ещё несколько шагов — и он, резко развернувшись, кинулся бежать. Кажется, его звали по имени, но он не стал прислушиваться.         Возвращаясь, Йен обогнул лагерь по широкой дуге, чтобы незаметно проскользнуть между кибиток. Он бежал, почти не глядя по сторонам, и совершенно не глядя, куда ступает, но не споткнулся ни разу. И даже листья под ногами шуршали очень тихо, хоть Йен и не прилагал для этого никаких усилий. Обычно, стоило только задуматься о том, как это получается, всё тут же заканчивалось. Теперь задумываться было и не нужно: Йен знал, как. Он волк. Наверное, он мог бы догадаться и сам, если бы его знания о волках не ограничивались страшными историями. Он совсем не чувствовал себя персонажем истории…         Чем ближе Йен подбирался к стоянке, тем сильнее становилось иррациональное чувство тревоги. Он не мог понять, что не так, пока не наткнулся на лежащее в кустах тело. Тёмные волосы до плеч, расшитый бисером жилет — Мара-конокрад, лучший наездник табора. Пару секунд ушло на осознание того, что Мара мёртв, а не пьян; потом волчонок понял, что именно его беспокоило. В лагере было чересчур, неестественно, тихо. А в воздухе разлился отчетливый запах крови — как он мог не распознать его раньше?         Йен не знал, что могло случиться за то краткое время, пока он отсутствовал. Желанию удрать куда-нибудь подальше противостояло знание того, что сбегать нельзя, за побег его накажут. Логики в этом знании не было — только вбитая болью и насилием привычка. И, держась подальше от лошадей, которые могли выдать его своим беспокойством, он начал подбираться ближе. Ступал осторожно, каждый раз выбирая место, куда поставить ногу, и даже дышать старался тише.         У самого края поляны валялось ещё одно тело, женское. На светлой рубашке отчётливо выделялось пятно крови, ореолом окружающее маленькую рваную дырочку напротив сердца. И даже прежде, чем он увидел человека, ходящего по стоянке, Йен догадался, что произошло…         Охотник. Тот, про кого рассказывали страшных историй не меньше, чем про волков. Человек, который всё ещё служит Королеве, посаженной в тюрьму за убийство. Который без жалости убивает любого, кто в его лесу сойдёт с дороги, и, тем более, попытается охотиться. Впрочем, цыгане, зная это, всё равно продолжали свой промысел. Желание наживы было сильнее страха.         Один раз, собирая дрова, Йен наткнулся на… он даже не знал, как назвать это место. Оно немного напоминало какой-то дикий кровавый алтарь; нельзя было не догадаться, кому оно принадлежит. Гниющие тушки птиц и зверей, заляпанные засохшей кровью капканы, висящие на деревьях — Йен не понимал, зачем всё это было нужно Охотнику. Читать волчонок не умел, и предупреждения-угрозы на табличках остались для него непонятными, однако и без них место выглядело достаточно пугающе, чтобы он сбежал оттуда так быстро, как смог.         Сейчас ему тоже хотелось удрать. Но, стоит только выдать себя неосторожным движением — Охотник заметит. От него бесполезно бежать: невозможно обогнать арбалетную стрелу. И Йен застыл на месте, не решаясь даже вздохнуть. Только взглядом следил за тем, как Охотник методично обходит стоянку, выдергивая из тел стрелы.         Охотник убьет его, как только увидит — Йен был в этом уверен. Пока тот не смотрел в его сторону, но это была всего лишь небольшая отсрочка. Что можно было сделать? Если нельзя бежать, то можно… можно напасть первому. Самому убить Охотника. Мысль показалась совершенно дикой. Он никогда не думал о том, чтобы кого-нибудь убить. Он просто не умел. Но что ещё оставалось? Йен нерешительно коснулся висящего на поясе ножа. Получится ли у него хоть что-нибудь? Ножик совсем маленький, им только картошку чистить. «В сердце бить бесполезно, нужно дотянуться до горла», — его самого удивило, насколько расчётливым было это рассуждение.         