Одинокий цветок, влюбленный в ночь

      Порыв теплого осеннего ветерка заставил цикад, наводнивших небольшой сад около лотосового пруда, застрекотать и стройной стайкой перебраться на стены располагавшейся по соседству обители. Этот сезон как раз был в самом разгаре, поэтому ярко-алые, подобно наряду невесты, листья клёнов усеивали все вокруг, лавируя меж уже отцветших лотосов и резко контрастируя с темной черепицей пагод.       Исключая звуки, издаваемые насекомыми и птицами, вокруг стояла умиротворяющая тишина; на несколько ли* вперед нельзя было обнаружить ни одного дома. И эта тишина нарушалась лишь мерным стуком, доносящимся из глубины дома, где располагалась мастерская. Даже плотная бумага и бамбук не могли заглушить ту своеобразную мелодию. Мастер, которому на вид было не больше двадцати, наклонился ближе к своей скульптуре, почти не дыша, пока долотом высекал из некогда бесформенной глыбы камня изящный силуэт. Капельки пота стекали по его шее, скрываясь за воротом белой льняной рубахи, но он не останавливался ни на секунду, лишь засучил рукава и продолжил, будто одержимый своей работой.       Хуа Чэн работал над этой скульптурой уже больше года. Ему хотелось довести ее до совершенства, подобно образу в своей голове, поэтому он действовал очень медленно; сезон сменялся сезоном, пока молодой мастер трудился не покладая рук, но вожделенное окончание уже близилось. Уже сейчас перед глазами вырисовывался стройный и изящный силуэт юноши, одетого в тонкую, словно сатин, робу, которая лишь подчеркивала каждый изгиб его прекрасного тела. Волосы волнами рассыпались по плечам, подхваченные сверху красивой и сложной по конструкции заколкой, которую Хуа Чэн украсил несколькими рубинами. Юноша приподнял одну руку вверх, словно пытаясь дотянуться до чего-то, но оно все равно неизбежно от него ускользало. Все это навевало при взгляде на скульптуру восхищение и толику грусти, из-за которой сам мастер днями пребывал в глубоких раздумьях.       Единственной неоконченной частью было лицо скульптуры; Хуа Чэн очень нервничал, словно боялся все испортить, но, тем не менее, принялся с большой осторожностью прорабатывать мелкие детали. В его мастерской висел набросок, который он сделал тушью перед тем, как приступать к работе, но, по правде сказать, он ему совершенно не пригодился. Хуа Чэн помнил каждую деталь внешности юноши: ширину плеч, толщину талии, мягкий изгиб губ, ровную линию носа и глубоко посаженные миндалевидные глаза. Этот образ преследовал Хуа Чэна, сколько он себя помнил.       Он рос беспризорным мальчишкой, оставленным всеми на произвол судьбы. Даже злейшему врагу не пожелаешь того, через что ему пришлось пройти в столь юном возрасте, чтобы выжить. Однажды случилось так, что он спас маленького слугу от избиений его господина, когда тот решил его наказать. Нетрудно догадаться, что участь слуги постигла самого Хуа Чэна: его исколотили настолько, что маленькое тельце едва выдержало подобное и было не в состоянии двигаться. Хуа Чэн провел в бреду несколько жутких ночей, но хоть он и утратил веру, в тот момент взмолился про себя всем богам в надежде, что его хоть кто-нибудь услышит. Именно тогда в его замутненном агонией разуме возник светлый образ юноши в белых, точно снег, одеяниях, который улыбнулся ему и невесомо погладил по голове.       Несколько дней провалявшись в каком-то заброшенном переулке, Хуа Чэн все же смог найти в себе силы подняться. Именно тогда он понял, что слеп на один глаз. Но его это не расстроило. Им двигало желание вновь увидеть то прекрасное божество. Да, именно божество, потому что оно стало настоящим благословением для Хуа Чэна.       Он каждую ночь встречался с юношей, который представился Се Лянем, в своих снах, и они вели долгие беседы обо всем, что только можно, прохаживаясь по лесу, полному клёнов. Эти встречи пусть и не были долгими, ограничиваясь лишь сном, но приносили Хуа Чэну небывалый покой. В одну из таких встреч, спустя несколько лет, они расположились под раскидистыми ветками самого высокого дерева; Се Лянь, как обычно, сидел в благопристойной позе, поигрывая пальцами с мокрой от утренней росы травой, тогда как Хуа Чэн лежал подле него на спине, закинув одну ногу на другую. — Гэгэ, скажи… сможем ли мы встретиться наяву? — между делом поинтересовался Хуа Чэн, глядя на Се Ляня снизу вверх.       Се Лянь чуть улыбнулся, но его глаза отчего-то показались Хуа Чэну немного грустными. — Сань Лан, — Се Лянь так в шутку прозвал Хуа Чэна, — нам запрещено без причины вмешиваться в мир людей. Как бы я ни хотел встретиться с тобой, я не могу.       