Любовь, подобная этой

      Очередная молния сверкнула в небе, раскалывая его на части. И громкий вой послышался следом, заставив Пака нахмурить брови, заглядывая в зеркало заднего вида. Собака тихо заскулила, прижимаясь всем телом к сидению и пряча морду в лапы.       Чанёль улыбнулся чужому поведению и лишь протянул правую руку, ощупывая её шёрстку, гладя и всего на миг отрывая взгляд от скрывающейся в темноте дороги, которую освещали передние фары машины.       — Всё хорошо, Малыш, — Чанёль глядел на ровную дорогу перед собой. Их маленькое путешествие длилось уже третий час. Дождь барабанил по крыше старенького пикапа и мешал разглядеть в сумраке горную дорогу, капельками заслоняя лобовое окно. — Осталось совсем немного, — выдохнул Чанёль, замечая указатель, освещённый жёлтыми фарами своей машины. Имя городка мелькнуло перед взором, и Чану не терпелось поскорее добраться до назначенного пункта.       — Давай-ка включим радио, — пальцы от поглаживания чужой шерстки потянулись за панель передачи. Он включил рандомный канал, сразу же наткнувшись на противный шум, который заставил Пака нахмурить брови. Шипящий звук врезался в голову, будто скребя по ушным раковинам. Он переключил канал, попав на новостной, и в то же мгновение переключил его, не желая слушать что-либо или знать. Ему хотелось оторваться от этого мира хоть ненадолго. Хотя бы на некоторое время. На следующем вмиг зазвучали струны гитары, а голос ведущего, говорившего явно на английском, затерялся в только что поставленной песне, пожелав всем доброй ночи. Время указывало на двенадцатый час ночи, а незамысловатая кантри музыка разбавляла угнетающую тишину и стук капель наряду с урчащим звуком двигателя.       Спонтанное решение поехать куда-то вдаль захватило мысли. И в голову сразу взбрело поехать в старый дом дедушки, поездку в который он изо дня в день откладывал. Стоило бы сделать это давно. Он уже представляет, сколько пыли там насобиралось за все эти годы, за которые никто так и не удосужился следить за домом. Пак давно не был там. После поступления в университет и вовсе позабыл. А после смерти дедушки не хотелось возвращаться туда, и только теперь Пак понимал, что, кажется, нуждался в этом спонтанном решении.       Чанёль слегка склонил голову, всматриваясь в повороты, точно помня, что где-то тут есть отдельная дорога, ведущая только к дому дедушки, и когда глаза наткнулись на неё, он сразу сменил направление. Колёса машины съехали с крепкого и гладкого асфальта на песчаную дорогу, хрустя песком и камнями.       Кажется, дождь и не собирался останавливаться. Чан припарковал машину недалеко от дома, выключая мотор, взял спортивную сумку с поспешно собранными вещами с заднего сидения и открыл дверь со своей стороны. Он ступил подошвами ботинок на неровную землю, чувствуя, как одежда вмиг пропиталась проливным дождём. Ветер хлестал из стороны в сторону, заставляя Пака поёжиться и быстро пробормотать:       — Давай, Малыш. Выходи… — большой своими габаритами лабрадор не желал покинуть тёплый салон, удобно примостивши в углу нос. Но стоило молнии ударить ещё раз, сверкнув перед глазами, как собака быстро выпрыгнула, послушно ступая за хозяином. Чанёль решил, что остальное может забрать из багажника и завтра утром, включил сигнализацию и, проверив твёрдый ключ сквозь пропитанные водой джинсы, направился в сторону порога двухэтажного деревянного дома. На телефоне было пять процентов, и фонарик на нём отказывался включаться при таком низком заряде. Чанёлю пришлось посветить тусклым светом от экрана и быстро добежать до крыльца. Оказавшись под крышей входной двери, он всунул в замочную скважину ключ. Малыш снова заскулил, приподнимаясь на задние лапки и тычась мокрым носом в ладонь хозяина. Руки Чана сами похолодели от ледяного дождя. Он и не сразу почувствовал чужую нетерпеливость и отворил дверь. Собака сразу ворвалась внутрь, не дожидаясь хозяина, а Пак закрыл за собой дверь, оставляя громыхание сегодняшней погоды за закрытой дверью. Шум становился приглушённее. У Чанёля сразу отключился телефон, как только он попытался подсветить им мрачный коридор.       — Чёрт… — Пак по памяти стал обшаривать стену рядом с дверью, и, когда пальцы наткнулись на выключатель, он сразу нажал на него. Тёмный коридор вмиг посветлел, и почему-то Пак почувствовал, что снова дома. В нос ударил запах старых книг, пыли и сырости.       Чанёль прошагал внутрь комнаты, включая свет и в главной комнате, сразу же заскользив взглядом по пространству. Ничего не изменилось. Разве что любимое кресло дедушки было пустым. Камин был забит углями и выглядел пыльным, как, впрочем, и всё помещение. Мебель была накрыта тканью. Чанёль, узнав, что дедушка завещал ему этот дом, поначалу даже думал продать его, но так и не решился. А те, кто звонил, чтобы узнать о продаже дома… Отдавать имущество им не соглашался уже Чанёль. Ему предлагали и высокую цену, но сомнения сразу закрадывались в мысли, а «нет» звучало раньше, чем он осмысливал им сказанное.       Чанёль не чувствовал себя уставшим. Тишину прерывал лишь топот четырех лап по деревянному паркету. Собака принюхивалась ко всему, что попадало под нос, позабыв о хозяине и грозе, что не переставала грохотать за окном, любопытно топчась по сторонам.       Пак снял с плеч сумку, бросив её на пол, и насквозь пропитанные водой тряпки, быстро переоделся в удобную и сухую одежду и прошёл в сторону ванной. Там же он нашёл ведро. Наполовину наполнив его водой и взяв палку и потрёпанную тряпку, висящую рядом с краном, Чанёль начал отмывать полы гостиной от грязи. На радость ему в доме не поселились мыши, а его питомец устроился на пыльной ткани дивана. Удобно устроив лапки под головой, он смотрел, как его хозяин усердно отмывает полы. Пак очистил и камин от углей, а потом спустился в подвал, надеясь, что дрова, которые они хранили здесь, не испорчены сыростью помещения. Ощупывая вполне сухие дрова, он взял в охапку столько, сколько вмещалось в руки, и вернулся обратно в гостиную. Достав зажигалку и найдя потрёпанную пустую тетрадь на полке с коллекцией книг дедушки, он зажёг огонь, и помещение в то же мгновение наполнилось теплотой.       Он достал шнур для зарядки, включил телефон и оставил его на тумбе в самом углу заряжаться. Избавился от пыльных тканей на мебели, забросив всё большим комком в ванную, и наконец-то умостился с пледом и горячим чаем, что привёз с собой в тёплом термосе, у камина, согревая конечности, не желая заболеть. Это последнее, о чём он бы побеспокоился. Время не пощадило и старинные книги дедушки. Пожелтевшие страницы попадались на глаза, и Чан вспоминал название каждой из них. Они с дедушкой прочитали чуть ли не каждую. Так же сидели около камина летними вечерами и читали очередную сказку, роман, фантастику, детектив… что попадалось под руку. Дедушка о каждой книге отзывался: «Потрясающая книга. Ты должен её прочесть», и, когда слушал детский лепет, что «книга вообще ему не понравилась» и «в чём же её смысл», он лишь улыбался, а потом они начинали обсуждать. Чанёль помнил, как в такие вечера он становился тем или иным персонажем. Будто проживал чужие жизни. Чужую судьбу. Он был и в Италии в эпоху Возрождения. И находился на морях. Был пиратом, исследователем, профессором астрономии… Он был, кем только он хотел. Он чувствовал себя свободным. Он мог делать, что хотел. Полюбить, кого захочет… И теперь всё не так. Всё по-другому. Он сам стал заложником стереотипов. Он боялся за свои решения, действия и не знал, что делать дальше. Взгляд упал на оставленный в стороне телефон, и Чанёль шумно выдохнул, попивая уже остывший чай, что больше не согревал ладони. Чанёль положил голову на скомканный угол пледа, чувствуя, как рядом прижался Малыш, и даже не понял, когда сомкнул глаза, убаюканный воспоминаниями и языками огня, что заставляли тлеть дрова на глазах.       Вокруг стояла тишина. Приглушённый щебет птиц успокаивал сознание, и Пак, сгорбившись на полу, не хотел открывать глаза. Кто-то беспощадно вырывал его из крепкого сна, лишая его своего маленького отдыха. Пак чувствовал что-то мокрое у себя на лице.       — Малыш, хватит. Отстань… — Чан повернулся в другую сторону, и осознание того, что он не у себя дома или в спальне общежития, а в загородном доме дедушки, заставило крепко зажмурить глаза и резко открыть их, натыкаясь на высокий потолок помещения.       Гавканье Малыша заставило Пака вздрогнуть от неожиданного громкого шума, хоть он и должен был привыкнуть к этому уже давно. Всё еще не желая вставать, Чанёль сфокусировал взгляд на собаке, которая щекотала носом шею, пытаясь заставить его подняться с места.       — Ты голоден? Хочешь в туалет? Надеюсь, ты тут нигде ничего не натворил… — Чанёль избавился от путавшегося в ногах пледа и встал с пола, чувствуя, как все мышцы разболелись от твёрдой поверхности, на которой он и спал всю ночь. Дождь давно прекратился, и свежий загородный запах озона просачивался сквозь приоткрытое окно в гостиной внутрь. Пак огляделся, теперь уже нормально исследуя пространство перед глазами, и прошаркал на кухню. Заметив, что собака снова залаяла сзади, но не следовала за ним на кухню, Пак нахмурился, не понимая, что от него хотят.       — Что не так, Малыш? Хочешь наружу? — Пак зашагал за собакой, что любопытно вздёргивала голову, будто проверяя, следует ли за ней хозяин или до сих пор остался стоять там же, и прошагала в маленькую комнатку рядом с гостиной, где раньше был кабинет дедушки. Чанёль огляделся, смутно вспоминая, что старший после начал хранить здесь всякие ненужные вещи. Малыш прошагал ближе к углу под большим панорамным окном. Он начал лаять громче, носом ощупывая что-то на полу, дожидаясь, когда Чан приблизится к указанному им месту.       — Что там? Что ты нашёл? — Чан надеялся, что это не мёртвая крыса, но, бросив взгляд в указанную им сторону, он не нашёл ничего необычного. Кроме пыли, в углу ничего не оказалось. Малыш снова издал громкий лай и начал лапами скрести по поверхности деревянного покрытия, снова приблизив нос к отверстию под лапами, что-то безостановочно нюхая.       Чанёль непонимающе проследил за его действиями и склонился ближе к этому отверстию, опускаясь коленями на грязный пол. Найдя фонарик, который дедушка всегда хранил в первом ящике кабинетного стола, Пак даже не надеялся, что тот заработает, и, удивляясь исходящему от него свету, он снова наклонился, подсветив себе обзор.       — Что же ты там нашёл? — Малыш не переставал лаять и бегать вокруг Чана, топая лапами. Отверстие было слишком маленьким, чтобы пальцами ощупать нутро. Паку было слишком любопытно, что же там нашёл Малыш, и, чтобы успокоить чужое любопытство и беспрерывный громкий лай, от которого трещала голова, Пак достал лом из подвала и, всунув его в отверстие, избавился от одной доски деревянного настила.       И когда он снова подсветил фонариком, Чан от удивления поднял глаза на собаку, натыкаясь на его, прикованные к хозяину. Избавившись от многолетней паутины, что заслоняла обзор, он достал оттуда какую-то коробку. А за ней и косточку, которую Малыш норовил взять в рот и которая тут же оказалась в мусорной корзине. Чанёль узнавал эту самую шкатулку. Силился вспомнить, что же было в коробке, но дедушка всегда хранил её у себя… под боком. И когда думал, что Чанёль крепко спал, открывал её. Чан сколько ни перебирал в памяти, всё же не вспомнил, что именно находилось в ней. Пак всегда думал, что там хранились всякие чеки счетов или деньги… подальше от глаз маленького. То, о чём он просто не должен был думать и что его не касалось.       Снедаемый любопытством, Пак, взяв коробку в руки, возвратился в гостиную. Не успел он её открыть, как его намерения разрушил звон телефона.       