Но он всё равно не мог решиться сдвинуться с места. Страх был сильнее, чем желание хотя бы попытаться спасти себя, страх и до подкорки мозга вбитая уверенность, что инициатива наказуема. Что ничего хорошего не выйдет.         А потом он увидел, как Охотник вытягивает стрелу из груди Даны. Немая девушка лежала на спине: голова запрокинута, одна рука неловко подогнута под тело, рядом из упавшей миски раскатились фиолетовые бусины сухой фасоли. Острие вышло из раны с тихим хлюпаньем; Охотник равнодушно обтёр кровь об одежду цыганки и убрал стрелу в колчан.         Йен еле слышно всхлипнул и кинулся вперёд, замахиваясь ножом.                  Было чистым везением, что он заметил движение краем глаза. А может, подсказку дала интуиция — Охотник не собирался это обдумывать. У него уже не оставалось времени, чтобы вытащить оружие. Он перехватил нападающего за запястье, останавливая удар, — лезвие замерло в паре ладоней от кожи, — и резко, до хруста в суставах, выкрутил ему руку, заставляя уронить нож. Тот попытался вывернуться, но сделать это, не сломав себе руку, было невозможно, и он быстро перестал дёргаться.         Охотник оглядел свою добычу. Встрёпанные волосы песочного цвета, старая латаная одежда, — собственно, больше ничего на данный момент видно и не было. Мальчишка-цыганёнок, ростом едва достающий ему до плеча. Обычный мальчишка. Убить его было совсем не сложно: просто вытащить свой нож и чиркнуть им поперёк горла. Но Охотнику пришло в голову, что это будет не самым рациональным действием. Он уже успел понять, что те люди, которых Королева приказала отыскать, побывали в лагере цыган. Если он будет знать, куда и когда они ушли, это облегчит ему задачу. Но в таборе не осталось никого, кому можно задать вопрос… как он думал до недавнего момента. А теперь появился этот мальчишка. Впрочем, после того, как Охотник присмотрелся к нему внимательнее, идея получила новый виток развития.         Не просто мальчишка, а волчонок. Люди часто не могли опознать волков, но его не просто так называли Охотником. Узнать зверя не было для него проблемой.         Волчонок тихо всхлипывал, не решаясь шевельнуться. Кажется, рука у него была вывихнута, иначе он не стал бы так старательно избегать любых движений. Охотник, поразмыслив ещё немного, ослабил захват и оттолкнул пленника от себя. И равнодушно предупредил:         — В твоих интересах не пытаться сбежать.         Отчасти он ожидал, что волчонок кинется наутёк сразу же, как только окажется свободен, но тот не оправдал этих ожиданий. Сделал неуверенный шаг вперёд — и просто шлёпнулся на землю. Его била дрожь.         — Встань, — через некоторое время приказал Охотник. — И смотри на меня.         Не было большой разницы, сидит мальчишка или стоит, но Охотнику всё же хотелось убедиться, что тот его слышит и слушает. Какой смысл говорить что-то тому, кто тебя не слышит? Пустая трата времени. А тратить время зря он не хотел. Убедившись, что волчонок не в шоковом состоянии и понимает, когда к нему обращаются, — тот послушно встал и поднял глаза, — он сказал:         — Ты выследишь для меня беглецов.         Это не был вопрос — просто констатация факта. Охотник был уверен, что, если мальчишка откажется, у него найдутся аргументы, чтобы переубедить его.         — Нет! — ответ волчонка оказался неожиданно резким и эмоциональным. Как будто ему есть какое-то дело до судьбы тех людей. Как будто ему не всё равно. Но они чужие для него, так что это звучало просто глупо.         — Иначе я посажу тебя на цепь и оставлю здесь подыхать с голоду. Мяса вокруг, правда, много — но ты не сможешь его достать.         