Он протянул руку и мягко погладил Хуа Чэна по голове. Ему уже давно исполнилось тринадцать, но Се Лянь до сих пор видел в нем того самого малыша. Хуа Чэн в шутку надулся, пытаясь скрыть разочарование, а Се Лянь посмеялся. Затем он отвел взгляд, уставившись куда-то в непроглядную даль, где не было видно конца и края кленовым деревьям. Хуа Чэн засмотрелся на профиль юноши и не сразу услышал, как тот тихо сказал: — Я нарушил правила. И меня должны покарать. Боюсь, это последний раз, когда мы с тобой видимся.       Хуа Чэн тут же подскочил со своего належанного места, приближаясь к Се Ляню. — Что? Но почему?.. Что же ты сделал такого, гэгэ, что нельзя простить? — на последнем слове его голос практически сорвался от испытываемого им беспокойства.       Се Лянь мягко улыбнулся и положил ладонь на его щеку. — Тебе ни к чему об этом знать, — он вздохнул, а Хуа Чэн застыл, до боли сжав челюсти. — Сань Лан, я хочу, чтобы ты запомнил то, что я тебе скажу. Живи так, как считаешь нужным. Будь снисходителен к другим людям. Заботься о себе. И знай, что порой тяжелые испытания есть лишь путь к чему-то светлому. Тело пребудет в страдании, душа пребудет в блаженстве, — Се Лянь вновь изрек те самые слова, которые часто любил повторять, но сейчас они отозвались лишь болью в сердце Хуа Чэна.       Се Лянь в последний раз погладил Хуа Чэна по щеке и медленно поднялся; его лицо немного напряглось. Мальчишка потянулся к Се Ляню, пытаясь схватить его за руку, но почувствовал головокружение, которое обычно сопутствовало его пробуждению, и в панике замотал головой. — Нет, нет, только не сейчас… Гэгэ, постой, не уходи, прошу тебя!       Но как бы Хуа Чэн не молил об этом, образ Се Ляня перед его взором с каждой секундой становился все более нечетким, ускользая из рук подобно шелковой ленте. Хуа Чэн с криком проснулся, вытягивая свою правую руку вверх. Но он упустил. Упустил свой шанс.       Он не увидел Се Ляня следующей ночью. И последующей. И месяц спустя. Ему снились лишь кошмары, в которых в Се Ляня вонзают и вонзают десятки мечей, снова и снова, и Хуа Чэн едва не сходил с ума от того, насколько он бессилен. Хуа Чэн был одинок всю свою жизнь, но Се Лянь оказался единственным человеком, который в какой-то мере заботился о нем. И жизнь без этого человека казалась Хуа Чэну лишенной всякого смысла, поэтому он был близок к тому, чтобы покончить с собственными страданиями. Однако последние слова, сказанные ему Се Лянем, не позволяли оборвать свое короткое и жалкое существование. Поэтому ему оставалось лишь жить. Ради того, чтобы хранить память о нем.       Именно тогда Хуа Чэн начал рисовать. Он рисовал тем, что попадалось под руку, но выходило у него отлично. Мальчишка, словно одержимый, днями напролет изображал на найденной испорченной бумаге портреты Се Ляня, стараясь хотя бы таким способом увековечить его образ. Так казалось, что Се Лянь до сих пор рядом с ним.       Его заметил один из торговцев, проезжавших мимо, который купил пару его работ, заплатив несколько монет. На эти монеты Хуа Чэн смог купить бумаги и цветных красок, после чего продолжил свое дело. С каждым разом у подростка получалось все лучше и лучше, но он не хотел останавливаться на достигнутом.       Однажды Хуа Чэн услышал о мастере, живущем на горе Тайцан, и отправился туда для того, чтобы научиться большему. Мастер принял его в свои ученики и обучал тому, что знает сам. Именно у него Хуа Чэн научился мастерству скульптора, хоть это и был долгий, тяжкий и кропотливый труд. На горе Тайцан Хуа Чэн, наконец, обрел некое подобие покоя. Это место напоминало ему о его гэгэ, потому что часть горы усеивал густой кленовый лес, по которому юноша так любил гулять.       Хуа Чэн прожил на горе несколько лет, прежде чем его мастер скончался, оставив после себя великое наследие. Так как он являлся единственным его учеником, то все, чем владел мастер, перешло в руки Хуа Чэна. К этому времени юноша успел сделать себе имя, но почти никогда не спускался с горы и не любил гостей, живя в уединении. Никто не видел этого загадочного мастера, и лишь жители небольшого городка у основания горы иногда перешептывались, когда замечали проходящего по улице молодого человека с черной повязкой на правом глазу.       