О любви, которой не было

Курт – наркотик. Дэйв подсел давно и добровольно. Когда однажды в его почтовый ящик подбросили рекламу клиники анонимной помощи наркоманам, он на несколько долгих минут всерьез задумался о том, помогли бы там ему или нет, и в итоге пришел к выводу, что избавление от банального пристрастия к героину не имеет ничего общего с исцелением от Курта Хаммела. Хотя бы потому, что у него нет ни малейшего желания лечиться от этой зависимости, требующей очередной дозы короткой встречи, от боли, не позволяющей лишний раз вдохнуть полной грудью, от силы чужого сочувствия и жалости, которая придавливает к земле. Но если раньше можно было толкнуть в стену, на мгновение ощутив под ладонями заполошный стук сердца, втянуть резко запах, изо всех сил изображая ненависть, сфотографировать взглядом собственное отражение в распахнутых от ужаса глазах, оглохнуть от тихого вскрика, то теперь, когда они друзья, Дэйву не получить даже этого. Теперь у него есть только воспоминания о том, какая легкая у Курта рука, как идеально ложится она в большую ладонь Дэйва, как подрагивают тонкие пальцы, едва сжимая его собственные. Да телефонный звонок раз в неделю, с дежурной вежливостью и не скрываемыми сочувственными интонациями, короче и холоднее, чем обязательный визит к психоаналитику. И еще – оставленная Куртом установка на будущее: обязательство стать счастливым, по-детски жестокая насмешка, финальный аккорд. “Вспоминай только хорошее”, – говорит психоаналитик. Дэйв мысленно воспроизводит, как Курт произнес “Я люблю тебя”, и каждый раз пытается заставить вовремя замолчать собственное воспоминание, и все же упрямое “но только как друга” звучит и звучит в голове. И Дэйв шевелит губами беззвучно – собственный голос делает слова чересчур реальными. “Проговори вслух самое страшное – чем больше раз повторишь, тем менее значительным оно будет казаться”, – говорит психоаналитик. “Я ему только друг” громко и обреченно звучит в тишине комнаты, и Дэйв больше не позволяет себе даже подумать об этом, он не готов признать и смириться. Может, позже, может, никогда. Впрочем, неважно. Он давно врет психоаналитику, что справился с очередным заданием так же, как раньше справился и со снами, яркими, душистыми, звонкими от смеха Курта, с отсутствием стимула жить дальше и пугающим желанием снова сорваться. “Если боишься, что не справишься сам, позволь кому-нибудь себя контролировать”, – говорит психоаналитик. И Дэйв позволяет, целиком и полностью мысленно вручает себя и свою жизнь в руки Курта, передавая ему все права на все, что происходит между ними. *** Однажды, спустя три года после окончания школы, он сталкивается с Куртом, на пару дней приехавшим в Лайму, в кафе. Но все, что запоминает Дэйв, это яркие глаза, от волнения звучащий чуть выше обычного голос и то, как Курт обхватывает губами соломинку, когда пьет свой кофе. На периферии сознания мелькает что-то еще, наверняка важное, но поймавший кайф Дэйв этого не замечает. После встречи перерывы в телефонных разговорах с Куртом сначала растянулись на месяц – Дэйву казалось, что он не справится, ломка была жуткая, но постепенно остался только один звонок в год, на Рождество. Да одно-два странных сообщения, случайных, с оборванными фразами, словно осколки чужого разговора. Дэйв, читая их, каждый раз думает, что Курт в спешке – он всегда чем-то занят, даже, кажется, во сне, – просто ошибается адресатом. *** К двадцати семи годам Дэйв меняет несколько мест работы, две съемные квартиры и дюжину любовников, с каждым из которых не продержался и месяца. Но не меняет себя. Иногда он думает, что все тот же глупый, растерянный семнадцатилетний парень, влюбленный в Курта Хаммела и до смерти напуганный вскрывшейся правдой. И Дэйв уверен – он не справляется. Все последние пять лет. Совершенно. Ни спорт, ни матчи, на которых он теперь присутствует только как зритель, ни коллеги, вежливо-нейтральные, не спасают его от с каждым днем все более необходимой дозы Курта. Врач определенно назвал бы это рецидивом, но сам Дэйв знает, что, по большому счету, у него не было даже ремиссии. *** Приближается очередное Рождество, ожидание становится невыносимым физически – Дэйв все чаще смотрит на часы, едва не зачеркивает дни в календаре, постоянно проверяет уровень зарядки телефона и больше привычного улыбается. Предвкушение затапливает с головой, он зачем-то думает о том, что совершенно не знает, какой сейчас Курт и что могло бы ему понравиться в качестве подарка. Дэйв даже придумывает и мысленно репетирует, что ответит на приветствие, чтобы, как