Тебе, Монте-Кристо

— Шаст, ты читал «Графа Монте-Кристо»? — Знаешь, тот факт, что ты вслед за фанатами всерьёз считаешь себя графом, не означает, что тебе нужно изучать биографию всех графов мира. — Это вообще-то Дюма. Антон закатывает глаза — он знает это, не настолько тупой, а Арс в последние дни — месяцы? — не подхватывает шутки и игнорирует заходы, если только это не работа. И, для справки, Антон тоже считает, что в Арсении есть то самое, за что он вправе называть себя графом, не рискуя напороться на обвинения в тщеславии или долбоебизме. — Нет, не читал, Арс, — тон серьёзный, Шастун пытается контролировать раздражение в голосе, хотя с последнедневным Арсением это трудно, — ты же это прекрасно и так знаешь. Арс игнорирует наезд, поворачивается наконец лицом — они стоят на балконе в Шастовом номере, разница во времени у Сахалина с Москвой уёбская, и никто, кроме Стаса, разумеется, не может заснуть. Арсений пришёл к нему минут десять назад, и Антон уже предвкушающе представил себе, как они проведут ночь, но Арс внезапно просто предложил выйти покурить. За все десять минут он не вымолвил ни слова и, конечно, не закурил — Антон стряхивал пепел уже, кажется, с третьей и терпеливо ждал, отчасти, потому что знает Арсения и его любовь к затянувшимся театральным паузам, отчасти, потому что не хочет опять развозить, то, что обычно вгоняет Арса в такое настроение, когда он рядом. Ему хочется опустошить мини-бар и потрахаться, может несколько раз, но это в идеале. Антон был бы даже не против тупого подросткового варианта нажраться и сосаться под сахалинскими звёздами, но у Арсения, видимо, другие планы. Оставалось только надеяться, что обойдётся без истерик и обмана. — У него там, знаешь, сюжет такой. Про практически идеального во всех отношениях графа, этого самого Монте-Кристо, которого все по какой-то причине предали. — Шасту категорически не нравится мысль, к которой ведёт Арс, и он пытается подойти ближе, чтобы, может, обнять того — ведь замёрз же, видно — майские ночи на самом краю страны, посреди солёной воды, не настолько теплы, чтобы стоять вот так вот — в одной футболке. «И душой нараспашку», — зачем-то добавляет голос Арсения у него в голове. Реальный же Арс как-то неощутимо подбирается, будто чувствует Шастово желание и пытается инстинктивно уйти от прикосновений. Антон тоскливо думает, что секса у них сегодня точно не будет. Арсений глухо продолжает: — И вот он такой весь из себя задумывает, как отомстить. А потом видит, что никому, кроме него самого, до него вообще дела нет. То есть, он единственный, кто парится. А все его бывшие друзья и любовь всей жизни спокойно продолжают жить дальше, вообще о нём не думая. А, стой. Или он понимает, что они несчастны и без его вмешательства, а любовь всей его жизни горько жалеет о сделанном когда-то выборе? — Арсений, вроде даже неиронично, морщит лоб. — Тут что-то не помню, в чём же именно была мораль. Антон делает вид, что до него не доходят все эти сложные Арсовы эвфемизмы, но это гиблое дело — они оба знают, что тот имеет в виду. — Ну это я не совсем к тому. Там в самом конце есть момент, когда граф помогает сыну друга, который единственный оставался ему верным. И типа так помогает, что в самом начале тот чуть не убивается от горя. Монте-Кристо объясняет потом, что это был своего рода урок — мораль такова, что без того, чтобы испытать несчастье и отчаяние, человек не понимает и не ценит настоящее счастье. Арсений многозначительно замолкает, будто даёт Шастуну переварить это откровение. Антон честно пытается провести какие-то параллели, но у них был тяжёлый перелёт, и впереди ещё четыре концерта, и надо выспаться, и всё это мешает ему отгадать Арсовы ребусы. Он бросает бычок с балкона, устало вздыхает и сдаётся: — И к чему ты это вспомнил, Арсен? — К тому, Тох, — Арсений наконец поднимает на него взгляд — в майской звёздной ночи его глаза блестят ярко, сияют болезненной тоской, и у Антона сердце делает «ух», — что я не согласен. Я не согласен девяносто процентов своего времени чувствовать несчастье ради фантомных