Оставив её на полке рядом с книгами, Пак отключил от зарядки устройство. Глаза сразу же наткнулись на имя звонившего, и Чанёль вмиг приуныл.       Не он.       Чанёль задумался, стоит ли отвечать, но, прикусив себя за нижнюю губу, отключил устройство, не желая с кем-либо разговаривать, а он примерно догадывался, о чём же хотел поговорить Чондэ. Может, это и эгоистично с его стороны… не думать о чувствах остальных, о его чувствах в такой момент, но он не желал ни с кем разговаривать. По крайней мере, не сейчас. Пак устало протёр переносицу и, позабыв о найденной пятью минутами ранее вещи, прошёл на кухню, пытаясь что-то по-быстрому сварить для себя. Достав из багажника всё привезённое, в том числе литры воды, разную еду и корм для Малыша, он занес всё в дом, пока собака вилась за ним следом, то возвращаясь с ним, то выходя из дома, не желая оставлять Пака одного. Чанёль на это лишь улыбался.       — Что бы я без тебя делал, дружок… — со смешком произнёс Чан. И вправду, что бы он сделал? Наверное, чувствовал бы себя ещё более одиноко, нежели сейчас.       Под утро он и вовсе забыл, зачем же приехал сюда, зачем принял столь спонтанное решение, но звонок снова заставил вспомнить всё, что произошло с ним накануне. Он будто и сейчас слышал брошенные друг в друга слова. Слова, полные грубости, и нет, это не была очередная ссора, что предвещала хороший конец или смех через некоторое количество времени, на этот раз всё было по-другому, и Чан просто решил дать себе время. Он не знал, правильно ли поступает… ведь, наверное, ничего правильного в его поступке нет. Ничего. Но он уже тут и всё же отчасти не жалеет. Он думает, что если бы не это, наверное, сюда бы и не вернулся ещё лет так пять.       За обыденными делами, во время которых Пак очистил чуть ли не весь дом, он взбирается на второй этаж, ощущая, как скрипят половицы, и заглядывает в главную спальню. Большая кровать стоит в углу, и Пак выбрасывает матрас на свежий воздух на террасе, пристроенной к комнате. На секунду он задумывается, взял ли постельное бельё с собой или нет, и с облегчением находит его в углу багажника. Он и не заметил, как ночь снова вступила в свои права, а он устал от проделанной работы, снова зажигая камин и примостившись рядом. Взгляд упал на найденный предмет, и Чанёль оставил плед лежать в стороне, протягивая руку к нужной ему вещи.       Он оставил чашку с дымящимся какао в стороне, открыв шкатулку. Пальцы прикоснулись к слегка шершавой бумаге, доставая содержимое. Связанные толстой нитью конверты. Чанёль развязал бантик, при этом нить небрежно опустилась под ноги, и начал перебирать письма одно за другим. На каждом тонким ровным почерком была написана дата… казалось, всё было разложено по порядку. Пак не знал, что это, но на каждом письме было выведено «для тебя», а отправителем был Пак Чанёль. Имя и фамилия дедушки, что унаследовал и сам младший.       Чанёль не смог притупить своё любопытство и открыл самую раннюю дату, написанную на конверте.       Пожелтевшая от времени бумага шуршала в его руках. Пак осторожно притрагивался к письмам, будто они могли рассыпаться, как пепел на ветру, и его глаза сразу же забегали по тексту. А потом его тихий бас начал читать вслух, и он вслушивался в собственный же голос и слова, написанные столь красиво от руки дедушки.       — Это было жаркое лето восьмидесятого года. Тогда я увидел тебя впервые…       Музыка плавно гремела в помещении. Легкие ударные, струны гитары, приглушённая электрогитара и старая песня, которую, казалось, все присутствующие знали наизусть, двигаясь в такт, повторяя слова песни вслед. Живая музыка звучала на заднем дворе. Блики голубых теней от бассейна, где столпилась куча народа, играли на лице юноши. Чанёль улыбнулся, проходя вперёд, глазами пытаясь отыскать виновника сегодняшнего вечера. Кивком головы он приветствовал знакомых, натягивая на губы дружелюбную улыбку.       Наконец глаза наткнулись на друга, и улыбка сама по себе расползлась на лице, а шаг стал быстрее.       — С днём рождения, придурок, — Пак невесомо ударил того в плечо, стоило лучшему другу подойти ближе, чтобы в следующий момент скрепить крепкие объятия и ударить в ответ на «придурок».       — Какие мы милые. Лучше ничего не придумал, Пак? — тот лишь покачал головой, похлопав по спине Чана, возвращаясь обратно к остальным. Чанёль невольно огляделся ещё раз.       — И как тебе предки только разрешили… — подметил Чан.       — Папа сам предложил. Мама, конечно, не была в восторге, но… сам понимаешь. Любимому и единственному сыну не отказали бы. Да и они свалили на пару дней по работе, так что…       — Ну да, — Пак лишь кивнул, устраиваясь рядом на край каменного выступа. Глаза остановились на девушке, которая тонкими руками держала поднос с алкогольными напитками. Пак было хотел отказаться, когда очередь дошла и до него, но друг, зная заранее, взял за него и безмолвно впихнул ему в руки. «Чтобы до дна» читалось на его лице.       Была бы воля Пака, наверное, его тут и не было бы. Музыка и вправду радовала. Но мимо проходили совсем ему незнакомые люди, девушки, что пытались поймать его взгляд, флиртовали, и Чанёль чувствовал себя не в своей тарелке.       Чан ценил своего друга, но, пожалуй, мнения у них расходились. Тот пренебрегал всем, что он имел. Охотно игрался с деньгами перед чужим лицом, показывая свой достаток. Заманивал к себе в постель, и ему были только на руку легкомысленные девушки — охотницы на чужое добро. И плевать на чувства. Хотя о каких чувствах вообще идёт речь, если они сами захлопывали себя в этой ловушке, охотно отдаваясь.       Ловя на себе чужие взгляды, Чанёль лишь поджимает губы и, не задумываясь, делает глоток. Алкоголь противно скребёт по горлу, вливаясь внутрь, хотя бы на секунду мысли перестают литься потоком в сознании.       — Принеси ещё с бара, малышка… — Чан может поклясться, что услышал довольное хихиканье очередной девушки, что угодила под действие чар Тэхёна. Ухмылка друга говорила сама за себя, и Пак, не оглядываясь, мог поклясться, что тот сидит в окружении девичьего внимания. Чан не понимал этого. Да и честно, не хотел понимать чужие пристрастия.       — Сейчас приду, — бросил он, вставая с места. Ноги двигались сами, прекрасно помня, где в доме друга находится уборная. В доме было негде пройти. Ещё сложнее пробиться. У туалета стояла очередь, и Пак, чувствуя, как кровь вскипает, а всё лицо, наверное, сейчас жутко красное от этой удушающей жары, направился в спальню Тэхёна, у которого имелась отдельная ванная.       — Думаю, он не будет против… — Чан зашёл, облегчённо выдыхая, когда не нашёл никого постороннего в комнате занимающимися непристойностями прямо на кровати друга. Пак сам предварительно бы закрыл двери хотя бы в свою спальню при наличии гостей в доме. Он включил кран, ополоснув лицо холодной водой, поднимая глаза к своему отражению.       — Что с тобой не так… — шепчет Чанёль, пристально смотря в свои же чёрные омуты, не находя ответов. Он шумно выдохнул и наклонился, брызнув водой на лицо и шею, охлаждая мысли и стараясь отогнать от себя нелепые мысли. Резкий шум снаружи заставил его вздрогнуть, и Чан так же резко поднял голову, вслушиваясь в шорохи за дверью.       Музыка будто сошла с ритма, голоса становились громче. Был слышен чей-то громкий возглас, но Чан не мог разобрать ни слова. Поспешно вытерев руки о полотенце, он выбрался из ванной, подходя к окну, которое благополучно открывало вид на задний двор с бассейном. Стоило вглядеться в человека, с кем в сию минуту разговаривал Тэхён, как Чанёль выпрямился, а глаза расширились. Это явно не сулило ничего хорошего. В этом сборище звуков Чан различал и моторы чужих мотоциклов. Местные байкеры мозолили глаза, сливались с гостями. Ухмылка застыла на чужих губах. Музыка стихла на совсем, и, казалось, все затаили дыхание, смотря на виновника вечера и мерзкого байкера, который игрался с карманным ножом, крутя его в пальцах.       — Только не делай глупостей… — прошептал Чан, останавливая взгляд на своём друге, прекрасно зная его взрывной характер.       — Кан Тэхён… хм… — мерзкий смех разлился эхом, смешиваясь с чужими шёпотом. Никто не смел двигаться с места. Байкер поправил воротник кожаной куртки, бросая змеиный взгляд из-под чёрной чёлки в сторону того самого Кана. — Похоже, папочка отлично постарался, чтобы ты не докучал ему с очередной пассией… — ухмылка стала шире, а Тэ стиснул кулаки крепче.       — Нарываешься на неприятности, Джихён? — он говорил твёрдо, не давая чужой провокации задеть себя.       — Нет. Нет, что ты, — пальцем проходя по острому краю ножа, байкер поднял глаза, цепляя взгляд за Кана. — Просто думаю, с чего это ты не пригласил и нас? Я знаю, знаю… как-то не престижно богатенькому отпрыску водиться с такими, как мы, да? Я прав, Кан Тэхён? — байкер издевался. Проговаривая каждое слово, чувствуя, как удовлетворяется от брошенных яростных взглядов в свою сторону. — А вот водиться со шлюхами нашим богатеньким в самый раз, да?       — Что ты хочешь? Зачем припёрся? У вас есть своя территория, у нас наша… мы же договаривались. Так с чего бы тебе нарушать данное согласие?       — А может, мне это надоело? Может, мы тоже хотим, скажем, подружиться…       Смешок сорвался с губ Тэ.       — Ну, а если по-честному… — ухмылка сползла с лица байкера. Лицо не выражало ничего, кроме ненависти. Глаза, казалось, горели огнём и безумством. — Я бы соблюдал договор, знаешь ли, но, кажется, богатеньким всегда хочется всё и лучшее, — он махнул рукой, а в следующую секунду двое байкеров швырнули избитого парня прямо к ногам Тэхёна, который вздрогнул от ужаса, вмиг позволив страху мурашками ползти по спине, стоило лишь увидеть некогда целое лицо одного из его друзей.       — Может, объяснишь своему дружку, который имел наглость прикоснуться к тому, что ему явно не принадлежало, что моя сестра не одна из его шлюх, — Сердце гулко застучало. Чанёлю казалось, будто орган и вовсе остановился. Ужас пробирался по костям при виде жуткой улыбки байкера, будто это не он сделал, будто не он избил человека, который еле держится на ногах и едва дышит. А с мыслью, что это был Кюхён… Кюхён, что любил выпечку и так тепло улыбался, говоря, что нашёл, кажется, девушку, но так и не проговорился, кто она, поплатился побоями.       — Ах ты сукин сын… — услышал он гневный рык друга Кюхёна, что вышел из толпы и чуть ли не набросился на байкера. Но его крепко схватили за плечи, остановив шаг, а когда раздался вой сирены и мигающий свет полицейских машин, Чанёль выдохнул с облегчением.       «Кто-то из гостей, наверное позвонил», — думалось Паку.       Но сердце щемило чувство, что они так это дело не оставят и это ещё не конец. Все будто с цепи сорвались. Кто-то быстро пытался улизнуть, а парень, схвативший друга избитого Кюхёна, потерял бдительность, и тот ринулся прямиком в сторону байкера. Дверь резко открыли и, развернувшись, Чанёль не ожидал застать одного из байкеров прямо за своей спиной. Сердце ухнуло вниз, и он было подумал, что придется чем-то защищаться, как тот прислонился головой к двери, глубоко задышав. Его грудь быстро вздымалась и опускалась. Он приоткрыл глаза и… Чанёль задышал глубже. И чувство, что он снова глядит на своё отражение под приглушённый шум толпы, пленило сердце. Чанёль увидел в глазах незнакомца себя.       Чужие алые волосы сплетались вместе. Слегка приоткрытый рот жадно ловил воздух, и он не переставал смотреть на самого Пака, презрительно сморщив нос, явно узнавая в нём ещё одного богатенького отпрыска, но слышимые шаги и разъярённый голос за дверью заставили парня позабыть обо всём. Он бросил неоднозначный взгляд в сторону притихшего Пака, подскочил с места, чтобы в следующее мгновение залезть под кровать.       