Кажется, вторую фразу щенок вообще не расслышал. Ещё на первой его глаза расширились от ужаса, а с губ сорвался жалобный всхлип. Он отшатнулся назад, вскинув руки к горлу, и забормотал:         — Нет… не надо… не надо цепь, я всё сделаю, пожалуйста, только не надо цепь…         Охотник не рассчитывал, что этой угрозы окажется достаточно, и считал её всего лишь началом разговора. Да и вообще она пришла ему в голову только потому, что, бродя по стоянке, он заметил у одной из кибиток цепь с ошейником и заинтересовался, где собака, для которой она предназначена. Собаку в лагере он так и не обнаружил, только лошадей.         Похоже, цепь была вовсе не для собаки…         Охотник шагнул вперёд, и, оттолкнув руки мальчишки, оттянул вниз край шарфа. Да, идущий вокруг шеи не до конца заживший рубец выглядел достаточно красноречиво. Что ж, теперь он знал, чего боится его добыча, — панически боится, — и это должно было упростить задачу.         Волчонок дёрнулся от прикосновения. Всхлипнув, упал на колени и снова забормотал:         — Не надо, не трогайте, я всё сделаю, только цепь не надо, я правда всё сделаю…         Его ладонь быстрым движением легла на пах мужчины, поглаживая член сквозь ткань. Волчонок распутал завязки штанов, хоть и одной рукой, — вторая, повреждённая, висела плетью, — но на удивление ловко.         Охотник отпихнул его, и, грубо выругавшись, привёл свою одежду в порядок. На то, чтобы сообразить и осознать, что, собственно, делается, ушло с десяток секунд — непростительно много. Слишком неожиданно, слишком неуместно… Пожалуй, он не хотел задумываться, почему волчонок так отреагировал на касание, почему предположил, что от него требуется именно такое действие. Это не имело отношения к делу. Это было не важно.         — Кажется, я достаточно чётко сказал, что мне от тебя нужно, — Охотник вложил в слова изрядную долю насмешки: он не собирался показывать, насколько сильно удивлён. Или шокирован. Каким словом следует описать реакцию на то, что подросток-нелюдь предлагает тебе себя? — Ты выследишь для меня беглецов. Если справишься — я отпущу тебя живым.         Иногда к угрозам стоило добавлять обещания — получалось эффективнее. И Охотник действительно отпустил бы волчонка: его жизнь или смерть не имела никакого значения. Пусть щенок бежит, куда хочет, от этого ничего не изменится.         Мальчишка молчал достаточно долго, чтобы можно было предположить, что он окончательно лишился способности разумно мыслить и воспринимать человеческую речь. А потом, подняв на Охотника глаза, — понять, что за эмоции смешались в его взгляде, было невозможно, — молча кивнул.                  Найти след беглецов было совсем не трудно — один раз Йен уже сделал это. Охотник вправил ему вывихнутое плечо: несколько мгновений было дико больно, потом стало полегче, хотя рукой он всё равно старался лишний раз не двигать. И теперь Йен шёл по следу, сосредоточившись только на том, чтобы не сбиться. Думать об этом было легче, чем о чем-либо ещё.         В голове смешалось слишком много мыслей, чтобы из них можно было выделить хоть что-нибудь внятное. Слишком резким был поворот. Слишком быстро изменилось… всё. То, что табора больше нет, и нет старой гадалки, и никто уже не выследит его, куда бы он ни пошёл, плохо укладывалось в голове. Впрочем, одно оставалось прежним: делай, что говорят — и всё будет нормально. Охотник обещал отпустить его, если он сделает всё, как надо. Йен не знал, верить ему или нет.         Но, чем дальше они удалялись от опустевшей стоянки табора, тем больше его донимала мысль о том, что, когда Охотник доберётся до цели, Волк умрёт. Так же, как умерла Дана. От этого было горько, и глаза начинало жечь от слёз, — Йен быстро промокал их краем шарфа. Он не хотел, чтобы Волка убили. И на этот раз решение пришло в голову почти без усилий.         