десяти сомнительного счастья, понимаешь? Я просто пытаюсь быть собой. А всё остальное, — Антоново сердце делает «ух-ух», всё остальное — это он, и кажется, будто сложно дышать, — всё остальное — это трудно и не надо. Арсений смотрит умоляюще, будто просит, чтобы Шаст не заставлял его пояснять или продолжать. А у Антона чувство такое, будто он с обрыва упал в ледяную воду. Им вообще-то не в новинку разговаривать о потенциальном прекращении того, что бы там между ними ни происходило уже несколько лет, особенно в последний год. Но в предыдущие разы они обязательно либо ругались, либо накануне обижались друг на друга за дело и без, либо просто были пьяны и на истерике. Никогда ещё они не заводили этот разговор спокойно и без каких-либо триггеров. А сейчас Арсений стоит тут со своими мешками под глазами, теребит нервно кольцо на пальце — это он у Антона перенял, дурная привычка — и на полном серьёзе заявляет, что, мол, устал. — Я не понимаю, Арс. Ты говоришь «девяносто процентов времени несчастья», ты же очевидно, блядь, утрируешь. Нахуя? Чтобы я чувствовал себя виноватым, или чо? Шаст думает, что сказал что-то не то — у Арсения лицо такое, будто у него очень сильно что-то болит — но разве в подобной ситуации можно сказать что-то то? Арс проводит рукой по лицу, будто пытаясь стереть все эмоции, но убрать тоску из глаз у этого актёра не получается. — Это не о тебе, Шаст. Или ты, как девочки-фанатки, пытаешься привязать каждое моё слово к твоим действиям? — Я не… Я не это имел в виду. Почему ты опять заводишь этот разговор? Мы же обсуждали всё раз пятьсот. Надо просто, — Антон делает паузу, пытаясь подобрать слова, — надо просто дальше жить. — Очень удобно у тебя получается, Тох. Дальше жить, чтобы что? Ты ждёшь чего-то? Можешь просветить меня тоже, а? А то я тут непросвещённый страдаю. А так ждать буду вместе с тобой. Ведь все наши нерешённые задачи испарятся, если только чуть-чуть подождать. У Арсения от эмоций голос меняется, и это неприятно — его красивый тенор повышается до крикливых, истеричных нот. Но он будто усилием воли берёт себя в руки, шумно выдыхает, смотрит ровно. — Это ничего не значит, Шаст. Поиграли и забыли. — Нихуя себе поиграли, Арс. Ты головой ударился? Шесть грёбаных лет играли, а теперь тебе вдруг приспичило забыть? — Шесть грёбаных лет мы знакомы, Тох. И первые несколько из них отлично обходились без, — Арс запинается, у них когда-то был разговор о том, чтобы не вешать никакие ярлыки. Вот так в подвешенном состоянии они и оказались — не могут даже придумать название тому, что между ними происходит. Взамен за теребение колец Арсений отдал ему ключи от каламбурошной. «И сердца», — голос Попова в голове может посоревноваться с прототипом в драмаквиновости. — Мы отлично справлялись без лишних эмоций. Лишние эмоции. Ну заебись. Хотя чего он ждал? Чего они оба, блядь, ждали? — Арс, ты… Ты не прав. И ты же не серьёзно. Ты же не думаешь, что это так легко, да? Типа прихоть — пальцами щёлкнул и выключил? У нас столько всего… Арсений перебивает: — Опыт подсказывает, что тебе не так уж сложно щелкнуть пальцами и выключить что-то, что продолжалось и дольше, чем шесть лет знакомства. Почувствуй себя Таносом, Шаст — тебе же всегда хотелось побыть кем-то из Мстителей. — Бля, Арс, ты такую хуйню несёшь сейчас! — Как обычно. Всё, Тох, пора заканчивать. Мне это слишком. И ты сам знаешь, что то, что между нами — это всё не навсегда, иначе… Иначе мы бы с самого начала ждали чего-то вместе. Арсений отталкивается от перил балкона и протискивается мимо охуевшего Антона — он похудел, и у него это слишком легко получается — он даже ничем не задевает Шаста, будто прикосновение свело бы на нет всё, что он тут наговорил. Антон раздражённо думает, что это так в духе Арсения — наговорить хуйни и драматично свалить, чтобы никто не мог испортить момент из ебанутого сценария у него в голове, и за злостью не замечает, что Арс же и вправду ушёл. С балкона, из номера, откуда ещё? Он очень надеется, что не из Антоновой жизни — им ещё проект вместе делать. И вообще. Шаст, честно