Старик и море

Третий хорошо ушёл за четвертым. Или нет. Всё было совсем наоборот. Как раз четвертый ушёл за третьим, и, судя по спутанности мыслей, не так уж и хорошо. Гребенка выскочила из рук, никак не желая правильно ложиться на барабан. Деталька чуть не упала в пустой бокал, зацепив спиральку цедры лайма, от чего Ларс тихо выругался пятнадцатый раз за этот час. В пустующем зале ресторана на первом этаже отеля в самом сердце Висмара раздалась ужасающе фальшивая нота. Белый рояль на невысокой сцене в углу зала был серьёзно болен. Ларс определил это с первой секунды работы настройщика. Ровная и красивая, как линия включившегося осциллографа, Ля сорвалась с блестящего камертона и замерла, ожидая ответа, но вместо столь же ровного, параллельного ей ответа, она встретила страшный гул, доносящийся из деревянного чрева старого инструмента. – Ещё один дайкири, герр Готтлиб? – бармен поднёс горлышко шейкер к чистому бокалу. Ларс махнул рукой, показывая налить ему ещё. Одним бокалом больше, одним меньше – какая разница. Говорят, что любая девушка может стать королевой красоты при правильной дозе алкоголя; к сожалению, с городами и отелями такой фокус не проходил. Не Ларс выбирал куда и, что более важно, когда ему ехать, чтобы в новый, сотый, раз выслушивать завуалированные оскорбления от старых снобов и пытаться доказать, что ты чего-то да стоишь, что твоя молодость не признак неопытности. Нота взлетела стремительной птицей, найдя наконец свой зеркальный отклик, словно звенящее серебром звёздное небо, отражённое в поверхности пруда. Ларс бы с большим удовольствием остался дома, тем более сейчас, когда Саре нужна была помощь. Дитрих был ещё слишком мал, чтобы хоть как-то заботиться о себе самостоятельно, и в то же время всё внимании фрау Готтлиб было обращено на всерьез заболевшую Карлу. Девочка родилась раньше срока, их единственная долгожданная дочь была очень слабой и уязвимой для любой маломальской инфекции. Шестерня от завода покатилась по дубовой стойке, но бармен успел вовремя поймать её, прежде чем она свалится ему в свежее вымытые пивные бокалы, и вернуть её позднему посетителю, пришедшему сюда из большого зала, как только окончилось закрытие научной конференции. Ларс взвесил в руках хрупкую фарфоровую балерину, слетевшую со своего крепления в музыкальной шкатулке. В плотном графике лекций и защит у него выдался лишь один свободный час, который он потратил на прогулку по округе. А выйдя случайно на лавку сувениров, не смог уйти без покупки. Дети всегда тянулись к музыке. Минуты, когда Сара, отложив домашние дела и подготовку к учёбе, садилась за фортепиано, становились настоящим праздником для всех. Пожалуй, только в эти редкие моменты Ларсу удавалось увидеть на личике Карлы улыбку. Поэтому он купил музыкальную шкатулку не раздумывая, только вот... – Двойной виски, - настройщик, покончив со своей ювелирной работой, перебрался к барной стойке, устраиваясь в двух стульях от Ларса. Готтлиб пригубил пятую порцию дайкири - в нос ударил запах свежей спирали лайма, - продолжая обреченно рассматривать внутренности шкатулки, разложенные на стойке. Он хотел сделать дочери подарок, но всё как всегда пошло не по плану. – Ух, где вы её так? – настройщик получил свой напиток и теперь без разрешения протягивал руку за фарфоровой фигуркой. Ларс пьяно сморгнул. Рабочий был красивым, с заметной, но, на удивление, приятной глазу полнотой, чёрными кудрями и зелёными лучистыми глазами, в которых сверкал по-детски любопытный огонёк каждый раз, когда взгляд проскальзывал по сломанной шкатулке. Хо-хоу. Ларс затянул с ответом, борясь с внезапно пересохшим горлом: – Уронил в лестничный пролет. – Все детали собрали? – настройщик, всё ещё без приглашения, пересел поближе, вынимая из нагрудного кармана инструмент, предназначение