Так Хуа Чэн и коротал свои дни, высекая скульптуру самого дорогого в его жизни человека. Он в последний раз прошелся кончиком долота по щеке статуи и с облегчением выдохнул, убирая дрожащие от усталости руки. Юноша отложил инструменты и отошел подальше, окидывая благоговейным взглядом свое творение. Он до сих пор не мог поверить, что его работа завершена.       Хуа Чэн приблизился к статуе Се Ляня, протянув руку к его лицу, однако заколебался, будто не имел никакого права прикасаться к нему. И все же, через мгновение пересилив себя, он осторожно провел кончиками пальцев по гладкой щеке, испытывая невероятное чувство радости с примесью легкой горечи. Хуа Чэн немного улыбнулся, полностью обхватив щеку Се Ляня, и провел большим пальцем по нижней губе. — Как же я хочу почувствовать твое тепло, — прошептал Хуа Чэн, глядя в глаза статуи. Как бы ни хотелось думать иначе, но они были безжизненны. Всего лишь камень. Не более того. Хуа Чэн провел всю ночь в мастерской, заснув прямо у ног статуи. Сегодня его сон был спокоен как никогда; он чувствовал тепло и умиротворение. Мягкое прикосновение чужой руки. Даже в полудреме он отвечал на эти касания.       Его разбудило щебетание птиц, и он с трудом открыл левый глаз, заметив, что солнце только-только занималось, окрашивая небо в золотисто-оранжевый цвет. Хуа Чэн потер лицо, а затем обернулся и застыл.       Статуи не было на месте. — Что за чертовщина?.. — проговорил он, лихорадочно оглядывая мастерскую, но не обнаруживая пропажу. Он вылетел из дверей мастерской, принявшись переворачивать верх дном каждую комнату в доме, но нигде не нашел того, чего искал. Статуя не могла уйти сама, а значит, оставался лишь один верный вариант — ее украли. Только каким образом тяжелый камень смогли утащить, не потревожив его самого?       Хуа Чэн вышел на порог, с силой сжимая дверной косяк; дерево под его пальцами слегка хрустнуло от подобного обращения. Он вцепился рукой в волосы, а чувство беспомощности накрыло его с головой. Он вновь остался один. Почему? Почему он всегда теряет то, что ему дорого?..       Хотелось закричать в небеса, плюнуть этим чертовым богам в лицо за то, как они обошлись с ним и с Се Лянем.       Се Лянь всегда учил Хуа Чэна тому, что нужно с добротой относиться к другим людям. Но разве может человек, которого, словно собаку, из раза в раз избивают, пока она не начинает кусаться… разве может этот человек помнить, что есть доброта? Хуа Чэн невидящим взором уставился вдаль, пока находился в легком оцепенении. Есть ли смысл так жить? Его жизнь более походила на существование.       Юноша оторвался от косяка и решил было совершить прогулку по кленовому лесу, как внезапно его взгляд упал на человеческий силуэт, стоящий немного поодаль, на краю горы у самого спуска вниз. Этот человек стоял спиной к нему, поэтому невозможно было понять, мужчина это или женщина. В любом случае, незваных гостей Хуа Чэн никогда не жаловал.       Он быстрыми шагами приблизился к незнакомцу. Тот, должно быть, это услышал, поэтому слегка вздрогнул. — Что ты здесь делаешь? — самым недружелюбным тоном поинтересовался Хуа Чэн, подходя ближе. Он как раз собирался схватить незнакомца за плечо, когда тот резко обернулся.       Хуа Чэн так и остался стоять с протянутой рукой, застыв в метре от юноши напротив. Прекрасная рубиновая заколка захватывала черные, как смоль, волосы, а оставшиеся пряди окутывали нежное лицо, на котором сейчас играл небольшой румянец. Лучи предрассветного солнца бликами отражались в темных глазах, которые с интересом уставились на Хуа Чэна. — Прошу прощения, милый друг, но что это за место? Здесь очень красиво.       Хуа Чэн не мог вымолвить ни слова. Он не доверял собственному зрению; перед ним словно предстал призрак из прошлого, которого он все никак не отпускал. Живой, дышащий, с улыбкой на устах…       Юноша упал на колени, схватившись за полы его одеяния и до боли прикусив нижнюю губу. Стоящий рядом человек удивленно замер, а затем мягко положил собственную ладонь на его руку. — Ну же, что случилось? Тебе нездоровится?       Хуа Чэн откашлялся и взглянул в глаза юноши. — Ты разве не узнаешь меня… гэгэ?       После этих слов глаза Се Ляня слегка расширились, а губы дрогнули. — Сань Лан? — когда Хуа Чэн кивнул, ноги Се Ляня подкосились, и он рухнул рядом с ним на колени, с силой прижимая его к себе. — Сань Лан! О боги, это, правда, ты?       Хуа Чэн не знал, сколько они просидели в такой позе, прильнув друг к другу, но он первым отстранился, глядя на человека, ради которого продолжал жить все эти годы. — Как же так получилось?..