Дверь резко дёрнули, там стоял Тэхён.       — Чёрт, Чан, ты в порядке? — получив лишь кивок на свой ответ, тот зло оглянулся по сторонам. — Сюда никто не заходил? Тут явно пробежала эта крыса… увижу, ему не сдобровать… — глаза Тэ горели огнём, желанием мстить. Отыграться на друзьях ненавистного им байкера.       Чанёль невольно опустил взгляд вниз, поймав чужой под своими же ногами. Отчаянный, слегка испуганный. Растерянный…       Пак поднял глаза и, сам того не понимая, замотал головой в знак отрицания.       Тэ лишь чертыхнулся и вышел, закрывая за собой дверь. Казалось, Пак услышал сбивчивое дыхание снизу и облегчение, что заставило опустить сильно напряжённые до этого плечи. Юноша вылез из укрытия и следом посмотрел в его сторону, открыв рот, явно желая сказать хоть что-то… но взгляд скользнул за спину Пака, и Чан ясно различил в нём волнение. Полиция окружила дом, байкеры все слиняли, а он находится на втором этаже чужого дома — в самом капкане. Пак знает, увидь друг этого парня, без оглядки отдаст на растерзание полиции, а они так и ждут, когда им попадётся тот, кого можно легко обвинить ещё в паре делишек… Пак о равноправии знал как никто другой и поэтому не любил вмешиваться. Всегда оставался в стороне. Но взгляд остановился на пареньке, что тяжело сглотнул, снова устремив слегка презрительный взгляд на него, но не спешил покинуть место, осознавая, что может с ним произойти. Он был ниже ростом Пака, с достаточно широкими плечами, но всё же страх и беспокойство в его глазах делали его необычайно хрупким в глазах Пака. Чан не понимал, что творит, но в следующую секунду он выдохнул.       — Раздевайся…       — Что? — брови нахмурились, а взгляд паренька стал жёстче. Он отошёл на пару шагов, будто готовый в это же мгновение выпрыгнуть из окна, если потребуется.       — Твой вид так и кричит о твоём происхождении. Я лишь хочу помочь… если ты, конечно, хочешь уйти отсюда, — тот недоверчиво выгнул бровь, сжав губы в тонкую полоску, раздумывая ещё пару секунд, прежде чем голоса стали ближе. Незнакомец всё ещё сверлил чужое лицо взглядом, снимая с себя кожаную куртку и бросая её на пол. Он закусил нижнюю губу, заставив Чана на мгновение задержать взгляд на его действиях. Он так же быстро снял с себя огромную толстовку, протягивая его парню. Лишь кровать отделяла их друг от друга. Тот, чуть наклонившись вперёд, резко взял чужую ткань, быстро натянув её на себя, будто если закроет себе обзор больше чем на секунду, тот сумеет его обмануть, выдаст или ещё чего похуже…       Толстовка оказалось на парне огромной и неестественно болталась около запястий, скрывая его руки.       — Зачем это тебе? — цепкий взгляд чужих подведённых глаз цепляется за Чанёля, а в мимике читается непонимание и, возможно, лёгкое любопытство, что сжирает его изнутри.       — Я всего лишь хочу помочь… — в ответ он услышал лишь чужой смешок и увидел выгнутую бровь, что так и говорили: «Ну да, конечно», — думай, что хочешь.       Чанёль обходит кровать, намереваясь поднять куртку паренька, чтобы та не валялась в чужой спальне, как парень, распознав его намерения, поднимает её первым, прижав к себе. Пак только сейчас замечает бордовую бандану, что вывалилась из внутреннего кармана. Чан, не думая, берёт паренька за запястье, игнорируя протестующее бормотание, и ведёт наружу. В сторону чёрного хода, путь к которому лежал через кухню, где обычно появлялась только прислуга. Чан заметил офицера, говорившего с Тэ, и, делая шаг назад, скрывая их от нежеланного взора, пробрался к другой стороне лестницы, ведущей в коридор. Парень не издавал ни звука, ни шума под ботинками, лишь едва слышимое дыхание ощущалось за спиной. Он вошёл на кухню, наконец выходя из душного помещения наружу, чувствуя, как прохлада ветра бьёт по лицу. Чан опустил глаза к парню, что сразу же вырвал руку из его плена и брезгливо морщился, будто Чанёль не мыл эту самую руку месяцами.       — Надеюсь, ты не ждешь слова благодарности, — язвительно бросает парень напротив, не отводя взгляда от Чанёля. Пристально следя за чужими жестами. В глазах читается непонимание и вопрос, но он прикусывает себя за язык, оглядываясь.       — Я и думать об этом не смел, — выдыхает Чан, разворачиваясь назад, смотря, как блики голубого и красного играют на дорожке за домом. Он возвращает взор к байкеру, не находя его на прежнем месте, и слышит лишь шуршание около кустов за каменной оградой. Он подходит ближе, со свистом ветра поймав порывистые выдохи и возмущенные слова.       — Чёрт. Чёрт, где же она?.. Это же харли отца…       — Потерял что-то? — интересуется Чан. Он сам не понимает, зачем всё ещё стоит здесь, будто ожидая чего-то и вглядываясь в паренька, что пальцами проводит по красной шевелюре, оттягивая за корни, делая причёску более взъерошенной, чем она казалась в начале.       — Тебя не должно это волновать… — грубо бросает тот, и резкий шум со стороны, чужие блёклые тени, что приближались в их сторону, привлекают внимание Чана, и, стоило ему отвлечься, всего на мгновение, как парень скрылся из виду. Он смотрел вслед, не находя чужой силуэт, что испарился в темени леса. Перед взором до сих пор стоял чужой недовольный прищур глаз, в голове возмущённые восклицания. Алая взъерошенная шевелюра, подведённые глаза и кожаная куртка, в которую вцепились тонкие пальцы. Так, будто это самое дорогое в его жизни. Чанёль не понимал себя, но чужой образ застрял в мыслях, напрочь не желая покидать их…       Чанёль ещё раз оглядел текст, каждую строку, смутно припоминая почерк старшего Пака. Чувство, что он никогда и не знал этого человека. Старший открылся для Чана с другой стороны. С той, которой, пожалуй, младший не ожидал вовсе. Он помнил, как дедушка постоянно писал что-то в своих дневниках, на потрёпанных листах, но и не догадывался… не слышал. Будто старший похоронил эту часть своей жизни в этой самой шкатулке, засовывая в самую даль. Как можно дальше. Чанёль и не подумал бы, что они так похожи. Даже слишком.       Чан отложил листы в сторону, услышав лай собаки, что вилась рядом.       — Хочешь кушать, Малыш? Ты только поел… — улыбается Чан. На секунду взгляд падает на стопку таких же писем, а руки чешутся пройтись по всем, но он заставляет себя встать, чтобы и самому поесть хоть что-нибудь.       Малыш рядом заскулил, прижимаясь носом к чужой ладони и вглядываясь в камин. Чан на мгновение остановился, а перед взором стояла отнюдь не история с потрёпанных страниц… а чужие чувства пробрались по всему телу, мурашками скользя по коже, и Пак вспомнил сам. Свою первую встречу с Бэкхёном. У них всё начиналось отнюдь не так. Мягкая улыбка окрасила его лицо и вмиг пропала.       — Ты тоже скучаешь по нему, да? — гладя мягкую шёрстку Малыша, тихо выдохнул Чан.       Он только успел накормить Малыша, как приглушённый звон телефона вмешался в мысли. Чан тяжело выдыхает, когда, возвращаясь в гостиную, снова видит на дисплее имя Чондэ. Это уже десятый или пятнадцатый звонок? Пак перестал считать после четвертого… Он берёт устройство в руки. Смотрит и считает про себя, сколько же секунд спустя Киму надоест ему названивать, но абонент всё звонит и звонит, и Чану хочется выть от безысходности. Каждый звонок, каждый гудок напоминает ему о городе, об общаге, университете… о нём. Чан не хочет ни о чём думать. Он хочет только лежать, касаться старых книг, перечитывать. Он знает, что бежит от всего.       Кто-то упрямый как Ким Чондэ, а Чанёль попросту трус…       Он включает звонок, медленно приближая его к уху, вслушиваясь в голос друга.       — Слава Господу, ты ответил. Не верится… — возможно, сарказм Чондэ и вовсе не к месту, или его слегка разозленный тон в этой тишине и покое, но Чан лишь дышит глубоко, так и не издав и звука. — Чан? Куда ты уехал так внезапно? — Ким получает тишину и сам тяжко выдыхает. — Ладно. Не хочешь — не говори, но, чёрт, какая кошка между вами пробежала? Бэкхён второй день как просиживает в общаге, почти что ничего не ест… — слова больно окутывают сердце. Чан представляет это так отчетливо, чувствует чужую боль, что не хотел поднимать звонок, ведь знал… знал, что сердце будет скручиваться в тисках. — Вы же лучшие друзья. Что же произошло? — Пак прикусывает себя за губу и чуть ли не воет при слове «друзья». Ну конечно. — Чан?       — Прости. Мне пора, — Чанёль сразу отключается. Выключает телефон. Ему стоит подумать обо всём, что было. О той ссоре, о каждом брошенном слове. Пак и не подумал бы, что может сказать такое, даже в порыве гнева. Сказать Бэкхёну, что тому легче… легче, ведь у него нет родных. Чанёль помнит, как язвительные слова летели в сторону друг друга. Помнит, как обижался и обижал в ответ. Такого ещё не было. Он знает, как Бэкхён себя чувствует, когда на него повышают голос. Знает, как он это не любит и съёживается, но, наверное, тот разговор был последней каплей…       Паку расхотелось есть. Чан приехал, чтобы подумать. Найти в себе компромисс. Не было никого, с кем он мог бы поговорить о своих же страхах. Найти выход, как же справиться с ними. Но в данный момент он снова прятался. Откладывал на потом, взяв в руку следующее по дате письмо. Он хотел забыться… на время. Может, это бы помогло.       Чанёль осторожно вскрывает конверт, достав оттуда аккуратно сложенные надвое листы. Распрямив их, он глубоко вдохнул, направляя всё своё внимание на чужой почерк.       — Прошло три дня, а твой образ всё ещё горел перед глазами…       Чанёль проходил мимо старых домов, вглядываясь в каждый. Ветхие, потрёпанные временем дома следовали друг за другом. Он крепко стискивал руль мотоцикла, направляя рядом с собой. Украдкой бросал взгляды и на чужой транспорт, замечая на нём царапины, но особенно одна запомнилась на боку…       Громкий звук заставляет Чана поднять взор, натыкаясь на очередной дом, который стоял вдали от остальных, с ухоженным в меру с садом, и остановиться взглядом на открытом гараже. Он увидел фигуру парня, что склонился за брошенным инструментом, и невольно уголки губ поползли вверх, замечая красную шевелюру того самого язвительного байкера. Он уже делает шаг в его сторону, как ещё один силуэт заставляет его отойти дальше в тень дерева. Он был довольно близко, чтобы его заметили, но взор закрывала листва, что было только на руку Чану, которому не улыбалось быть застуканным байкерами, особенно теми, у которых так кулаки и чесались при виде богатой своры.       — Ну ты и придурок, Бэк. Как ты только умудрился отдать тем копам байк? — парень, явно старше его знакомого, стиснул пальцами кожу на затылке парня, а тот лишь недовольно пожал плечами, пытаясь скинуть мешающую руку.       — Заткнись, — Пак снова узрел его хмурое лицо, но в этот раз всё недовольство паренька было направлено к фигуре стоявшего рядом.       — Если отец узнает…       — Байк отдали мне, что хочу, то и делаю… — выпустив инструмент из рук, он со всей решимостью взглянул на темноволосого.       — И всё же ты умудрился его потерять… — усмешка застыла на чужих губах, и тот, снова поймав на себе взбешённый взгляд красноволосого, скрылся из виду, бросая напоследок, чтобы тот не забыл помыть посуду и выбросить пустые бутылки пива после пьянки их отчима.       Чан, не теряя ни секунды, облокотил мотоциклет на деревянный забор возле дерева, чтобы не наделать шуму, и сам приблизился к пареньку.       — Черт, Хён, если ты ещё раз попробуешь что-то сказать насчёт байка, я тебя… — он оглянулся и чуть не выронил гаечный ключ из рук, встретившись со взглядом парня с вечеринки, что помог ему выбраться из постороннего дома незамеченным. — Ты умом тронулся? — тон с озлобленного сменился чуть ли не шипением, и паренёк, взволнованно сглотнув, облизал губы. Оглядевшись по сторонам, он затащил высокого юношу в тень гаража, предварительно закрыв на замок дверь, которая вела в дом. — Ну и что, чёрт возьми, ты тут делаешь? Жить надоело?       