которого Ларсу было неизвестно. – Да, кажется, да. В мановение ока все детали оказались напротив мастера. Под его умелыми руками шкатулка, как по волшебству, начала собираться в единую систему. Каждый кусочек сложнейшего пазла безошибочно находил своё место и смирялся под действием тончайшей отвёрточки, послушно замирая там, где ему предписано было быть. Не прошло и пяти минут, а балерина уже вновь кружилась на тонкой фарфоровой ножке под нежную мелодию, создаваемую, подумать только, нескольких металлических зубцов, цепляющихся за выступы на барабане. – Я... Сколько с меня? – спросил растерянный Ларс, всё ещё завороженный искусной работой настройщика. – Сколько? Бог с вами, такая мелочь. Не смейте даже думать об этом. – Вернув шкатулку во вновь цельном состоянии на место, он с заметным удовольствием принялся за свой виски. Ларс рассматривал безделушку. Да, кажется, именно такой она и была до того, как он выронил её. Но опьянённые ромом и ударной дозой сахара полушария не стыковались меж собой, выясняя, где же тут сокрыт подвох. С трудом верилось, что кто-то готов был безвозмездно оказывать услугу незнакомцу, тем более услугу касающуюся профессиональных навыков. Ларса всю жизнь учили, что всё имеет свою цену. – Ну, простого «спасибо» было бы вполне достаточно. – Ровным тоном продолжил мастер, рассматривая ассортимент бара, выставленный на полки напротив его лица. – Спасибо, - выдавил из себя Ларс. Он так потерялся в своих мыслях, что какой-то незнакомец счёл нужным напомнить ему о простых правилах приличия. Щеки Готтлиба вспыхнули красным, но отнюдь не от выпитого рома. Оценив ситуацию и решив, что в ближайшие минут пять гостям ничего не потребуется, бармен оставил своё рабочее место. Ларс украдкой проследил за его траекторией движения и с интересом заметил у входа в зал симпатичную горничную. Она суетливо поправила на себе передник формы и улыбнулась бармену. Готтлиб не слышал, о чем они говорили, но по светящимся искренней радостью глазам и улыбкам он мог сделать соответствующие выводы. – Жарища сегодня страшная. Ларс зажмурился, сжимая в пальцах холодное стекло бокала. Бармен ушел. Ушел. Не оставив даже возможности понадеяться, что незнакомец пытается завязать разговор с ним, а не с Готтлибом. – Да, довольно душно, - ответил он, вкладывая в речь чуть больше смысла, чем проста оценка. Он не хотел быть понятым неправильно. Он был благодарен за помощь, но он совершенно не был настроен на разговоры в баре с собеседником на одну ночь. И даже весь ром мира не мог изменить этого. К его счастью молчание продолжилось. Но не долго. – Дайкири, хах? Говорят, что это был любимый коктейль самого Эрнеста Хемингуэйя. – Неужели? – всё с той же сдержанной вежливостью поинтересовался Ларс, отпивая ещё из своего бокала. – Да, знаете, он очень любил Кубу. О, и кубинские бары, конечно же. Однажды, во время одной из таких посиделок, он за вечер выпил тринадцать бокалов. Но что-то мне подсказывает, что вы не его рекорд побить пытаетесь. Внезапно полная горечи усмешка коснулась губ Ларса, когда он осмотрел четыре пустых бокала перед собой. И немедленно одним духом расправился с пятым. – Нет, совсем нет. – Меня пригласили сюда только ради одного рояля, завтра тут будет выступление. Утром уходит мой поезд. И мы больше никогда не увидимся. Не хотите воспользоваться уникальной возможностью и облегчить душу? – А разве это не работа бармена? – Кажется, он самоупразднился, у него есть занятие поинтереснее, чем мы. Ларс ненадолго замолчал. Предложение звучало логично и соблазнительно, возможно, провести ночь с собеседником на один раз было не такой уж плохой идеей. Он колебался, но всё решили за него, протянув ладонь для рукопожатия. – Илья Гайзлер. Готтлиб незамедлительно протянул руку навстречу. – Ларс Готтлиб.