обычно, не молчать несколько секунд от мгновенной эйфории от укола звонкого любимого голоса. Все с оглушающим грохотом рушится в ночь на 26 декабря, когда заканчиваются самые нелепые придуманные отговорки, когда верить и ждать уже становится просто бесполезно. Ломка такая, что хочется не быть. Ломка – вопреки всей логике, вопреки тому, что Дэйв прекрасно понимает, что Курт никогда и ничего не был ему должен. Ломка – без очередной дозы иллюзии присутствия Курта в его жизни в установленное время. Где-то глубоко внутри себя Дэйв рыдает от боли и обиды, кричит от злости и разочарования в самом себе, разрывает грудную клетку, чтобы вдохнуть хоть немного воздуха без этих цепей, в которые по собственной воле заковался еще двенадцать лет назад. Он молча неподвижно лежит на кровати, раскинув руки, смотрит, изредка моргая, совершенно сухими глазами в потолок, бездумно скользит взглядом за тенями от веток растущего во дворе дома дерева. Постепенно безумие в нем переходит в другую стадию, глухая злость продолжает ворочаться где-то под ребрами, все так же мешая дышать, а раздражение заставляет делать что угодно, лишь бы двигаться. В голове Дэйва что-то отчетливо щелкает, словно он сейчас – бомба с обратным отсчетом, не перережет вовремя провода – взорвет к чертям все, что так долго пытался выстраивать. Еще было бы что взрывать. А самого себя уже давно не жалко. *** Из этого полуавтоматического режима Дэйв выходит где-то на полпути к Нью-Йорку, где все так же живет Курт, но лишь сильнее давит педаль газа, ни на мгновение не поколебавшись. Он не знает, получится ли у него найти Курта в мегаполисе, но надеется, что сумеет это сделать, посмотрит ему в глаза – не увидев никакого отражения – и заберет то, что все это время владельцу было совершенно не нужно. На самой границе штата Нью-Йорк у него внезапно звонит телефон. Дэйв удивленно вскидывает брови, когда слышит чуть хриплый голос Курта: – С Рождеством, Дэвид, извини, постановка, премьера… Дэйв не вслушивается в слова, снова задыхаясь от самого факта звонка. Решимость и решительность смешиваются с ядом расползающейся по венам радости, затухают, затихают до времени. И только с третьего вопроса Курта Дэйв понимает, что тот о чем-то пытается узнать. – Что, прости? – Ты куда-то едешь, я отвлекаю? – Еду, Курт. К тебе. В первый раз за долгое время Дэйв слышит в трубке тишину. А потом Курт смеется. Все громче и громче. Говорит “неужели”, выдавливает из себя “правда”, захлебываясь смехом, произносит “ты, Дэвид”, всхлипывает “наконец решился!”. Дэйв непроизвольно дергает рукой, вильнув по скользкой дороге, но тут же выравнивает машину. Хмурится, не понимая, что вызвало такую реакцию, если только Курт не пьян – Дэйв никогда не знал его пьяным. – Адрес, – пожалуй, сейчас, когда его наполняет смесь тихой ярости и дозы, он впервые за всю свою послешкольную жизнь может действительно требовать что-то. И неуверенность в тихом голосе внезапно вызывает кривую усмешку – Дэйву не нужно смотреть в зеркало, чтобы понять, – ту самую, которая до полуобморочного состояния когда-то пугала Курта. *** Десять часов в пути. Дэйва слегка шатает, пока он поднимается по ступенькам крыльца. Кружится голова, не от усталости, – кажется, все здесь пропитано запахом, который он узнает через столько лет. Курт выглядит шокированным, может, он в какой-то степени надеялся, что все это лишь странная шутка. Дэйв словно слепнет, когда видит его так близко – протяни руку, коснешься. Не справляется. Проходит за Куртом в гостиную, рассматривает, трогает все кончиками пальцев, вдыхает украдкой запахи. Не справляется. Все, что привело его сюда, кажется вдруг таким нелепым. Да разве он сможет жить сам по себе, без контроля Курта. Пусть раз в год, по расписанию. Передозировка. Дэйв смотрит на Курта – такого взрослого, красивого даже с явными следами недостатка сна, усилием воли фокусирует взгляд, узнает и не узнает того, кого видел в последний раз семь лет назад. Перед глазами все плывет и почти невозможно дышать – Курт садится рядом и берет его за руку. Дэйв практически не понимает слов, опять может различать лишь интонации. – Пойдем... уставшим... для гостей... Дэвид... – что-то пробивается сквозь шум в ушах, едва достигает сознания. – А сам-то, Курт? – это он произнес? – Ты меня пугаешь, – Курт хмурится, Курт кладет ладонь на его лоб. Дэйв почти уверен, что спит, что вот-вот проснется в своей кровати и снова будет бездумно наблюдать за черно-серым танцем теней на потолке. Критическая передозировка. Дэйв сжимает ладонь Курта в своей, тонкие