говоря, нихуя не понимает, что сейчас произошло, потому что Арс не мог. Не мог взять и прекратить всё. Это же Арсений. На мгновение становится стыдно — Антон головой понимает, что тот не верная собачка, готовая и в огонь и в воду ради него, но… Так же было всегда, почему именно сейчас Арс внезапно решил, что нужно что-то менять? Это всего лишь накопившаяся усталость. Антон говорит себе, что у Арса очередное помутнение и ему бы выпить таблеток, но когда он шутит эту шутку самому себе — не смешно. Он выходит с балкона, в номере прохладно — они не закрывали дверь всё это время — открывает мини-бар, доставая оттуда маленькую бутылку какого-то виски, скидывает кроссовки и забирается под одеяло, как и был, в одежде. Алкоголь на вкус какой-то дерьмовый, но Антон всё равно выпивает всё. Арсений не всерьёз. Он не сможет. Они не смогут. *** И правда — на следующее утро они ведут себя как обычно. Точнее как, утро. Антону удаётся заснуть только по московскому времени, поэтому по сахалинскому он просыпается часам к трём, и то лишь потому что пора, и позвонила Оксана. Арсений же, судя по всему, не спал вовсе — он утром ушёл гулять, как обычно один, зато теперь бесконечно давит зевоту, аккуратно прикрываясь ладонью. Усталость, тем не менее, не мешает ему накидывать какие-то каламбуры, смех Окс и Димкины смешки — тому подтверждение. Они обедают, хотя Арсений заявляет, что это для них как бранч, Антон хмыкает про себя — этот дурак, видимо, выучил новое слово — заходят в номера, берут одежду и всё необходимое и едут в южно-сахалинский ДК. Концерт проходит обычно — они не набрали солд-аут, но зал скорее полон, чем пуст, и они правда выкладываются. Арсений не избегает прикосновений, на рэпе опять рифмует совершенно пошло и неуместно, спокойно переодевается в общей гримёрке, глупо шутит в ресторане. По возвращении в отель Стас советует им всем постараться заснуть — будто это так просто — потому что вставать им надо будет по местному времени, ведь утром они едут во Владивосток. Что всё не как обычно, Антон понимает, только когда спустя час неосознанного ожидания Арсений не появляется у него на пороге. Не то чтобы он думал, будто Арс и правда забудет или сделает вид, что вчерашнего разговора не было, и хоть сегодня они потрахаются, но он надеялся, что тот придёт, чтобы нормально обсудить вчерашнее, сказать, что всё по-прежнему, может, даже извинится за сцену. Но Арсений не приходит, и Антон активнее прежнего давит в себе тоскливое беспокойное предчувствие, которое поселилось в нём ещё вчера после вопроса, читал ли он Монте-Кристо. Он выключает телек, обувается и уже открывает дверь, когда до него доходит, что он даже не знает, в каком Арс номере. Обычно Антон не забивает себе голову такими вещами — Арсений всегда приходит сам, и Шаст даже не задумывался об этом. Пиздец. Он пишет Арсению в телеге, спрашивая, где он, но тот не отвечает. Он не спит, Антон уверен в этом, наверняка игнорирует из чистой сучливости. Тогда Шаст перебарывает неловкость и пишет Оксане в личку, будто невзначай уточняя, какой у Арса номер. Ответ приходит почти сразу — никто кроме ебучего Шеминова не может заснуть: Окс (23.18) 319 у него А что? Вы опять поссорились, что ли? Антон кидает краткое «спс», игнорируя вопрос, и быстрым шагом идёт на третий этаж. Когда их стали селить не в соседние номера? Он стучится, и спустя несколько мгновений Арсений открывает. Он в домашней футболке и домашних штанах, с гнездом на голове и мешками под глазами, тоже очень домашний. Антон ловит себя на мысли, что скучает — скучает по такому Арсу, по его заспанному лицу, гелю для душа, даже абсолютно дурацким белым гостиничным тапочкам. Нихера это всё не обычно. Обычно — когда Арсений будит его по утрам, не специально — он просто слишком громко собирается на очередную экскурсию в очередном городе. Обычно — когда Оксана неодобрительно хмурясь заказывает им не два номера на разных этажах, а один, и они со Стасом для успокоения собственной совести обсуждают, что зато так хоть экономнее. Обычно — когда после концертов и ресторанов они немного