«Он почувствовал, как приятно, когда есть с кем поговорить, кроме самого себя и моря».

*** – Ну ты хотя бы любишь её? Утащив из бара остатки дайкири вместе с шейкером и оставив бармену щедрые чаевые, они остались в номере Ларса. Предполагалось, что отличным местом для ночных разговоров может стать набережная, но, как и говорил Илья, там была «жарища страшная». – Я её уважаю. – Ларс отпил коктейль прямо из шейкера, передал его Илье и передвинул ладью на d3. – Звучит как что-то не слишком достаточное для выстраивания семьи. – Илья забрал не только коктейль, но и вражеского коня. Галстук раскачивался на дверной ручке от гуляющих по отелю сквозняков. Суконки беззвучно скользили по лакированному дереву шахматной доски, брошенной поверх покрывала на кровати. Дайкири было катастрофически мало, чтобы покрыть рекорд Эрнеста, но катастрофически много, чтобы не дать Ларсу держать себя в руках. Ферзь отступил с е4 на е2. – Наши родители считали, что можно обойтись и меньшим. Илью передёрнуло. –Родители. Как будто в Средние века вернулись. Двадцатый век подходит к концу, а в мире до сих пор существуют браки по расчёту. А дети? Их ты любишь? Или тоже просто уважаешь? – Если бы не они, я бы давно развёлся. Хочу, чтобы они выросли достойными людьми. Илья отвлёкся от перестановки фигур. По правде говоря, это не было настоящей игрой в шахматы, они просто ворочали фигуры как душе угодно, нарушая все существующие правила. Конь скользил наискосок, пешка за один прыжок преодолевала всё поле. Ладья останавливалась в нерешительности где-то между четырьмя клетками сразу. Они оба были слишком уставшими и пьяными, чтобы помнить правила и продумывать стратегию. Илья разглядывал Ларса, подперев голову рукой, поставленной на колено, и болтая последний глоток дайкири по стенкам шейкера. – Что? – Готтлиб смахнул чёрного короля с доски. –Тоже осуждаешь меня? Илья продолжал молчать, и только шарящий по всей фигуре Ларса взгляд говорил о том, что Гайзлер не заснул случайно с открытыми глазами. Ларс слишком устал от своей жизни. Ларс слишком пьян ощущением хотя бы какой-то открытости постороннему человеку. Он не помнит правил. И не готов продумывать стратегию. – Может у меня и было бы время полюбить её, если бы мне не приходилось метаться по стране в погоне за признанием и попытками доказать, что я не деревенщина из провинции, потому что мне прорубили дорогу только в одну сторону – к науке, не спросив, чего хочу я. Потому что мне подложили женщину, не спросив, кого хочу я. Может быть у людей не возникало бы вопросов, люблю ли я своих детей, если бы у меня была возможность проводить с ними больше времени, если бы я умел показывать это чувство открыто. Может быть я– Илья стремительно преодолел разделяющую их доску, как пешка, забывшая о правила и не имеющая никакой стратегии в запасе. Его губы всё ещё были сладковатыми на вкус от рома, немного холодными и обезоруживающе мягкими. На секунду Ларс пожалел, что не умеет читать мысли, потому что, ответив на что-то странное и подозрительно приятное, он не встретил по ту сторону никакой уверенности в том, что они делают. Как кристально чистое ля, повстречавшее старый рояль. Шахматные фигуры кололи подколенную область и поясницу, когда Илья, утеряв ясность, увеличил напор и повалил его на покрывало.

«Счастье приходит к человеку во всяком виде, разве его узнаешь? Я бы, положим, взял немного счастья в каком угодно виде и заплатил за него всё, что спросят».

*** Их ноги переплелись под немыслимым углом. Пожалуй, не подыскалось бы в этой вселенной уравнения, что соответствовало бы кривому графику переплетения их тел. Илья выдыхал в потолок последнее сизое облачко дыма, положив голову на грудь Ларсу. Готтлиб читал ему на бис текст защиты, не прекращая ни на секунду гладить чёрные кудри. Скорее всего, это была их последняя встреча, в скромном мотеле на окраине Амстердама, где Илья получил работу в опер-холле. Но пока он не подозревал о том, что в последний раз касается Ларса. – Исходя из вышесказанного, была сформулирована тема нашего исследования– – Почему всегда «Мы»? – Что, прости? – Мы, Нами, Нашего. Ты ведь работал один. «Твоего исследования». – Илья, так принято. Это научный язык, его выдумали до нас. Предполагается, что ты работаешь не один. Поэтому и используется множественное число. – Ларс не стал продолжать чтение. Если Гайзлер отвлёкся, будет крайне трудно вернуть его внимание на нулевую ось. Аксиома была непреклонна. – Третья учёная степень. «Доктор Ларс Готтлиб». – Илья смаковал каждый произносимый им звук. –Больше никто не считает тебя деревенщиной из провинции? – Они всё так же завуалировано поливали меня грязью во время редактуры. – Ларс усмехнулся, откладывая листы с текстом в сторону. – Так тоже принято в научных кругах? – Гайзлер неуклюже перевернулся, приподнимаясь на локтях, и потянулся за поцелуем. – Мне кажется, да. – Ларс не нашёл в себе сил ему отказать. Как не нашёл сил, продолжать это слишком долго. – Сара беременна. – Выпалил он, едва оторвавшись от горячих, мягких и чуть горьких после сигарет губ. – Правда? Поздравляю. – Илья сморгнул, растерянно и чуть пьяно из-за ласк, совсем как Готтлиб когда-то. – Сара. Беременна. – Ларс повторил с нажимом, глядя в зелёные лучистые глаза, которые более не горели детством. – Вот так. Гайзлер сдержанно кивнул и поднялся, садясь на край кровати. – Какой месяц? – Пятый. – Ларс зеркально повторил его движения. Они вернулись к тем позициям, из которых стартовали в это безумие. Нота нашла свою параллельную, но более ни одна из них не была кристально чистой. – Мальчик. –Хах, как здорово. – Илья потёр ладони друг о друга, отводя взгляд в сторону. – Уже и имя, наверное, выбрали? – Сара выбрала. Германн. Ларс видел, как поджались губы у Ильи. И пожалел, что не может научить его читать мысли, чтобы дать понять, что он искренне сожалеет. Они оба где-то в глубине себя всегда знали, что эти встречи не будут вечны. Готтлиб не бросит семью. И будет всё больше погружаться в науку по дороге, прорубленной без его спроса. Учёному с тремя докторскими и тремя детьми не солидно изменять жене с настройщиком музыкальных инструментов. Они оба знали это. Но принимали со скрипом в сердце. – Красивое имя. – Да, неплохое. Ларс не узнал, своего в миг охрипшего голоса. Пока они одевались, никто не проронил ни слова. На самом деле, никому из них не нужно уметь читать мысли – они наделены тем, чему не дадут названия ещё два десятилетия. А пока что... Утром у Ларса самолёт до Мюнхена.