прохладные пальцы слегка подрагивают в ответном жесте. В голове снова что-то щелкает, провод, вспоминает Дэйв, перерезать провод, чтобы не было взрыва. Он поднимается с дивана и безотчетно тянет Курта на себя, обнимает, утыкаясь носом куда-то за ухо. Чужое сердце опять бьется заполошной птицей, Дэйв чувствует его ритм, неловко прикасаясь губами к тонкой коже на шее. Втягивает запах, не скрываясь, забивает старое новым, чтобы хватило еще на годы вперед. Отстраняется, видит, видит свое отражение в широко распахнутых глазах. Не справляется. Дэйв застрял сам в себе и в памяти – ни вперед, ни назад – словно кто-то поставил в проектор слайд с фотографией из того страшного дня, когда он узнал Курта на вкус. Он боится. Он не может. Он не справляется. Провод. Поздно. Дэйв резко подается вперед, и детонатор срабатывает. Что-то взрывается – в нем самом – и Дэйв не сразу понимает, что Курт отвечает на поцелуй, кусает его губы, не подчиняется – ведет, контролирует, запускает под куртку руки, мнет пальцами колючий свитер. Все встает на свои места. Противоядие от Курта Хаммела – сам Курт Хаммел. Дэйва словно отшвыривает этим пониманием. Что потом, как – потом? Он смотрит, скользя взглядом вверх и вниз – нахмуренные брови, беспокойство во взгляде, нервно сцепленные пальцы, часто поднимающаяся и опускающаяся грудь под тонкой тканью домашней рубашки, закушенная губа, взъерошенные волосы – вбирает в себя Курта, запоминает, записывает на подкорку. Не справится. Дэйв просто знает это – всем собой. Он не справится теперь. – Дэвид? Качает головой, отступая назад. Шаг за шагом. – Дэвид… Что-то смущает в голосе Курта. Но все же Дэйв делает еще один шаг назад. – Да стой же ты! Дэйв не успевает даже понять, как Курт так быстро оказывается рядом и сам – нет, он точно спит, – сам обнимает, прижимая легкую ладонь к груди Дэйва. Странное ощущение, неизвестное ранее. Дэйв может дышать. – Почему, Дэвид? Иллюзия. Кислорода снова не достаточно для того, чтобы мозг усваивал и выдавал информацию. – Что, Курт? Что – почему? – Почему ты так долго не сдерживал свое обещание? В Нью-Йорке бывают землетрясения, думает Дэйв, обещания, не понимает Дэйв. – Курт, я… – Ты! – Курт смотрит на него, снова нахмурившись. – Ты что – не помнишь наш разговор на Рождество в Лайме? Дэйв чувствует себя странно-виноватым. – После той встречи, – вздыхает Курт, закатывая глаза, – я каждый раз приглашал тебя к себе, хотя бы на праздничные дни, ты обещал, но так ни разу не приехал. А сегодня – что изменилось сегодня? Сегодня очень странная подача воздуха, думает Дэйв, задыхаясь, сейчас его слишком много. – Ты не позвонил. Он на миг прикрывает глаза, сам понимая, как жалко это прозвучало. – Я не слышал слов, Курт. Я всегда слушал только голос. Дэйв почти уверен, что и Курт Хаммел сейчас взорвется, но тот вдруг снова смеется, запрокидывая голову, нервно цепляясь за плечо Дэйва. – Мне стоило догадаться. Ты всегда отвечал невпопад, какой бы вопрос я тебе ни задал и о чем бы ни рассказал, – он вдруг резко обрывает смех и смотрит на Дэйва долгим изучающим взглядом. – Ты приехал ко мне? – Я ехал попрощаться, – честно отвечает Дэйв, вдруг резко успокаиваясь. Он на игле, личный наркотик, экспериментальный синтез. Мир обретает краски, звуки перестают сливаться в единый невнятный гул, факты не обрушиваются на него беспорядочной бессмысленной массой. Дэйв видит крошечные золотые крапины в голубых глазах Курта, высветленные пряди в челке, упавший на плечо волос, веснушки на лбу и щеках, родинки на шее и неглубокий порез от утреннего бритья. Слышит короткий испуганный вздох, чувствует, как вздрагивает ладонь, все еще прижатая к его груди, улавливает малейшее движение, когда Курт собирается отстраниться. – Почему ты никогда... – Дэйв осекается, до боли прикусывает губу, вдруг понимая, что совершенно не знает, о чем Курт говорил ему после больницы, когда он в последний раз вслушивался в его слова. – Ты говорил, да? – он и сам не очень понимает, что хочет спросить. Но Курт кивает. – Тогда в Лайме. Я предложил тебе переехать в Нью-Йорк, чтобы ты мог найти себя и я мог найти тебя. А ты... я тогда подумал, что тебе все еще дают какие-то слишком сильные транквилизаторы. Дэйв тихо фыркает, еле сдерживая внезапный смешок. Он на игле. Курт вопросительно приподнимает бровь, и Дэйв мягко обводит ее большим пальцем. – Ты, Курт Хаммел, мой самый тяжелый наркотик… Курт прерывает его коротким сильным поцелуем, и, отстранившись, с совершенно серьезными видом кивает. Он на игле. Четко отмеренная доза. Обязательный регулярный прием.