пьяные заваливаются в номер уже приклеенными друг к другу, раздражая крю тем, что начинается это ещё в их микроавтобусе. Обычно —когда Шастун спит в футболке и трусах, иногда без них, но всегда с Арсением в обнимку. Арсений щурится на свет, потирает устало глаза, но Антона не обманешь — он столько раз видел его сонным, что сейчас этот театр одного актёра не впечатляет. Единственное, Шаст не понимает, зачем? — Ты что-то хотел? — голосом таким деланно-спокойным, что хочется въебать. — Поговорить. — Это не может подождать? Я устал и уже почти заснул. — Пиздишь. Арсений отводит взгляд и в этот момент выглядит таким несчастным, что даже Антон это чувствует. Он делает попытку зайти в номер и заключить Арса в объятия, но тот так явно отшатывается, что Антону больно и зло. — Ты реально планируешь делать вид, что всё типа нормально? И мы даже не поговорим? — Мы уже поговорили. — Говорил ты, Арс! Охуенно ты всё решил за себя и за того парня! — Потому что я знаю, что ты скажешь, Тох. — Голос усталый, будто ребёнку объясняет, а вид убитый — будто богу. — Можно хоть в этот раз в наших отношениях это я побуду эгоистом? Арсений говорит ровно и тоскливо, даже не слышится в этом всём обвинения. Антон с ужасом думает — неужели Арс теперь всегда будет с ним так разговаривать, когда они наедине? Антон не думает, что Арс в принципе может перестать с ним разговаривать. Тот, видимо, считывает неверие с Шастова лица — это их типичное взаимодействие, или Антон настолько сейчас очевиден? — и добавляет вымученно: — Шаст, ну чего ты от меня хочешь? Ты ругаться пришёл? Я не хочу. Я пытаюсь — от этого только всем будет легче. Ты тоже попытайся, а? Пожалуйста. Шасту слова эти будто воздух перекрывают, он выдыхает неосознанно: — Но ты же любишь меня, ты не можешь… Арсений улыбается грустно — одними потрескавшимися губами. — Люблю. И ты меня тоже любишь. Наверное. Так что давай как в клишированных советах? Если любишь — отпусти. Тебе без меня лучше. Мне без тебя тоже. Антон хочет что-то сказать, злится на это «наверное», на это «лучше», но воздух так и не дали, поэтому он просто тянется рукой к Арсовой щеке, но тот качает головой, и Антон отдергивает ладонь, кивает, будто самому себе, топчется на месте ещё. — Спокойной ночи, Шаст. Постарайся выспаться. Дверь захлопывается. Антону кажется, что за ней — вся его блядская жизнь, которая сейчас полетела к хуям. Он возвращается к себе в номер. Думает, что теперь наверняка Арсений имел в виду то, что сказал, он обычно не произносит такие громкие фразы, только если не происходит что-то значительное. Но это всё глупо, бессмысленно. Да, они часто ссорились в последнее время, да, не всегда удавалось — а иногда и не всегда хотелось — проводить время только вдвоём, да, они обсуждали всё это тысячу раз, но Антон никогда всерьёз не верил, что они прекратятся. Он думал, что они оба просто привыкнут к новой реальности — той, где нельзя отгородиться ни от настоящей жизни, ни от окружающих и их ожиданий, и где не всё так сладко, как хотелось бы. Антон вот привык. Наверное, даже быстрее, чем нужно. Сейчас он думает, что наверняка этим сделал больно. Арсений же никогда не скажет ничего словами через рот, да и он хорош — здорово закрывать глаза на очевидное. Назакрывался. Шаст ищет по карманам сигареты, идёт на балкон. Думает мазохистски, когда ему в последний раз так херово было, удовлетворённо приходит к выводу, что это впервые. Он, наверное, до сих пор в отрицании. Интересно, как давно Арс прошёл эту стадию? И на какой он сейчас: депрессии или уже принятии? Как Антон мог всё проебать? От брошенной вниз сигареты летят искорки — они не сравнятся в яркости с майскими южно-сахалинскими звёздами. Антон думает, что в Москве таких звёзд явно не хватает. Может, из-за этого он всё проебал? *** Следующие два дня не становятся для него пыткой, не пролетают за несколько минут, ему не хочется биться в истерике. Всё как-то слишком… Слишком обыденно? Антону кажется, что он в какой-то эмоциональной коме или типа того, но он не чувствует желания сброситься с крыши, потому что Арсений — ну вот он. Они едят рядом, сидят в автобусе на соседних рядах, когда Арсений шутит, он делает это как обычно, для всех, и для Антона тоже, и Шаст смеётся. На сцене также всё идёт хорошо, они подхватывают заходы друг друга, и Арс по-прежнему подставляется. Концерт во Владивостоке проходит отлично. И Арсений кажется очень красивым, хоть и уставшим. Дальше они едут в Хабаровск, и, когда заселяются в отель, Антон запоминает номер Арсовой комнаты. Просто так. Потому что, может, он и в эмоциональной коме, но одно отмечает слишком отчётливо — Арсений контролирует все прикосновения вне сцены. Если быть точным, он от них уходит. И Антон никогда не замечал за собой, насколько он тактилен, когда дело касается Арса, но вот — они закончились, и он понимает, что для него всегда было обыденностью уткнуться тому в плечо во время смеха, ткнуть его своей коленкой под столом, пройтись рукой по спине в поглаживающем жесте. А ещё Арсений не смотрит на него, если они не на сцене. Это совсем добивает — раньше Антон чувствовал его взгляд на себе практически постоянно, даже раздражался пару раз от этого — такое ощущение, будто тебя ёбаный сталкер преследует. Никогда бы не подумал, что ему будет этого не хватать. А ведь прошло всего два дня. Антон врёт себе, нихуя он не в эмоциональной коме, ему плохо и единственное, на что он надеется — что стадия отрицания протянется как можно дольше, потому что так, сука, легче. Они едут из хабаровского ресторана в отель, и они все немного ужрались — третий концерт приморского тура прошёл лучше всего, так что, почему бы и не отметить. Стас с Димой громко спорят, почему Прибалтика настолько развитей стран СНГ, Оксана переписывается с кем-то, Крап уже похрапывает, а Арсений с Серёгой переговариваются о чём-то своём на заднем ряду микроавтобуса. Антон следит за Арсовым кадыком, когда внезапно слышит своё имя: — Антон! Бля, Шастун! — А? — Я тут говорю Позу, о том, какой отпуск девочки запланировали, и что мы на личном примере готовы доказать, что Балтийское море не такое уж и холодное. — Стас смотрит немного сквозь, но внятно строить предложения и разборчиво их озвучивать всё ещё может. Правда это не особо помогает, потому что Антон не шарит, о чём он. — Какой отпуск? — Шастун, земля вызывает! Наш. В июле. Ты забыл? Мы едем в Эстонию. — Что? Ты о чём вообще? Какая Эстония, не догоняю. — Бля, Тош, ты что совсем не участвуешь в планировании собственного отдыха? — Дима смотрит одновременно сочувствующе и насмешливо — как только получается? — Да хуй знает. Ира там что-то говорила, но я не помню особо. — Антон спиной чувствует ещё один взгляд, и теперь, вопреки тому, о чём думал пару минут назад, он не хочет этого. — Так, Шастун, информирую тебя: в этом июле мы с тобой с нашими половинками — любовями всей жизни — едем на неделю на берег прекрасного Балтийского моря, чтобы насладиться романтической атмосферой и вкусить прибалтийской жизни. — Стас пару раз путается в словах и вот нахуя он вообще это делает? Шеминов никогда не одобрял, как он это называет «что бы там у вас с Арсом ни происходило», но чтобы так открыто издеваться? Шаст замечает, как Дима бросает взгляд на задние сиденья и переводит Стасово внимание на проблемы постсоветского восстановления и почему у некоторых стран получилось, а некоторые — Россия. Он не выдерживает и тоже поворачивается назад — Арсений молча смотрит в окно, пока Серёжа возится в телефоне. Антону хочется закричать, наорать на всех, спросить, неужели им всем это в кайф, тут же люди умирают внутри! Побить Стаса, ни за что врезать Димке, но больше всего хочется поколотить Арсения, потому что: ты понимаешь, на что ты меня бросаешь? Но у Антона нет права — в конце концов, он сам когда-то делал этот выбор, и почему Арс должен слушать его сейчас, если Шаст не слушал его тогда? *** Антон не может заснуть, хотя алкоголь и усталость от переездов должны были бы сделать своё дело. Он ворочается и не может перестать думать об Арсе, потому что это вообще возможно? В конце-концов, он не выдерживает и плетётся к чужому номеру. Он стучит и