Утром у Ильи встреча с органом.

Ларс ненавидит своего нерождённого сына.

Илья ненавидит примадонну, придирающуюся к нему из-за каждой утерянной ноты.

Рождённое у морской пены из ненависти морем да скрепится.

«Если кого-нибудь любишь, его не грешно убить. А может, наоборот, ещё более грешно?»

*** Музыка лилась по залу, наполняя каждого присутствующего вибрацией чистейших нот. Может быть, Ларс не пришёл бы сюда, если бы не уговоры дочери, потому что он никогда не мог ей ни в чём отказать. Потому что за свою долгую жизнь он не полюбил, но научился уважать. Он обменялся с Германном почтительными кивками еще до начала церемонии. Он уже собирался уходить, но по-детски сверкающий взгляд зелёных глаз поймал его в толпе раньше. Слишком знакомые. Но не такие лучистые. Германн и Ньютон о чем-то пошептались несколько секунд. Готтлиб-старший не слышал, о чем они говорили, но по светящимся искренней радостью глазам и улыбкам он мог сделать соответствующие выводы. Хо-хоу. Ларс остался, сам не знал почему, но остался. Хотелось бы ему уметь читать собственные мысли, чтобы понимать их. Он стоял на террасе с бокалом шампанского и смотрел на море. Как молочные блики лунного света качаются по волнам, среди отражённых в поверхности моря звёздах. Бриз с суши донес до него запах Слишком Знакомых сигарет. – Так и знал, что это не просто одна и та же фамилия. – Ты рад за них? Ларс ощутил всепоглощающие волны дрожи, но мастерски скрыл их, умудрённый годами тренировок. – Я уважаю их выбор. – Ты всё такая же сука. – Илья привалился спиной к перилам террасы чуть поодаль, по прикидкам Готтлиба, между ними поместилось бы ещё два человека. В свете огонька сигареты он увидел, что Илья почти не изменился за все эти годы. Шумел прибой. – Жарко сегодня, - тихо сказал Ларс. Илья придвинулся ближе, оборачиваясь к пейзажу и с усмешкой толкая Готтлиба плечом. – Полный цикл проходить не обязательно. Ну, простого «извини» было бы достаточно. – Звучит как что-то не слишком достаточное. – Даже не попытаешься? Где-то кричали чайки. – Извини. – Почему ты ответил тогда? – Ты начал не с того конца. – У тебя началась истерика. Я думал, это подклинит тебя и переключит, я был готов стерпеть несколько синяков от тебя. Ты выглядел потерянным. Думал, это вернёт тебя на место. –Ты был первым, с кем я почувствовал себя по-настоящему свободным. Музыка, аккомпанирующая «первому танцу молодых» стихла. – Я там дайкири видел в баре. – Илья толкнул его второй раз. – Ты говорил, что не обязательно проходить полный цикл. – Давай сделаем выборочный повтор. Ларс потянулся к нему. Правил не существовало, а стратегия стала уделом молодых. Горячие и солоноватые от бриза губы остались обезоруживающе мягкими. – Тринадцать бокалов, говоришь? «Человек в море никогда не бывает одинок».