Чанёль смотрел на уже привычно хмурое лицо и не смог сдержать легкой улыбки, что вырвалась сама по себе. Парень напротив стоял настолько близко, что Пак теперь мог различить их внушительную разницу в росте, как и мягкие черты на его лице. И почему-то злоба, натянутая на его лице, показалось Чану лишь маской, вызывая в нём противоречивые чувства. Он казался другим… он казался Чану другим, как и он сам себя считал, не таким, как все. Он увидел это в чужом взгляде и видит сейчас.       — Ты разучился говорить? — язвительно бросает тот, скрещивая руки и постоянно проверяя, не решил ли кто зайти обратно в гараж.       — Нет. Просто. Я тут… — Чан разворачивает взгляд назад в сторону деревьев, за которыми оставил чужое имущество, и возвращает взор к парню напротив. Он невольно вглядывается в черты его лица. На слегка грязную кожу и пот, что стекает по шее. Некоторые пряди казались и вовсе бордовыми, слипшись на коже из-за жары. Тот непонимающе хмурит брови и склоняется в сторону, смотря в том же направлении, куда бросил взгляд его незваный гость… Рот приоткрывается от неожиданности и, казалось, брови на мгновение разглаживаются, но снова приобретают привычную им форму. Тот смотрит то на притаившуюся в тени вещь, ясно узнавая свой байк, то снова возвращает взор к парню, стоявшему перед ним. Он не знает, что и думать, как и Чан не может прочесть на его лице ничего, кроме недовольства и желания произнести вслух пару крепких словечек, что так и хотелось бросить вслед.       Тот снова непонимающе смотрит в сторону Чанёля, но не делает ни шага в сторону своего «харли», хотя Чан видит желание сорваться с места и тут же забрать себе обратно.       — Что ты хочешь? Что тебе нужно? — и теперь Пак ясно различает лёгкую нервозность в чужих действиях, во взгляде. Пальцы слегка дрожат, и он крепко стискивает ткань на предплечьях, чтобы не показывать собственной слабости, ожидая всего, чего угодно, кроме…       — Я лишь вернул то, что принадлежало тебе, — Чанёль отчетливо видит недоверие и понимает, что парню напротив трудно свыкнуться с мыслью, что кто-то делает что-то по доброте. Делает, не ожидая чего-то взамен за оказанную им же помощь. Уж слишком подозрительно всё выглядело в чужих глазах, в то время как Чан ничего большего и не хотел. Разве что снова увидеть этого паренька, что всё не собирался выходить из сознания.       — Ну да, конечно… — усмехается он, больно прикусив себя за нижнюю губу и отводя взгляд в сторону. — Знаю я таких, как вы.       — Хорошо… — улыбается Чан уголками губ, смотря себе под ноги, и пытается что-нибудь сморозить. Это ведь ещё один повод. Повод снова увидеть презрительно оглядывающего его паренька. — Я знаю одно место. В последнее время хотел там побывать. Но у меня прав нет и, надеюсь, ты не откажешь спасителю твоего любимого байка отвезти меня туда и возвратить обратно       Тот лишь усмехается, ловя подвох в его словах.       — И что? Твоим дружкам запретили баловаться своими машинами, и ты решил достать меня? — он с легкой ухмылкой на губах следит за эмоциями Пака, не веря вот в такие совпадения и подозревая, что тот и в правду не собирался просить что-либо взамен и придумал на ходу. Но эта оплошность лишь застыла ухмылкой на губах паренька.       — Бэкхён! Тебя отец зовёт! — слышимые шаги за дверью вмиг убирают всю расслабленность и на лице снова натягивается привычно хмурое выражение. Тот бросает «сейчас», расцепляя скрещённые руки и неразборчиво проговаривая что-то, пальцами вцепляется в плечо Чана, отталкивая его к выходу.       — Так ты?.. ты согласен? — спрашивает Чан тихо, как только может, пытаясь рассмотреть лицо парня, но тот снова толкает его в плечо, не давая развернуться. — Я не уйду, пока не услышу…       — Да. Хорошо. Чёрт. На рассвете в субботу около пляжа. Не опаздывай, иначе придётся добираться тебе пешком.       Чан улыбается возмущённому возгласу и уже сам срывается в сторону леса за домом, как слышит чужой сбивчивый оклик.       — Эй, голубая кровь… — Чан разворачивает взор к парню, не сразу понимая, что прозвище было адресовано ему. — Спасибо…       Пак смотрит, как красные кончики его волос будто горят под солнечными лучами, на цепкие глаза, слегка приоткрытый рот… и улыбка сама расползается по лицу.       — Чанёль… — бросает он прежде, чем скрыться от взора байкера.       — …я чувствовал, как во мне что-то менялось. Я открывал себя и только с тобой чувствовал себя открытым. Самим собой…       Чанёль откладывает уже пятое по счету письмо и снова глубоко вдыхает запах старинных книг дедушки. Он узнаёт в дедушке себя. С каждым письмом всё больше и больше. Узнаёт себя в чужих неопределённых чувствах.       Улыбка касается его губ, стоит ему вспомнить. Он до сих пор помнит, как впервые встретил Бэкхёна в своей жизни. Помнит, как не поделили кровать у окна в общежитии. Слишком ребячески. Слишком настырно. Но Чан думает, что они оба просто чувствовали тягу друг к другу и что-то родное, что заставляло действовать необдуманно, лишь бы поговорить. Лишь бы оказаться рядом и как можно ближе.       Миниатюрный, хмурый байкер напоминает Чану своего Бэкхёна в первое время. Пока Чан не понял — как же ярко сияет чужая аура и улыбка. Только для него…       Улыбка становится и вовсе горькой, и снова грубые слова врываются в сознание. Поступки, о которых он хочет не думать и в то же время разобраться быстрее.       Чанёль поднимается с места, забирая с собой старинную шкатулку, и ноги сами несут его наружу. Он стоит под солнцем, направляясь за дом к гаражу дедушки. Массивные деревянные ворота не поддаются первым попыткам открыть их. Вся земля слиплась грязью под подошвами ботинок. Луч света скользит по темноте гаража, разрывая её на части. Пак открывает двери шире, замечая старенький серый форд дедушки. Берёт шкатулку, что оставил рядом на земле, и включает одиноко висящую на стене лампу над машиной, заходя глубже. Он скользит взглядом по деревянным полкам, на которых, кажется, так же стоят нетронутые годами инструменты. Всё вокруг воспоминания. Возможно, лучшие годы в жизни маленького Чана, когда он каждое лето пребывал рядом со старшим, слушая, запоминая, впитывая в себя, что только слетало с губ дедушки. Кажется, только сейчас Чан сам понимает, как же старший видел его насквозь. Дед всегда говорил, что быть другим — это не плохо. Это не должно вызывать боязнь, презрение, смешки… Он всегда учил его быть собой. Не скрываться под масками. Кажется, Чан подвёл его, ведь это он и делал последние годы. Он разочарован в себе. Пребывая здесь, Чанёль всем сердцем в каждом углу чувствует лучшего друга в виде дедушки, что готовил подгоревшие тосты по утрам и самый вкусный в мире омлет.       Пак не в силах не улыбнуться от той картины, что стоит перед взором. Их открытая кухня, куда закрадывались первые лучи солнца. Пар от только что приготовленного завтрака дедушки. Шуршащая газета в руках старшего и то, как они возились со стареньким фордом деда.       Чанёль делает шаг внутрь, открывая дверцу, что скрипит под напором его пальцев. Заржавевший металл издаёт резкие звуки, разбавляя тишину скрипом, от которого Чан не перестаёт недовольно скривляться. Он оглядывает кожаный салон, который, кажется, нагрелся даже в гараже. Он оставляет шкатулку с письмами рядом и садится на переднее сиденье. Пальцы скользят по рулю, а воспоминания, как старший подвозил маленького Чана в местную конюшню или покупать продукты, всплывают в сознании.       Другая рука забирается к очередному письму, и Чан не находит места лучше, чтобы продолжить прочтение, упиваясь чужими воспоминаниями.       — В тот день я опоздал. И вовсе не ожидал увидеть тебя, прислонившимся к своему харли в лучах рассветного солнца…       Грудь быстро вздымается и опускается. Чанёль опоздал, и сейчас когда глаза бегают по холодным тонам берега, он начинает нервничать. Солнце ещё не появлялось за горизонтом и вокруг царит полумрак. Он оглядывается ещё и ещё раз, не теряя надежды и веру, ведь видел в чужом взгляде… и почему-то не думает, что эти глаза способны обмануть. Он и мысли не допускал. Сердце заходится бешеным стуком, когда он ловит цепкий взгляд подведённых глаз и ту самую бордовую бандану, которой парень ловко убрал чёлку назад.       — Привет… — с лёгкой улыбкой на губах проговаривает Чанёль, и, кажется, хмурый взгляд парня стал для него чем-то привычным. В мыслях звучит это громкое «Бэкхён», и Чанёль думает, что имя так подходит упёртому, упрямому, язвительному байкеру в этой кожаной куртке, которая, будто вторая кожа, облегает его плечи.       — Если я и поблагодарил тебя в тот раз за твою помощь, это не значит, что я буду любезничать, — парень разворачивается к своему мотоциклу, не видя, как улыбка расползается на лице Чана, который другого и не ожидал. Словно всю ночь думал, какое язвительно слово услышит и в этот раз. Насколько оскорбительным будет его тон. Представлял это же хмурое лицо… но сердце откликалось теплом, стоило вспомнить, что он проведёт с ним целый день. Странны ли его чувства? И почему именно он?       — Ты будешь садиться или собираешься торчать на месте целый день? — Чан прячет улыбку и собирается спросить, без шлема ли они поедут, как ловит укоризненный взгляд в свою сторону и «Хотел поехать со шлемом, нанял бы другого водителя…»       Чанёль никогда не ездил на мотоциклах. Обходил опасности стороной. И сейчас он перекинул ногу через сидение, устраиваясь сзади меньшему по сравнению с собственными габаритами парню, он намертво вцепляется в его бока, отказываясь ослабить хватку. В ответ Чан видит чужую усмешку и, пожалуй, в это утро это самое прекрасное, что он видел.       Мотор мотоцикла с каждым проеханным метром становится приглушённее в голове, отдавая место свисту ветра, что скользит по коже. Проезжая по горной дороге, он чувствует тень ветвей и листьев на своём лице. Блики солнца, что ослепляет и снова теряется перед глазами. Он переводит взгляд в затылок парня, и снова ему кажется, что чужие кончики волос будто горят под лучами рассветного солнца. Его плечи кажутся уже, чем в первый раз, когда они столкнулись. И на душе почему-то легко. Будто так и должно быть. Возможно, это ветер, возможно, это прекрасный пейзаж, что открывается взору Чанёля, а возможно, во всем виноват определённый человек.       Пак склоняется ближе, неосознанно вдыхая в лёгкие чужой запах. Такой невесомый аромат исходит от прядей, и Пак едва сдерживается, чтобы не уткнуться носом ближе в попытках понять, что же это за слегка сладкое невесомое, что щекочет ноздри. Чанёль невольно вспоминает, как говорил родителям, что сегодня он едет с друзьями на пикник в горы. Он знает, какой бы раздор начался в семье, если бы он рассказал, с кем же на самом деле должен был выбраться из дома. Наверное, его в конечном итоге бы просто-напросто заперли в доме, никуда не отпуская, причитая, что на него плохо повлияют такие хулиганы. Наверное, только Чанёлю виделось всё по-другому Он не видел эту границу. Для Чана между ними не было границ. Не было того, о чём беспокоятся другие. А беспокоятся они о чужом мнении. Слепо верят слухам. Пытаются доказать что-то, в чём сами не хотят разбираться или понимать это. Чан солгал родителям, чувствуя себя совестно, но в эту секунду всё отошло на второй план. Он чувствовал, как бьётся чужое сердце, невольно прислоняясь головой ближе.       — Эй, ты что там, заснул? — слышится смешок, что ласкает слух, и Чан улыбается. — Если сорвёшься с байка и покатишься в сторону обрыва, я не буду спасать твою королевскую задницу.       — Я и не просил… — улыбается Чан, выдыхая слова чуть ли не в ухо байкера. Он не понимает, что движет им, но хочется прислониться ближе. Да и протестов он не слышит.       Через час мотор наконец глохнет, а они останавливаются у противоположного берега моря. Бэкхён непонимающе переводит взгляд с волн на высокого парня.       — И ради этого мы ехали больше полутора часов? Чем тебе не угодил ближний к твоему дому берег?       — Он не такой… — не думая бросает Чанёль. — Тут никого нет. С нашего берега на горизонте виден лишь рассвет, в то время как я мечтал увидеть и закат.       Байкер смотрит на чужую фигуру, подумывая бросить его здесь же и уехать к чертям. Пак, отдаваясь минутному порыву, тянет одежду вверх, снимая с себя всю ткань.       — Ты что творишь?       — Хочу искупаться, — Бэк чертыхается, но взгляда не отводит. Сердце гулко стучит в груди, и он не понимает, почему ещё стоит и смотрит, как с каждой сброшенной тканью взору открывается чужое, кажется, нетронутое тело. И почему-то ему в миг становится противно от своего же… всё в ссадинах. В ранах, недавних царапинах, что оставались после долгой и небрежной работы с машинами клиентов в гараже. — Ты со мной?       Бэк отрицательно мотает головой, улавливая «я так и знал, что струсишь»… провокация так себе. Да и слишком звучит по-детски, но слова заставляют улыбку коснуться его тонких губ, и он почти сразу же кусает себя за нижнюю губу, чтобы не дать улыбке расползтись по лицу при виде парня, что будто впервые видит морскую воду. Он так ярко улыбается, что это заразительно, и Бэк не представляет, какой же заразительной может быть чья-то улыбка, ведь ему на душе становится легче. Он чувствует, что в этом грёбаном месте, где он проживает день за днём, есть что-то хорошее. Есть же такие, как Пак Чанёль, которые открывают всё с других сторон. И он даже не знает, что Чанёль так открывается и для себя, и только почему-то именно с ним.       Он оставляет своего харли в стороне и плетётся к берегу, опускаясь на тёплый песок, и смотрит. Не хочется уходить. Он думает, что, пожалуй, Пак прав. Тут по-другому. Он облокачивается руками назад, вглядываясь в силуэт Чанёля, исчезнувшего в воде, и не может заставить себя подняться с места, чтобы уйти. Это их третья встреча… но для Бэкхёна всё уже утеряло счёт, ведь он видел Пак Чанёля не второй и не третий раз. Он видел его и раньше. На таких же вечеринках, на которых и байкеры сами вливались, лишь бы подпортить чужое веселье в очередной раз… Бэк всегда ходил за компанию. Но был, казалось, мыслями совсем в другом месте. Бэк и не думал, что когда-нибудь он сам просто поможет. Он просто выведёт его, упрятав от полиции. Он просто заплатит офицеру, чтобы тот отдал его харли, который угнал один из его знакомых в попытках удрать от полиции, что так и не вышло. Он просто придумал на ходу это желание поехать сюда… он просто привёл его на другой берег в самый конец их маленького провинциального городка, потому что он не видел другой стороны медали. Он не видел заката за горизонтом. И просто наслаждается моментом… А у Бэкхёна просто бьётся сердце, следя за другим, когда он в очередной раз глядит на чужие действия. Когда он неосознанно ловил чужую фигуру на веранде пентхауса Паков. Когда, не думая, останавливался по дороге, чтобы снова поймать чужую фигуру в попытках увидеть.       Он видел в богатеньком отпрыске себя. И хоть они и были из других миров. Совсем друг на друга не похожи. Этот другой желал понять его. Он видел понимание, принятие и никакой презрительности, которая была в самом Бэкхёне.       Бэк и не сразу заметил, как Чанёль вышел из воды, и лишь когда тот бросил на самого Бэка свою тень, стоя напротив, вывел его из собственных мыслей.       — Ну ты и зануда. Я думал байкеры, умеют веселиться...       — Я не думал, что тебе нужен ещё и партнёр по купанию, кроме водителя на день.       — Ты всегда язвишь?       — Смотря с кем, — усмешка появляется на его лице, и он смотрит вдаль за горизонт, пока чужое мокрое тело укутывается в махровое полотенце, которое он достал из рюкзака, устраиваясь рядом. Бэкхён ощущает его пристальный взгляд на себе. Кажется, что кожа горит под внимательным взором его глаз, и он не знает, куда деться и почему внутри желание побыстрее скрыться, ведь ему кажется это слишком неловким и почему-то смешным.       Чанёль смотрит на парня рядом, думая, что тому, наверное, слишком жарко в кожаной куртке, проходясь взглядом по потрёпанным ботинкам парня, порванными в некоторых местах, по крепким бёдрам, по тонким пальцам, что напрочь не желают выходить из головы, останавливаясь на его тонкой шее и профиле. И не хочется отвести взгляда. Лишь смотреть.       — Перестань пялиться, — слышит недовольные слова Бэка, но словно наперекор ему приближается, чуть ли не дыша ему в щёку, когда тот, не сдерживаясь, тихо смеётся, рукой оттолкнув любопытное лицо парня от себя. Чан не может не улыбнуться в ответ на чужую искренность. Он думает, что улыбка украшает Бэкхёна и никак не хмурость, что привыкли видеть другие.       — Тебе идёт… — с легкой улыбкой на губах произносит Чан, поймав удивлённый взгляд Бэка.       — Что?       — Улыбка. Почаще улыбайся… — улыбка вмиг сменяется серьёзностью, и Бэк чувствует себя ещё страннее, снова и снова прокручивая слова в своей голове. Сердце заходится бешеным стуком, и он, сам того не понимая, не перестаёт глядеть в сторону Чанёля.       День так и заканчивается в тишине. Никто не говорит больше ни о чём, не думая ни о чём. И лишь прибой моря, лёгкий ветер и шуршащий песок под ногами разбавляют мысли и тишину.       Только за полночь они добираются обратно. Бэкхён останавливает свой мотоцикл чуть дальше от заднего двора дома Паков. Чанёль опускает руки с его боков, но не спешит уходить, крепко держась за лямку своего рюкзака, что, кажется, наполовину стал мокрым из-за полотенца, что впихнул в него Пак. Он стоит напротив Бэка и не спешит уходить.       У Бэкхёна горят глаза, и он кажется чем-то загадочным и прекрасным в сегодняшнее полнолуние. Его тонкие пальцы до сих пор находятся на руле, кажется, он в каждую минуту готов убежать. Убежать от непонятных чувств внутри.       — Я… — начинает Чанёль, пленённый чужой красотой. Сердце норовит выпрыгнуть из груди от мыслей, что сменяются друг за другом. От того, что проскальзывает в его мыслях. — Я хочу кое-что понять…       Чанёль пытается понять себя. Пытается узнать, что же это за чувства, что сейчас буквально горят во всём теле, подталкивая сделать что-то необдуманное. Подталкивая поддаться шёпоту сердца, которое так громко бьётся в горле и в голове, заглушая весь здравый смысл.       — Что?.. — Бэк не успевает ничего понять, как уже в следующую секунду ощущает что-то мягкое на своих губах и тень чужого лица напротив. Его целуют неумело, настолько невесомо, что Бэк в первую секунду не понимает, что происходит, а в другую неосознанно отрывает пальцы от руля и вцепляется в воротник Чанёля, вставая с насиженного места, и целует в ответ. Он ощущает чужое дыхание на своих щеках, тепло чужого тела, прислонившегося так близко к нему, и чувствует, как всё внутри горит, ведь как же приятны его касания к своей талии, на лопатках, спине. Как же были приятны крепкие касания на боках всю дорогу, дыхание на своем затылке… он тонкими пальцами врывается в чужую шевелюру, взъерошив и так находившиеся в беспорядке волосы после высыхания от солёной воды. Он порывисто выдыхает, не в силах остановиться. Хмурит брови от отчаяния, ведь хочет ещё… Всё противоречиво скребёт его изнутри, ведь так не должно быть. Не должно ведь?.. Губы слегка подрагивают, и Бэк, заставив себя оторваться от чужих покрасневших губ, усаживается обратно и вмиг испаряется на своём харли куда подальше, не желая больше никогда увидеть Пак Чанёля в своей жизни. Пак Чанёля, который одним своим появлением вырывает его из привычной ему скорлупы. Бэкхён не хочет этого. Он отказывается принимать грохочущее в трепете сердце, что до сих пор ощущает тепло Чанёля.       Пак горько сглатывает, не в силах отвести взгляда от дороги, где минутой ранее исчезла чужая фигура. Теперь он понимал, что с ним не так. Всего на мгновение он почувствовал весь спектр эмоций. Почувствовал себя там, где он должен быть. Где ему самое место. Начал понимать самого себя. Ведь это то, кем он был. Кем он хотел бы быть. И за мгновение всё исчезло. Чужая улыбка отпечаталась в сознании…       — …и я бережно храню её по сей день… — Чанёль не замечает, как улыбка озаряет и его лицо от хрупких воспоминаний, хранимых в этих страницах и письмах. В груди теплится чужая история. И Чан невольно вспоминает Бэкхёна и его улыбку. Единственную любимую. Тёплую. Когда он улыбается, он будто светится всем лицом. Он знает, как Бэк иногда любит дурачиться и, наверное, это одна из причин, из-за которой он так сильно любит его.       Их первый поцелуй случился по пьяни. Он помнил, как улыбка красила тонкие губы Бэкхена, как взгляд опустился на его уста и он не смел отвести его. Но Бэкхён сам сделал первый шаг, сокращая расстояние между ними. На утро оба неловко переглядывались, но стоило через неделю просто посидеть и поговорить, как они уже переплетали пальцы, пряча их от нежеланных взоров.       И всё же Бэкхён был сильнее его. Более легко переносил, а Чан даже по мелочам мог слишком сильно переживать.       «Он нормально не ест…», — вспомнились слова Чондэ, и на сердце стало тяжелее…       Чан не знает, как поступить. Ему нужно больше времени. Ещё… хотя в мысли закрадывается сомнение, что после и за это «ещё…» он ничего не поймёт.       Пак проверяет бардачок машины, находя старые сигареты и диски с так полюбившимся обоим кантри. И там же находит визитку старого бара, куда старший Пак приводил и его чуть ли не каждый день. Его всегда угощали там стаканом молока и вкусным стейком.       Чанёль решает чуть проветрить мысли и голову. Взяв задремавшего Малыша, предварительно закрыв двери, он выходит из дома. Чан бредёт по знакомым дорогам, останавливаясь перед тем самым баром, который, кажется, никак не изменился. Будто на дворе все ещё стоят те времена, когда маленький Ёль вбегал в помещение, находя дедушку в самом углу, на его полюбившемся месте. Пак заходит внутрь, бросая глаза на что только попадётся. Мысль, что он хотел бы приехать сюда с Бэкхёном, заставляет сердце сжаться в тисках, но он отбрасывает всё в сторону, оглянувшись и поймав знакомые черты старого друга дедушки.       — Какими судьбами… — старик стискивает его в своих объятиях, похлопывая по спине. — Как же ты вымахал.       — Да так. Решил навести порядок в доме.       — Продаёшь?       — Никак не решусь продать, — горькая улыбка тянется на его губах, и он ловит пристальный взгляд старшего на себе.       — Как же ты похож на него… — Чан слышит эти слова не впервой. Поначалу это казалось ему самому странным, ведь он и вовсе не родной дедушки. Старший Пак удочерил его маму, довольно взрослую на тот момент. А сам вырастил с пелёнок лишь его. — Ну, что хочешь? Стейк, молока?       — Стакан пива, — улыбается Чан, чувствуя себя дома. И лишь одного не хватает для полного счастья. Некоего нетерпеливого, возмущающегося и милого человека, которого до боли не хватает рядом. Сколько себя помнил Чанёль, так долго далеко друг от друга они ещё не находились.       Большой стакан, переполненный пивом, ставят перед ним и ещё тарелку со стейком. Пак благодарно улыбается и слышит:       — Выглядишь неважно, — Чан улыбается уголками губ и тяжко вздыхает, но не знает, что сказать. Что и говорить, если проблема в нём. — Твой дед нашёл бы, что сказать…       — Знаю. Наверное, отчитал бы за необдуманные поступки, — кусок всё не выходит проглотить, а Пак невольно думает, как же закончилась история. В шкатулке остались ещё половина стопки таких же писем, и Чану так интересно разузнать о большем. Как же всё сложилось у старшего.       