ждёт почему-то дольше обычного, но Арсений наконец всё же открывает. Он в халате и явно только после душа, в номере слышен телевизор. — Арс, я хотел поговорить, просто… — Шаст, давай не сейчас, лады? Я не один. Антона будто ногой бьют в грудь. Он ничего не отвечает, разворачивается и уходит к себе. Арс когда-то в шутку сказал, что Антон не умеет выражать эмоции, если только того не требует камера. Антон так и не понял, действительно ли он тогда только шутил, но в отместку заявил, что зато у Арсения в жизни получается отлично, а вот на камеру он этого делать не умеет. Тот обиделся. Как бы он удивился зато теперь, когда по приходе в номер Антона отпускает ступор, и от злости он запускает стаканом в стену. Хотя на этом всё и заканчивается. Разумная часть Антона говорит ему, что он не имеет ни малейшего права, что у них всё кончено, а даже если бы и нет, он всё равно не имел бы его. Голос Арсения в голове ехидно добавляет, что он не имел бы не только право. Антону хочется ударить себя так сильно, как только получится. Он выходит на балкон и закуривает — хабаровские звёзды такие же яркие, но такие же отстранённые, как и сахалинские. *** Антон просыпается разбитым — им ещё ехать несколько часов до Комсомольска-на-Амуре, а голова раскалывается уже сейчас. Но ему удаётся успокоить себя мыслью, что это будет последний концерт, а потом они полетят домой. Нихуя эта мысль не успокаивает. Антон любит туры, несмотря на усталость, на загруженность, смену часовых поясов и вечную дорогу. В туре он всегда знает, что делать, и делает это хорошо — он спит, ест, отыгрывает концерты. В туре нет Продакшна, говорящего, как нужно вести себя, нет тупых передач, где ему надо участвовать, нет необходимости никому врать и ни от кого скрываться, потому что ну вот они, и так вместе. Как и должны быть в туре. В турах он сильнее всего любит Арсения. Поэтому он ненавидит, когда тур заканчивается. Но в этот раз всё идёт не так, и Антон уже не уверен, как ему будет легче — с Арсом на виду или нет. Он неудобно засыпает в автобусе, и к головной боли добавляется боль в шее. *** Когда они заселяются в очередной отель, Антон опять запоминает Арсов номер. А перед тем, как подняться, чтобы быстро положить вещи и снова спуститься, потому что давит «время не ждёт, пацаны, у нас скоро концерт, а надо ещё успеть поесть», Арсений молча протягивает ему пластинку «Нурофена». И Антон вообще-то взрослый мальчик — самореализовавшийся мужик — но в этот момент хочется расплакаться как школьница. Кажется, за весь этот день до концерта он не говорит больше пятнадцати слов, и Стас бросает предостерегающе-взволнованные взгляды, а Позов сарказмирует, как может. Иногда Антону кажется, что Дима совсем не на его стороне. Концерт проходит обычно, хотя и приходится для этого прикладывать вдвое больше усилий. Часто люди говорят, что работа отвлекает, но у Антона это не всегда работает — его работа сейчас стоит на коленях и шутит что-то про морских ежей. После они едут отпраздновать конец сахалинско-приморского тура, и Антону даже пить не хочется особо, хотя он всё равно методично накидывается и весь вечер следит взглядом за Арсением, что тот профессионально игнорирует. В туалете он натыкается на Матвиенко — тот хоть и не пьёт, но всё равно выглядит почему-то весёлым неадекватом, что, конечно, наталкивает на мысли о веществах, но это же Серёжа. — Шастун, ты чо сегодня весь день такой грустный? Хуй сосал невкусный? Хотя стоп, у Арса наверняка вкусный… Да и мы тусили с ним вчера всю ночь, так что ты не мог, — и ржёт, собака. — Ха-ха, мужчина, а вы точно в юморе работаете? А то только по внешности и скажешь, — Серёжа фыркает и собирается уже выходить, как вдруг до Антона доходит. — Стой! Ты с Арсом вчера ночью был? — Я, кто же ещё? Мы хотели трансу замутить, как в старые добрые, тем более, раз уж чуть ли, бля, не впервые вы не засовывали друг в друга члены всю ночь, но он устал очень, так что мы просто телек пялили. — Бля, Серёнь, заебись! — Ты какой-то странный, Шастун. Отлей поскорее, я читал, что, вроде, помогает, чтобы белочку