Вместо того чтобы продолжить следовать за беглецами, Йен начал забирать в сторону. Поначалу он немного опасался, что Охотник поймёт, что он ведёт его не туда. Но тот был человеком, и для того, чтобы различить след, ему нужно было внимательно выискивать его. Наверное, ему и в голову не пришло, что волчонок осмелится его обмануть.         Йен шёл вперёд уверено, только иногда притормаживая, чтобы осмотреться. Принюхивался — демонстративно, потому что для того, чтобы найти дорогу туда, куда он хотел попасть, ему было достаточно и зрения. Охотник следовал за ним молча; должно быть, считал, что запуганный мальчишка не нуждается в том, чтобы его подгонять. Если так, то он был прав в том, что Йен боялся. Очень боялся. Но есть вещи, которые сильнее страха.         Наконец, под ногами захлюпала вода. Теперь нужно было быть очень осторожным, если он хотел, чтобы всё вышло так, как он планирует. Йен иногда собирал на болоте ягоды вместе с другими детьми и хорошо знал те места, куда не стоило заходить. Именно туда он сейчас и направлялся.         Почва стала зыбкой, ненадёжной, колебалась при каждом шаге. Охотник пробормотал что-то насчёт не самой удачной дороги. Йен ступал осторожно, стараясь не задерживаться на одном месте дольше необходимого. Он лёгкий, он не провалится, если не будет делать глупостей. А Охотник, даже если будет ступать след в след… о, он гораздо тяжелее.         Йен ощутил, что покров мха под ногой подался вниз, и отчаянно рванулся вперёд. Позади раздался короткий возглас. Волчонок выполз на четвереньках на безопасное место и только тогда оглянулся. Охотник провалился в топь почти по пояс, и Йен облегченно вздохнул: у него действительно получилось. Что будет дальше, уже не имело значения. А что именно, догадаться было не трудно. Охотник ещё успеет зарядить арбалет и выстрелить — эта трясина глотает свою добычу медленно.         Однако пока мужчина не делал ничего, просто пристально смотрел на Йена. Страха в его взгляде не было: усталое равнодушие, тень удивления и даже, пожалуй, уважения. А может, и нет: Йен плохо умел разбирать человеческие эмоции. Волчонок перебрался туда, где почва была надёжней; Охотник продолжал следить за его движениями. И молчал. После первого, короткого и невнятного возгласа, он не произнёс ни слова.         — Я не хочу, чтобы ты их убил, — зачем-то объяснил Йен. Сейчас, когда Охотника ждала неминуемая смерть, появилось что-то, похожее на стыд. Когда на стоянке табора он бросился на него с ножом, ничего такого не было — только вспышка отчаянной ярости. Сейчас злости уже не осталось. — Они хорошие.         Фраза звучала глупо, беспомощно, но какая, в сущности, разница? Это разговор двух мертвецов.         — Нахальный зверёныш, — неожиданно усмехнулся Охотник. И непонятно добавил: — Всегда обходился без гончего пса — так нет, дёрнуло же…         Йен не ответил, потому что сказать ему было нечего. Не извиняться же перед человеком, которого он убил? И который сейчас убьет его. Он молча развернулся и пошёл прочь. Не потому, что надеялся, что ему дадут уйти, просто чтобы не смотреть на Охотника. Лучше бы тот кричал на него, обвинял в предательстве или просто ругал, это было бы понятно и привычно, — чем вот так равнодушно смотрел.         Удаляясь от трясины, где остался пойманный в ловушку человек, Йен считал шаги. Что ему ещё оставалось? За непослушанием всегда следует наказание, он это хорошо знал. На этот раз наказанием должна была стать смерть. Он не чувствовал страха, скорее, — в какой-то мере, — удовлетворение. Те, кто причинял ему боль, мертвы, для тех, кто был добр к нему, он сделал всё, что мог. По крайней мере, сейчас это был его собственный выбор.         Он прислушивался, ожидая тихого металлического щелчка взведённой тетивы — знака того, что жить ему осталось пару мгновений. Число шагов уже перевалило за сотню.         Было тихо.         Йен не выдержал и оглянулся.

август 2012