Он бы спросил у друга дедушки, но знает, что они познакомились, как только старший переехал сюда, и тот и не знает о том прошлом, что большим секретом хранилось только в тех письмах. Там нет ничего определённого. Не написано место. Не написано столько имён. Там даже нет имени того красноволосого байкера, которого в своих письмах дед упоминает как угодно, но не выдаёт имени.       Чан достает один из конвертов, что взял с собой, не сопротивляясь порывам своих мыслей, и открыл его, сидя в самом углу помещения.       «После того случая, ты стал меня избегать, а я начал бояться своих же чувств…»       Пак всё чаще выходил на террасу в родительском доме, смотря вдаль за горизонт, а в мыслях был тот вечер под шум лёгких волн и чужое тело рядом. Казалось, он до сих пор помнил каждое мгновение, каждый вздох, каждый шорох, каждый смешок, улыбку, язвительность… чужой ответ. Тот поцелуй. Это ведь неправильно. Он должен был чувствовать все эти смешанные эмоции в сторону какой-либо особы. Какой-то милой девушки, которые не раз бывали на совместных вечерах, устраиваемых родителями. А не при виде парня. Парня-байкера, что не знает, как держать язык за зубами, постоянно кусается, закутывает в руки в свою кожаную куртку, даже если на улице плюс сорок. При виде парня с алыми волосами и с самой красивой улыбкой, которую хотелось запечатлеть где-нибудь на картине, в фотографии… чтобы просыпаться с тёплыми чувствами при виде его. Чтобы лечь спать, представляя, как соблазнительно изгибались его губы под эту самую улыбку.       Поначалу ему было страшно. Страшно признаваться. Страшно признать. Ещё страшнее сказать вслух. Но гораздо, гораздо хуже, когда он не видел его. Ведь так хотелось.       И Чанёль, узнав о предстоящей некой вечеринке у байкеров, не думая, находит самую подходящую под них одежду. Потрёпанную кожаную куртку, которую он и не надевал с тех пор, как его ему подарили. Он взъерошил волосы и всё же казался себе слишком уж… отличающимся от них, но ему было плевать, даже если его изобьют тут же, как только увидят.       Он, не думая ни минуты, плетётся на чужую территорию и уже издалека слышит смех, останавливая взор на открытой поляне, где кучкой собрались местные жители. Запах мяса щекотал рецепторы, а звон бутылок друг о друга в их руках эхом отдавался в сознании.       Чанёль крадётся между деревьями сзади и сразу же находит алую макушку. Бэкхён стоит ближе, что лишь радовало. Не придётся слишком уж сильно светиться перед ненавистным взором байкеров. Сердце стучит с каждым сделанным шагом, и он не в силах остановиться в предвкушении снова наконец-то увидеть Бэкхёна.       Они виделись всего пару раз. Возможно, больше, но Пак его не видел или не обращал внимания. Всего пару раз, но он с глубоким придыханием и с тяжестью на сердце признаёт, что скучал.       Чанёль не может остановить улыбку, что расцветает на лице, и в удобный момент, пока все увлечены разговором, прижимает руку к предплечью байкера и тянет к себе. Тот готов тут же закричать, но когда глаза натыкаются на него, слегка приподняв голову, глаза Бэка становятся и вовсе круглыми. Он грубо сбрасывает чужую руку со своего рта и опять его привычное шипение заполняет уши Пака.       — Ты точно с головой не дружишь! — Бэк снова оглядывается, совсем как в тот раз, дабы узнать, не заметил ли кто его исчезновения. И, облегчённо вздыхая, безмолвно тянет Чанёля за рукав подальше от суеты и чужих взглядов, что, возможно, обратятся в их сторону… Останавливаясь около небольшого озера, Бэкхён резко разворачивается в сторону Чана. — Ну и что ты тут делаешь? А если бы тебя кто-то заметил? Они бы живого места не оставили, узнав, чей ты дружок… Все так и ждут, когда же смогут отомстить за своих, которые загремели в тюрьму! Ты вообще чем думаешь?! — Бэк возмущается, порывисто выдыхая, а Пак глупо улыбается, не в силах отвести взгляда. Да. Правда. Он не думал. Не думал. Все, что было в мыслях — это…       — Я хотел увидеть тебя… — Бэк останавливает свою тираду, слыша совсем тихое бормотание Чанёля, поднимая на него свои глаза, в которых плещется столько всего, что Чанёль готов тут же принять всё себе. Разделить эту боль, что плещется в его зрачках. Отрицание. Страх…       — Уходи… — Бэк снова скрывает глаза от него, и весь спектр эмоции вмиг теряется, когда он закрывается от него.       — Не уйду… — Бэк не может смотреть в его глаза. Он прячет их под чёлкой. Он пытался… пытался не думать о том, что было в тот день, в тот вечер. Это даже смешно. Он видел-то его пару раз. Да они даже и нормально не разговаривали в тот день, но почему… почему у него внутри чувство, что всё разрывается на части? Почему у него чувство, что всё, что он хочет, перед ним?       — Почему? Что ты хочешь?.. — Бэк не может принять себя. Но и сопротивляться не хочет и не может… Он чувствует, как Чанёль приближается, он делает попытки остановить его шаг, действия, но руки ослабели. Хочет ли он остановиться?.. Может, было бы правильно остановиться…       — Я другой. Всегда казался себе неправильным. Не таким, как все, — слышится чужое хриплое дыхание у него на макушке, и Бэк вцепляется пальцами в ткань на его предплечьях. — Но с тобой я чувствую себя собой… Это так странно, — усмехается Чанёль, носом нежно проводя по скулам парня, ловя его невесомый запах, что всё ещё так же волнует рецепторы… — Ты ведь… ты ведь тоже это чувствуешь?..       Возможно это неправильно, но…       — Да… — Бэк приподнимает голову, отдаваясь чувствам, что бурлят внутри. — Да… я чувствую себя так же, — и лёгкая улыбка трогает его уста, что тут же ловит своими губами Чанёль, прижимаясь ближе. Луна, кажется, сияет ярче, и Чанёль дрогнувшими пальцами касается кожаной куртки, проходясь пальцами по грубой ткани, пока подушечки пальцев не касаются мягкой кожи под ними. Чанёль осторожно берёт в свои губы то верхнюю, то нижнюю губу Бэка, языком собирая чужие вздохи, наслаждаясь его дыханием, тихим шелестом ветра и тёплой для ночи погоды. Ткань скользит вниз с плеч Бэкхёна, и тонкие пальцы касаются его майки, нетерпеливо поднимая подол вверх.       Губы исследуют чужую нетронутую кожу, и Чанёль сам тянет чужой подол толстовки в попытках её снять, но Бэк мычит в поцелуй, хмурит брови и не подпускает ближе. Чан ловит взглядом беспокойство в глазах и, не отпуская взглядом глаза, тянет ткань вверх, отбрасывая её в сторону. Он всё ещё смотрит в чужие зрачки, а потом медленно скользит взглядом по худым плечам. Глаза натыкаются на тонкие и глубокие шрамы, что остаются воспоминаниями на мягкой коже, и Бэкхён вздрагивает, ощущая подушечки пальцев Пака на своей коже. Там, где ещё никто не касался настолько интимно и осторожно… и лишь ртом ловит воздух, стоит пальцам смениться на тёплые, обжигающие и мокрые поцелуи на каждом своём шраме, на ключицах, под пупком, и не знает, куда деть взгляд, и, лёжа на сухой траве, смотрит на звёзды, сияющие бусинками света перед взором, но перед взором тёплые большие глаза, и ни на какие звёзды он не променяет эту прекрасную картину.       Чанёль не помнит, сколько времени они так и пролежали на траве, отдаваясь чувству, что соединило их тела в эту ночь. Отдаваясь тому неизведанному, что понимают только они, и ведь стоит лишь взглянуть в глаза другому, и всё поймешь. По крайней мере, Чанёль понимал с полувзгляда. Понимал с полужеста и отвечал раньше, чем Бэкхён успевал задавать вопрос.       — Мы уже закрываемся, — Чана вырвал из мыслей грубый голос со стороны. Он и вовсе засиделся, не чувствуя, как Малыш положил голову ему на колени и так и заснул в неудобной ему позе.       — Простите. Я совсем не заметил… — чужой взгляд скользнул по бумагам в его руке и лёгкая улыбка озарила лицо управляющего баром.       — Ничего страшного, а что случилось с тем харли дэвидсоном шестидесятого года? — вдруг спросил старший, и Чан чуть не подавился любезно предложенной работником водой, не ожидая вопроса. Он не знал ни о каком мотоцикле у дедушки и поначалу задался вопросом, откуда о нём узнал управляющий бара, и сразу же стукнул себя за сообразительность. Конечно… он же был его другом, с чего бы ему не знать об этом, хоть и Чан с трудом мог вспомнить. когда же его дед звал кого-то в гости. В доме всегда присутствовали всего два голоса. Дедушкин и его…       — Дедушка бережно хранил вещи. Думаю, он где-то его спрятал. По-моему, он всегда прятал слишком близкие к сердцу вещи… — горько улыбнулся Чанёль, в это же время шурша листами писем. Ведь старший Пак спрятал и их. Так далеко, чтобы никто не нашёл…       — Не знаю, что у тебя там стряслось, но постарайся забить на всё и всех, — улыбнулся старший, — слушай, что говорит оно, — и невесомо указал пальцем около сердца.       — Спасибо… — Чан хотел оставить чаевые, как рука остановила его, прошептав «за счёт заведения» и, под его смешок, его вытолкнули за дверь…       На улице стояла глубокая ночь. Небо полно звёзд, и Чан трепетно держал в руках листы писем.       Укладывая голову на довольно твёрдую подушку тем же вечером, он не мог заснуть.       «Он мало ест…». Чанёль надеется, что Чондэ уговорил его нормально поесть. Надеется, что Бэкхён хотя бы спит пару часов. Он чувствует себя виноватым, и так и есть… Он думает, что не заслужил Бэкхёна в своей жизни.       Он просто трус.       Стоит ему открыть глаза, как он натыкается на всё ту же темноту. Переводит глаза на часы. Всего пять утра. Пак лениво встаёт с места, взъерошив волосы, и плетётся в сторону ванной. Ополоснув пару раз лицо, он только сейчас вспоминает вчерашний вечер и чужие слова. Даже не желая ждать, когда же солнце взойдет, он берёт фонарик, заходя обратно в гараж. Снаружи слишком пасмурно. Туман замер в воздухе, не давая разглядеть горы вдали. Облака сгущались, и на мгновение Чанёль подумал, что это лето выдалось на удивление слишком холодным. Дождливым. Дождь напоминает ему об определённом человеке, что любит кутаться в плед под этот самый дождь. Он любит ещё кутаться в объятья Чанёля и смотреть любой фильм, что попадётся под руку.       Чан открывает всё так же малоподвижные из-за грязи двери гаража, включая лампу в помещении. Свет слишком тусклый, поэтому Чан поначалу и не выключает фонарик, осматриваясь по сторонам… Обводит светом каждый уголок и видит неопрятно брошенную ткань в самом углу большого помещения. Он отбрасывает ткань, отмахиваясь рукой от густой пыли, поднявшейся в воздухе. Он глядит перед собой, чувствуя, как внутри всё сворачивается. Будто письма оживают перед взором, стоит глазам наткнуться на тот самый мотоцикл, что не раз упоминался во всех его прочитанных письмах. «Харли дэвидсон» шестидесятых годов с удлинённой рамой и передней вилкой. Глаза скользят по царапинам на черном металле и той самой царапине на боку. Дедушка сохранил его, но как он оказался у него? И что же случилось с владельцем? Чанёль не знает, но сердце не перестаёт неугомонно биться. Он чувствует, как вся эта история, записанная на пожелтевших страницах, переносится в реальность. Он слышит шум его старого мотора… чувствует эмоции старшего, когда он сидел на заднем сидении и слушал чужое порывистое дыхание и прибой моря.       Чанёль возвращается в дом, снова зажигая камин в гостиной. Забирая так привычный плед, он открывает остальные письма. Их осталось всего десять непрочитанных… Чанёль хочет растянуть время, но и любопытство грызёт его изнутри. Он вскрывает следующее, пробегаясь глазами по строкам.       — Дальше было только лучше. Я видел тебя каждый божий день…       Чанёль не может ответить, безрассудны ли его поступки или поступки Бэкхёна, но определённо их мог понять не каждый. Не каждый решился бы. Не каждый — Бэкхён, который мог бы после двенадцатого часа залезть на открытую террасу спальни Чана и постучать в окно. Пролежать с ним дни напролёт. Шептать, что он сам как Фредди Крюгер из кошмаров Чанёля и пришёл забрать его душу, чтобы тот так и не проснулся… И Чанёль был согласен отдать её хоть сейчас, если так будет всегда. Не каждый — Бэкхён, который пытался учить непутёвого Пака ездить на своём «харли», больше беспокоясь, наверное, за свой мотоциклет, а не за Чана, который грозился вскрыть себе череп. Не каждый — Бэкхён, который специально купил ему шлем, безмолвно натянув его на голову Чана и довольно улыбнувшись…       Не каждый был Чанёлем, который был готов смотреть сколько угодно этих ужастиков, которых обожал сам Бэк, но невольно скрывал лицо в вороте майки Чана, стоило ему видеть кровь. Не каждый был Чанёлем, в объятиях которого так крепко спалось и не хотелось никуда. Не каждый был Чанёлем, который с особой осторожностью обрабатывал его раны… целуя каждую, щекоча кожу. Не каждый был Чанёлем, что дарил настолько тёплые, яркие, ни с чем не сравнимые чувства полноценности, тепла и любви…       Они были друг у друга… им этого хватало. Им казалось, что так и всё сложится. Они не думали, что будет потом. Не думали, что близкие начинают подозревать неладное… не думали, что может случиться потом.       — Ты любишь стейки?       — Я обожаю стейки! — проговорил Бэкхён — Когда-нибудь открою заведение, где будут продавать самые вкусные стейки во всем городке.       — Да? Тогда я буду официантом. Нет, подожди… буду твоим излюбленным вечным клиентом, что будет есть…       — …за бесплатно? Ну нет, мечтай… — чужой смех ласкает слух, и Чан может с гордостью признать, что этого он и добивается. Чтобы улыбка сияла на его губах. А хмурые брови разгладились в тот же миг. Ведь Бэкхён так прекрасен. Слишком, чтобы быть реальным. Слишком, чтобы жить там, где он сейчас. Он говорит о семье. Что почти все они с братьями сироты и их отчим взял из детского дома под своё крыло. Что он чувствовал, когда его забирали, и он благодарен этому человеку. И Паку почему-то думается, что однажды он сделает так же. Возьмёт под своё крыло ребёнка, ищущего тепло и семью. Он это обещает сам себе, разрываясь внутри, когда слышит тихое бормотание Бэкхёна. Бэкхёна, который говорит, что у него есть — это кожаная куртка, бордовая бандана, без которых он никуда не выходит, его харли дэвидсон, отчим, старший брат и самое главное — у него есть Чанёль.       Дни сменялись друг за другом, и когда Бэк приходит с подработки домой, он готов тут же преклонить колени перед старшим братом, ведь глаза застывают на до боли знакомой фигуре, и он дрожащими ногами плетётся в их сторону…       — Чан… Чанёль, — он опускается рядом, видя как, большой синяк под глазом темнеет, как губы кровоточат… Как Пак поначалу и вовсе не догадывается, кто же это, вздрогнув от холодных касаний чужих пальцев. Бормочет тихое «уходи, не нужно», но Бэк не может… не может отпустить, и глаза наливаются слезами, а он встаёт перед братом, идя ему наперекор, не давая тому завершить свою маленькую месть.       — Хватит, Джихён. Что это тебе даст? Он ничего не делал!       — Так ты ещё его защищаешь… а ничего, что из-за таких вот ублюдков нам приходится отмывать грязь, пытаясь очиститься от поступков, что полиция ловко прибавляет к сроку таким беднякам, коими мы являемся! А ведь ничего не предъявишь в ответ. А им только деньгами пичкать свои грязные, лживые рты… — кривя губы, усмехается тот. — Только вот понять не могу. Что же он делал именно здесь?..       — Я… я знаю! Но он же ни в чём не виноват. Это, это ведь другие. Джи… прошу. Послушай. Послушай же меня? Чёрт…       — Джи… Хён… — глаза наливаются слезами, картинка размывается перед взором… — Он не… не делал. Не делай! Прошу, не трогай больше его.       — Да что с тобой не так?! — грубо бросает руки младшего от себя Джихён.       — Я люблю его… люблю. Ты не можешь. Не можешь… — Бэкхён тяжело сглатывает, смотря в глаза брата, и не видит там ничего, кроме ненависти и большей злобы. Он упирается в чужое безразличие и чувствует себя как никогда беспомощным.       — Ну кто-кто, а ты… никогда бы не подумал, что ты из этих… — слова льются ядом, но Джихён отходит на пару шагов назад. Оплошность, минутная облегчённость приводит к тому, что Бэк не сразу замечает и вторую фигуру, что проскальзывает к ним. Он успевает лишь защитить собой Чанёля… а в следующую секунду падает прямо на чужие крепкие, всё такие же тёплые руки. Он боится вида крови и, наверное, впервые в жизни рад не видеть её и всё, что перед глазами, это обеспокоенное лицо Чанёля…       — Я люблю тебя, — хрипит Бэкхён, чувствуя некую липкость на руке, когда касается болевшего места, что остро колотится под сердцем.       И он прикрывает глаза, так и не услышав слова в ответ…       — …ты так и не услышал моё первое признание тебе. И последующие двадцать. И всё, что я не переставал твердить после.       Чанёль чувствует влагу на бумаге и лишь секундой спустя ощущает её на своих щеках. Опуская листы на пол, он невольно глядит на последнее, оставшееся письмо и даже уже не хочет протянуть к нему руку…       История любви, что закончилась столь трагично, вонзается в сердце. И сейчас и вопросов не остаётся, почему чужой «харли дэвидсон» одиноко стоит в его гараже. Он не успел сказать слова любви и, наверное, жалел долгое время. Для них в то время стояло столько запретов… столько секретов, столько ненависти бушевало вокруг. Статусы, что как клеймо были высечены на их лбах, стояли толстой стеной между… А для него?.. Для него преграда что? Лишь эти глупые страхи. Чего он боится? Чужого мнения? Чужих непонятных взглядов? Почему он должен смотреть по сторонам, когда всем, что его волнует, должен быть его Бэкхён под боком. Всё, что его должно волновать, это его улыбка, глаза, полные счастья, а не того, через что Чанёль заставил его пройти… В это мгновение всё в его страхах кажется ему таким пустяком, что он едва сдерживается, чтобы не разорвать всё на своем пути от осознания.       Снаружи льётся дождь, а стрелка часов показывает десять утра. Двухчасовой сон никак не помогал мыслям прийти в порядок и перестать метаться с одной к другой. Мрачность застыла снаружи, и кажется, что там царит полночь, и сквозь шум быстро стучащих капель дождя до Пака доносится звук мотора… Сердце пропускает удар. Он отчётливо слышит его рядом. Бросает плед в сторону и выбегает в тёмный коридор. Дрожащей рукой включает свет и, не ожидая, разворачивает дверную ручку, перетягивая дверь на себя. Сердце вмиг останавливается, когда глаза натыкаются на красные и маленькие чужие. Его Бэкхён… который казался ему невероятно сильным, сейчас хрупко подрагивает плечами, с дрожащими и посиневшими губами стоя под крыльцом, и смотрит на него разбитым взглядом, не желая опустить взора…       Пак стоит в ступоре, не ожидая его увидеть здесь, и он не успевает ничего понять, как парень перед ним начинает бессвязно бормотать. Голос дрожит. И он едва может совладать со своими жестами, произнося каждое слово едва различимо…       — Чанни, прости. Прости, я не должен был просить тебя о таком. Я не хочу, чтобы ты признавался кому-либо. Не хочу, чтобы кто-то узнал про нас. Для меня было эгоистично просить тебя открыться. Просто… я вижу, как на тебя смотрят другие, и… иногда так хочется обнять тебя, заключить в свои объятия и так и сказать, что ты мой. Что ты не свободен… иногда так хочется обнять тебя перед друзьями, поцеловать хотя бы в щёку. Держать за руку… мне так хотелось… но не так. Не таким образом. Давай, давай вернёмся к тому, где остановились. Я не хочу тебя терять. Пожалуйста… пожалуйста. Я… — Бэкхён всхлипывает, носом утыкаясь в такую родную тёплую грудь Чанёля, подрагивая плечами, уцепившись за ткань на его плечах, и не смеет отпустить. Вдыхает родной запах, жмуря глаза. Он так скучал. Слишком сильно скучал.       — Это ты прости, — у Чанёля в глазах застывают слёзы, и он не перестаёт винить себя за свой никчёмный поступок, что довёл Бэкхёна до такого. Он никогда не видел его в таком состоянии. Это пугает. Заставляет беспокоиться, и он крепко-крепко стискивает в своих объятиях своего Бэкхёна, сам же отказываясь отпускать. Он рядом.       — Это ты прости… — выдыхает Чанёль. — Я во всём виноват.       — Нет. Я настаивал…       — И всё же… — перебивает его Чан, мягко водя рукой по мокрым волосам Бэка, и тянет того внутрь. Бэкхён отказывается отпускать, так и не проронив ни слова, и в следующее мгновение тишину и стук капель разрывает громкий лай, из-за чего Бэкхён вздрагивает.       — Малыш скучал по тебе… — проговаривает Чанёль, улыбаясь, видя, как собака виляет хвостом, окружая их, казалось, со всех сторон, не давая пройти дальше. — Я скучал по тебе…       Бэкхён поднимает красные от слёз глаза к Чану, и уголки глаз опускаются, кажется, ещё ниже, и кажется, он не может контролировать эмоции, что бьют через край, но Чан улыбается и видит в ответ его улыбку, стискивая его в своих объятиях.       Он снимает всё мокрое с Бэкхёна, бросая одежду в ванную, обернув Бэка в тёплый махровый халат, отдавая ему свои спортивные штаны и притягивая в сторону тёплого камина. Он готовит горячий шоколад, опуская стакан рядом с Бэком. Тот не перестаёт глядеть в его сторону, и Чан не знает, что же сказать. С чего начать…       Он хочет что-нибудь приготовить для Бэкхёна, когда взгляд падает на его худющие скулы, но так и ничего не находит. Пак быстро одевается, чтобы поехать в супермаркет в пятнадцати минутах езды от городка, как ловит обеспокоенный взгляд Бэка и тихое:       — Я еду с тобой…       Они едут в тишине. Чанёль включает медленную музыку, слушая её под проливным дождем, и скользит пальцами по чужим, стискивая их в своих, и он хочет сказать многое, но думает, что пока не время. В супермаркете он, как обычно, таскает тележку, пока Бэкхён выбирает продукты. Но теперь Бэк постоянно оглядывается в его сторону, будто Чанёль исчезнет, если не смотреть на него дольше положенного.       Вдоль стеллажей стоит мёртвая тишина и, кажется, в этот час только они вдвоём и пара стариков, не считая кассира у самого выхода. Чанёль тянет Бэкхёна в сторону кассы, расплачиваясь и взяв купленное в руки, они выходят на парковку. Он всё ещё не верит, что Бэкхён приехал, даже тогда, когда слышит его медленное дыхание рядом. Так привычно. Так тепло.       Он заглушает мотор и переводит глаза на сонное личико рядом. Пальцы невесомо очёрчивают чужие скулы, нос, щёку, и Бэк, тихо что-то мямля, приоткрывает глаза. Он поднимает сонный взор на Чана и, оглядываясь, он смотрит в глаза Чану, будто ожидая чего-то. Чанёль выходит из машины, дожидаясь, пока Бэк выйдет за ним, и когда только они собираются открыть дверь и войти в тёмный коридор, Чанёль останавливает чужую руку, что легла на ручку двери, собираясь уже её открыть.       — Я не согласен с твоими словами, Бэкхён… — Чанёль видит растерянность в его взгляде. Страх, что это конец, но он улыбается, ведь на душе чувствует покой и счастье, произнося слова, что так и вырываются из сердца… — Я не хочу больше скрываться… Давай быть открытыми. Сейчас. Потом. Через десять лет. Я хочу этого. Ты этого заслуживаешь. Мы этого заслуживаем.       Бэкхён прикусывает себя за нижнюю губу, поначалу не веря услышанному, а потом вовсе не скрывает слёз в уголках глаз и улыбки, что обнажает ровные белые зубы. И в этой пасмурной погоде Чанёль думает, что давно уже слепит солнце, стоило ему снова увидеть Бэкхёна.       — Хорошо? — тихо спрашивает Чанёль, наклоняясь и прикасаясь своим лбом к чужому.       — Хорошо… — дрогнувшим голосом выдыхает Бэкхён, кивая в знак согласия. — Что же с тобой тут случилось… — улыбается он, тихо посмеиваясь.       — Жизнь слишком коротка, чтобы думать о других. Пора бы подумать и о нас. Прости… ты был прав. Рядом останется лишь настоящее. Фальши нам не нужно… — Бэкхён никогда не предлагал открыто показывать их. Не предлагал в каждом уголке кричать о их любви. Или целоваться у всех на виду. Он просто хотел быть честным и не врать близким. Хотел обнимать, не думая, что кто-то поймёт это по другому. Хотел быть ближе, не думая, что кто-то заподозрит их в чём-то… что, собственно, так и было. И Чанёль вздрагивал, иногда ведя себя слишком отстранённо. Отшучивался.       — Я такой трус… — жмуря глаза, шепчет Чанёль, проводя носом по чужому, поймав горячее дыхание на своих устах.       — Нет. Нет… — и Бэк смотрит на него со всей той нежностью. Любовью. И Пак не знает, что бы случилось с ним, потеряй он его… он боится даже думать об этом. Потерять, не в силах что-либо исправить. — За тобой я как за каменной стеной.       — Я так люблю тебя… ты должен хотя бы пару раз ударить меня… — он снова жмурит глаза, вдыхая родной запах, утыкаясь носом в плечо Бэкхёна, ощущая его грудной смех и поцелуй под ухом, на шее и невесомый на губах.       — Я обязательно использую ваше предложение, но, пожалуй, потом… — Чанёль видит, как Бэк медленно прикрывает глаза и снова тянется за поцелуем. Чанёль ловит чужие губы своими, чувствуя, как напряжённое тело оттаивает, а руки скользят с боков по талии, останавливаясь на спине, и притягивают к себе ближе. Бэкхён нетерпеливо касается своим языком его, не давая даже секунды вдохнуть воздуха, и тяжело дышит ему в щёку, опаляя горячим дыханием. Пак вовсе не против и наугад тянет ручку двери, открывая и вваливая обоих, напрочь позабыв о продуктах, так и оставленных в багажнике машины. Малыш, словно чувствуя, что будет лишним в этой ситуации, тянет уши вниз, стыдливо прикрывая их, и прячется где-то за углом.       — Малыш… — выдыхает Чан, а его губы тут же ловят улыбку Бэкхёна.       — Ты это мне или свою собаку зовешь? — томно шепчет Бэк, смазано целуя куда достанут губы.       — Она наша. Наш Малыш… — Пак хрипло смеется, скользит по бокам, сжимая их подушечками пальцев, и Бэкхён сразу прикусывает Пака за губу, не ожидав, что его поднимут в воздух, заставив обвить его торс ногами, а в следующую минуту опустят на тёплый плед около камина.       — Слишком слащаво? — выдыхает Чанёль, улыбаясь одними глазами, тянет улыбку на лицо, всматриваясь в глаза Бэка, который оглядывает комнату, мягкий плед, камин, тихий треск бревен в огне и пальцами нежно касается чужих скул.       — Нет… — качает головой Бэкхён, мягко улыбаясь. — В самый раз…       Губы встречаются в порывистом поцелуе, дыхание опаляет кожу. Чанёль открывает своему взору чужую кожу, что, казалось, стала бледнее, но в тёплом свечении огня она выглядит настолько горячей, тёплой… что грех не прикоснуться. Не быть в меру нежным. Чанёль хочет долгих поцелуев, от которых станут распухать губы. Хочется долгих-долгих объятий, хочется долгих взглядов, касаний… И Чанёль чувствует себя как никогда счастливым. И плевать на всё и всех. Тут. Сейчас. Только они. И так будет всегда. Он не позволит никакой ссоре разлучить их.       Бэкхён открывает глаза, натыкаясь на сгоревшие дрова, и, зевая, потягивается, но стоит на глаза попасться Малышу, как он чувствует себя неловко, лёжа голым перед собакой, хоть и он был заботливо прикрыт пледом. Глаза скользят по помещению, останавливаясь на горном пейзаже, открывающемся за окном. Уже вечер, а он больше не хочет спать ни секунды. Казалось, что все недосыпания за все эти дни он проспал, даже больше.       Бэкхён надевает толстовку, что Чанёль оставил на стуле, натягивает штаны, плотно зашнуровав кончики верёвок на бедрах, чтобы те не упали, подгибает длинные штанины и направляется дальше по коридору, любопытно оглядываясь по сторонам. Заходя в каждое помещение, он не перестаёт удивляться. Прекрасный дом, в котором он бы не прочь пожить или приехать сюда ещё на каникулы с Чаном, отдохнуть зимой или следующим летом. Приехать с причиной и без. Неважно…       Он находит Чана на кухне, где тот уже вовсю готовит. Бэкхён улыбается привычной картинке. Закусывает нижнюю губу и, аккуратно шагнув к нему, обнимает со спины. Он не видит улыбку Чанёля в эту секунду, но отчётливо ощущает его громкое быстрое сердцебиение.       — Помочь? — Бэку поручают лишь салат, который он обожает есть с мясом, и он моет руки, возвращаясь обратно, чтобы нарезать необходимое.       На кухне слышен приглушённый звук радио. Стук ножа, что встречается с доской под ней. Бэкхён тихо подпевает знакомой песне, иногда нечаянно задевая плечом плечо Пака, и почему-то Чану думается, что он это вполне намеренно. Он любит такого Бэкхёна. Игривого, что улыбается от своих же шуток, которые иногда и вовсе не смешные.       Они накрывают на стол в гостиной, покормив и Малыша, который выл или, как говорил Бэкхён, пел с ним под шум радио, что с каждой минутой почему-то становился всё громче и громче.       Бэк толкает Чана в плечо, собираясь включить на ноутбуке любимый фильм, и почему-то Чанёль предлагает посмотреть «Кошмар на улице вязов». Бэкхён недоумевающе смотрит на него и даже слово не успевает вставить, когда Чанёль снова теряется на кухне.       Бэкхён откладывает ноутбук подальше, не замечая листов, и ставит его на них. Бэк протягивает пальцы к листам, достав их из-под ноута. Он глазами пробегает пару строк, когда ощущает чьё-то присутствие за спиной, и поднимает взор к Чанёлю.       — Это дедушкины. Я нашёл… Малыш нашёл шкатулку. Долгая история… — опускает глаза на шкатулку Чан, и Бэк переводит взор в том направлении, видя на полу такие же открытые листы и одно не вскрытое письмо, лежащее на поверхности шкатулки.       — Нам некуда спешить… — он касается руки Чана.       — Ты лучше ешь. А поговорить мы ещё успеем, — и сразу же впихивает в рот Бэка кусок мяса.       Только под вечер Чанёль передвигает большое кресло у камина, устраиваясь на нём, пока Бэк сам сидит у него на коленях, удобно устроив голову на его плечи, вглядываясь в дату письма. Он услышал краткую историю всего, и самому интересно, что же хранит в себе последнее.       — Лето закончилось, и мы уехали… — читал уже Бэкхён, шурша под пальцами листами, что казались тоньше, чем все предыдущие. Его бархатный голос плыл по небольшой, окутанной темнотой гостиной.       Пак обещал себе вернуться. Во что бы то не стало. Купить дом, всё в том же месте. Жить отдельно. Выполнить своё обещание. Что он и сделал. Проходили годы, а лицо упрямого, язвительного байкера не выходило из головы. Он бережно хранил харли дэвидсона, что без каких-либо ответов на требуемые вопросы он забрал себе. Так желал Хён.       Он купил дом. Удочерил прекрасную девушку. Она уже не была ребенком, но все так же нуждалась в любви и семье. Она принесла в дом гармонию, любовь. Принесла в жизнь маленького кудрявого Ёля, которого без разговоров назвала в честь дедушки. И он не переставал заходить в новый бар неподалеку, о котором он узнал до того, как выбрал этот дом в окраине. Бар, где подавали самое вкусное пиво с самыми вкусными стейками. Но с управляющим они не были друзьями… Они лишь переглядывались.       — Ты открыл помещение, как и хотел. Достиг всего, чего желал, и я достиг. Я вижу в этом мальчике себя. Однажды, в баре, ты сказал, что мы слишком похожи. Я не замечал этого, пока ты не произнес те самые слова. Я узнал тебя сразу же, но ты предпочёл играть в гляделки и в молчание. Я был рад снова увидеть тебя. Не мечтал ни о чем-либо большем, чем шанс видеть тебя чуть ли не каждый день. Время ушло. Мы уже не были теми молодыми, которых вмиг унесла за собой любовь. Мы были уже взрослыми, со своими обязанностями, и я рад быть тебе другом. Я сохранил твоего харли и ждал, пока смогу отдать его тебе в руки, но все не мог. Это ведь подарок…       Чанёль слушает тихий голос Бэкхёна, и понимание озаряет его в то же мгновение. Управляющий бара и его вопрос про мотоцикл дедушки… Выходит, язвительный байкер из этих писем остался жив, и старший узнал об этом слишком поздно. Слишком много запретов… Он ощупывает шкатулку и в неверии находит там еще кое-что. Он достает порванную в нескольких местах ткань, замечая бордовую бандану в своих руках. И в ней чёрно белую фотографию. И не может насмотреться. Пара на фотографии так похожа на них самих.       — Это… — Бэк приподнимает голову, всматриваясь в глаза Чанёля.       — Мой дедушка и незнакомец из писем, — улыбается Чан, понимая, что байкер ему вовсе и не незнакомец. Бэкхён спрашивал, а Чанёль отвечал на любой заданный вопрос и не заметил, как они так же в обнимку уснули.       Утром Бэкхён, проснувшись уже на мягкой кровати, спускается на первый этаж. И стоит взгляду поймать фигуру Чана у самой двери со сложенными письмами всё в том же порядке в шкатулку, как он понимает и без слов. Прислоняется бёдрами к перилам лестницы, и нежная улыбка расползается на лице, получая его тёплую улыбку в ответ.       Они выходят из дома вместе и медленно бродят по окрестностям. Чанёль всё говорит и говорит, как же было в детстве. И как же он рад, что Бэкхён здесь, с ним.       Бэк оглядывает местный бар снаружи. Он похож на старое ранчо, которое переделали под бар. Взгляд разбегается по сторонам, стоит ступить внутрь. Он чувствует тёплую атмосферу, где, кажется, собираются все местные жители.       Чанёль останавливает шаг, и Бэк, следя за внимательным взглядом Чана, натыкается на незнакомца, стоящего за барной стойкой. Старший смотрит в глаза Паку и опускает их вниз, на предмет, что крепко держит в руках Чан. И, кажется, понимает всё сам. И стоит ему поднять снова глаза на младшего Пака, как Чанёль видит в них отражение всех этих строк. Всех писем. Одного за другим.       Бэкхён мягко улыбается старшему и безмолвно оставляет шкатулку на стойке. Чанёль кивает головой с лёгкой улыбкой на лице и читает по чужим губам тихое «Спасибо». И когда морщинистые пальцы с лёгкой дрожью касаются поверхности шкатулки, Пак не находит времени лучше, чтобы уйти. Оставить старшего одного. Чанёлю было жаль, что такая любовь попросту затерялась во времени. Но, глядя в глаза уже совсем не язвительного байкера, он думает, что нет… никуда она не делась и никто ни о чём не жалеет спустя столько времени. Дедушка уж точно не жалел. В этом Пак не сомневался. Он хранил шкатулку не потому, что не хотел вспоминать или его это заставляло печалиться… он сохранил её потому, что не жалел ни секунды. Не жалел о поступках, что следовали друг за другом.       Чанёль сплетает пальцы с тонкими Бэкхёна и не может заставить себя прекратить придурочно улыбаться.       — Всё же красивая история… — улыбается Бэк.       — Эй, вы двое! — оба тут же замерли, только сейчас узрев знакомую машину перед домом и фигуру около крыльца. А за ним ещё одну. — Один уехал, ничего не сказав, выключая телефон после нашего короткого разговора, который и разговором-то не назовёшь, а другой и вовсе уехал, предупредив, но напрочь позабыв телефон. Я там беспокоюсь, думаю, добрался ли Бэкхён или в таком состоянии развернул в сторону обрыва на горных дорогах, а они тут, видите ли, за ручки ходят…       — Чондэ, мы тоже рады тебя видеть, — улыбается Чанёль при виде возмущённого друга, который недовольно щурится в их сторону, стиснув пальцами свои же бока.       — Я предлагал не ехать и не мешать, — словно оправдываясь, слышится со стороны от Сехуна, который стоял в стороне, оглядывая окрестности.       Они возвратились в дом уже вчетвером, и Пак лишь смеётся, когда слышит нелепую шутку Чондэ, что всё не может угомониться, видя включённый на ноуте ужастик, он и вовсе не может остановиться, нагло бросая: «Я знаю, что вы делали этим летом»…