не поймать. — Ой, да иди ты нахуй, Серый, — оба смеются, пока Матвиенко реально уже не сваливает. Значит, с Матвиенко! *** Когда они приезжают в отель, Антон первым делом идёт в душ, чтобы и правда немного протрезветь — он опять планирует предпринять попытку, и нужно, чтобы голова была чистой. Во всех смыслах. После он снова одевается и идёт по коридору — в этот раз у них с Арсом номер на одном этаже. Дверь красивая, из красного дерева — у них дорогой отель, и в целях экономии можно было бы поселить по парам. Но они крутые звёзды, и, видимо, Окс решила, что они могут себе это позволить. Особенно на фоне постоянных их с Арсом ссор. Арсений не открывает, хотя Антон стучится несколько минут. Шаст пишет ему, а спустя ещё пару минут и звонит, но из номера не доносится ни звука, а трубку Арс не берёт. Если Антон хоть что-то знает об Арсе — тот никуда не ушёл, он здесь, в номере, отключил звук и игнорирует стук в дверь, это его типичное поведение — Арсений напридумывает себе чего-то, выложит фото в Инстаграм с якобы говорящим хэштегом, запрётся у себя, чтобы пострадать, доведёт сам же себя до отчаяния, а потом, спустя пару дней пиздостраданий сделает вид, что ничего не произошло и всё так и было задумано. В последний раз это случилось недавно — когда Арс узнал о съёмках для Баду. Они тогда были в разных городах, но он не брал трубку пару дней, а потом отказался обсуждать это, каждый раз уходя от темы. Антон сам не мастер разговоров, и вообще-то такое поведение было ему только на руку, если бы не бесило до чёртиков, конечно. Сейчас же до него доходит, что всё время Арсений просто копил это в себе, варился в этом самостоятельно — в этом и многом другом. Шасту бесконечно стыдно, что он позволял этому идиоту вот так просто спускать всё. Становится понятным его заявление о девяноста процентах несчастья — Арсений действительно так себя ощущает. Антонова уверенность быстро стихает — он весьма драматично скатывается по стене и садится на задницу в коридоре отеля у двери Арса. Тот бы явно оценил. Антон думает, что наверное Арсений прав — у них нет выхода из этой ситуации, кроме очевидного. Арс не изменится — если он за тридцать шесть лет не научился легче относиться к вещам, вряд ли дело только в его желании. Антон ужасается — как же тяжело ему живётся в лабиринте собственной головы. И если раньше он завидовал Арсению — у него на всё есть своё мнение, он сам решает, что ему делать, и он всегда готов метафорически отсосать потом за принятое решение, если оно выходит боком. Антон так не умеет — он как кусок дерьма, болтающегося в проруби — куда понесёт течение, туда он и поплывёт. Теперь же ему кажется, что уж лучше так, чем как у Арса. Господи, они знакомы шесть лет, а до него только доходит. Пиздец, Шастун. Ощущение, что мир вокруг рушится — его обычная картина так точно. Все их ссоры, все предыдущие события теперь открываются в новом — Арсовом — свете, и Антон хочет ударить себя, сделать себе хоть на сотую долю так же больно физически, как Арсений, не без непосредственного перманентного Антонового участия, конечно, делает себе морально. Наверное, фраза про «если любишь — отпусти» всё же верна, и Арсению точно будет лучше без всего этого. Антон поднимается на ноги — он уже не чувствует никакого алкогольного куража, и, пошатываясь, направляется к себе. Но перед самой дверью внезапно тормозит. Арс же не знает, что Антон чувствует! То есть, он же живёт в своём придуманном мире, а Антон никогда особо не старался, потому что считал, что всё ясно без слов — это же они. Отсюда и тупое Арсово «наверное»! Он игнорирует лифт и сбегает по лестнице вниз к ресепшну. Девушка выглядит уставшей, но всё равно натягивает улыбку. — Доброй ночи! Простите, я свою карту от номера оставил у друга в комнате, а он уже, видимо, спит. Вы не могли бы мне дать ещё одну, пожалуйста? Девочка смотрит доверчиво, наверняка фанатка — Антон не помнит, была ли она в числе сотрудников отеля, которые фотографировались с ними. Арсений наверняка помнит даже, как её зовут. — Конечно, с радостью! У вас номер…? — Двести