***

      Рядом с лотосовым прудом располагалась уютная беседка, в которой можно было скоротать часы за разглядыванием здешних пейзажей. Именно туда Хуа Чэн отвел Се Ляня после того, как они, наконец, смогли отойти от произошедшего. Порывы прохладного осеннего ветра холодили кожу, поэтому Хуа Чэн накинул на плечи юноши теплую накидку. Тот с благодарностью улыбнулся, а затем выдохнул, разглядывая округу. — Какое дивное место. Оно прекрасно, — произнес Се Лянь. Хуа Чэн кивнул в знак согласия, но смотрел лишь на него. — До сих пор не верю, что судьба преподнесла мне такой шанс. — Гэгэ, — начал Хуа Чэн. — И все же, как такое могло случиться? Почему ты пропал и где был все это время?       Се Лянь взял его за руку, и юноша от неожиданности вздрогнул; его ладонь была нежной. — Я ведь уже говорил, что нарушил правила, — произнес Се Лянь, глядя на Хуа Чэна. — И каким же образом? — Я спас мальчика, — тихо проговорил Се Лянь, а Хуа Чэн напрягся. — Нам нельзя вмешиваться в судьбы других людей. Мальчик должен был умереть; на его жизни была печать несчастья. Но я не смог… не после того, как он в последние минуты молил о том, чтобы поскорее покинуть этот бренный мир.       В этот момент Хуа Чэн все понял. Понял, почему тогда увидел Се Ляня во сне и почему не отдал концы после таких жестоких избиений. Он крепче сжал руку Се Ляня. — Значит, из-за меня ты… — Нет, — Се Лянь прервал его, не давая закончить. — Это был мой выбор, и ты здесь не при чем. К тому же, — он протянул руку и погладил юношу по голове, — я ни разу об этом не пожалел. — Но почему ты не исчез сразу же? Почему я продолжал тебя видеть? — спросил Хуа Чэн. — Я попросил отсрочить мое наказание. Мне хотелось показать тебе, что этот мир не так уж плох, и есть то, ради чего стоит жить. Что каждый сам выбирает для себя, ради чего именно. А затем, когда убедился, что ты уже можешь позаботиться о себе, вернулся, чтобы принять наказание, — Се Лянь нахмурился. — Но… я, правда, не понимаю, почему вдруг оказался здесь. Время наказания еще не окончено. — Разве это важно? — Хуа Чэн схватил Се Ляня за плечи; его руки слегка дрожали от волнения. — Я так долго ждал момента, когда смогу встретиться с тобой наяву. Почувствовать твое тепло. Обнять. Знать, что ты жив и в безопасности, рядом со мной. Гэгэ, ты самое важное, что было и будет в моей жизни. — Сань Лан… — Се Лянь прикусил губу, а затем легким, словно крыло бабочки, движением коснулся его губ своими и так же быстро отстранился, заливаясь румянцем, засмеявшись. — Извини, ты слишком милый.       Хуа Чэн немного усмехнулся, а затем сел ближе к Се Ляню. Они долгое время в полной тишине наблюдали за снующими туда-сюда стрекозами и опадающими в пруд листьями. — Как ты думаешь, что будет дальше? — тихо произнес Хуа Чэн. Он повернул голову и окинул взглядом изящный профиль Се Ляня. Тот продолжал любоваться пылающим красками кленовым лесом. — У судьбы много хитросплетений: сегодня ты здесь, а завтра можешь оказаться уже совершенно в другом месте. Но я знаю лишь одно, — Се Лянь взглянул на него и немного улыбнулся; в его глазах отражались блики, — с тобой я чувствую себя так, словно я, наконец, обрел свой собственный дом.       Солнце скрылось за кронами высоких деревьев, но двое так и продолжали сидеть в той самой беседке у пруда. И никто более не смел потревожить их покой.