пятнадцатый. — Так, секунду. Простите, но он на Арсения Попова. — Да, всё верно, но мы с ним поменялись — ему не понравился вид из окна, — Шаст демонстративно фыркает и закатывает глаза, девочка понимающе улыбается. — Вы только утром верните обе карты, пожалуйста. Антон хватает ключ и, буркнув «спасибо, всё вернём», бежит обратно к лестнице. Он надеется очень сильно, что девушка не шиппер и что её хотя бы нет в твиттере, иначе он получит и от Арса, и от Стаса. У Арсения в номере темно, будто бы он и правда уже спит, а не лазит в инстаграме. Антон даже боится, что напугает его, но Арс дышит слишком размеренно и лежит слишком ровно — это так не похоже на него спящего, что Шаст думает — тот знает, что это он. К тому же он старался погромче греметь браслетами и сопеть, когда заходил. — Я знаю, что ты не спишь, но можешь притворяться, если тебе так удобнее. — Антон говорит шёпотом и давит смешок, потому что знает, как сложно сейчас Арсению не возмутиться, чтобы сохранить лицо. Но ему кажется, что дышать Арс стал агрессивнее, и это то, по чему он скучает. Антон садится на пол, облокачиваясь спиной на кровать — её высоты как раз хватает на то, чтобы он запрокинул голову и смотрел в потолок. Арсений никак не реагирует — задерживает чуть дыхание, но сразу же возвращает прежний ритм. — Знаешь, даже здорово, что ты такой гордый — так я хотя бы смогу высказать всё, что думаю без того, чтобы ты перебивал меня или уходил, эффектно хлопнув дверью. Ты только подожди немного, мне нужно собраться с мыслями и подумать, что именно я хочу сказать. Антон поворачивает голову набок — у него прямо перед носом лежит Арсова ладонь. Шаст пользуется ситуацией и трётся о неё носом — Арс легонько вздрагивает, но не убирает её — настолько ему важна конспирация, или он просто, точно так же, как Антон, соскучился по прикосновениям? — Я просто… Хочу сказать, что… Бля. Честно, я не знаю, что я хочу сказать, знаешь. — Антон очень рад, что Арсу не видно его лица, так намного легче говорить. – Я готов тебя отпустить. Правда. Я не понимал, как тебе сложно, потому что, ну, мне-то легко. То есть я не хочу сказать, что мне легко, когда тебя подолгу нет рядом, или когда приходится прятаться, но я, видимо, умею переключаться, типа знаешь — вот сейчас Арса нет, зато потом будет. Это трудно объяснить. Я, ну, не воспринимаю это как испытание, понимаешь? Не зацикливаюсь. Просто такая вот у нас жизнь. Это плохо, что я не рефлексирую, да? Но мне так легче, и, просто, это я. Почему-то постоянно забываю, что люди разные, а ты вообще особенный. — Шаст подбирается чуть ближе, чтобы ему было удобнее, целует аккуратно запястье, трётся носом о рельеф вен. Ладонь невесомо дрожит, и дыхание у Арсения прерывистое, и на секунду кажется, что всё нормально. Потом Антон вдруг думает, что, возможно, это последнее его нежное прикосновение к Арсу, и у него сбивается дыхание от боли в груди тоже. — И типа, если тебе больно, я просто не вижу этого, потому что для меня всё по-другому. Это эгоистично, я знаю. Я вообще долбанный эгоист, но я не смогу без тебя. Точнее я пришёл сказать, что смогу. Как раз чтобы не быть эгоистом по отношению к тебе. Я попытаюсь, если тебе это нужно, потому что люблю, без всякого наверное. И я хочу, чтобы ты это знал, потому что вдруг ты там у себя в голове напридумывал чего-то. Идеальных не бывает, Арс, но для меня есть ты. И я знаю, что, возможно, для тебя это не так, ведь это ж, блядь, я, мне шесть лет потребовалось, чтобы догнать, но, если вдруг ты передумаешь, если ты выберешь бороться — со мной, с собой, с миром — я буду стараться, обещаю. Я буду очень сильно стараться для тебя. — Антон легонько дует на пальцы, на запястье, целует каждую подушечку, обводит губами венки — потому что, а вдруг это его последний шанс? — Я люблю тебя, Арс. Я знаю, что этого недостаточно, но. Просто знай, что я приму любое твоё решение. Антон в последний раз проводит губами по запястью — не выдерживает, ведёт до сгиба локтя, берёт всё, что открыто одеялом. А потом резко отрывается и выходит из номера, чтобы не мучить их обоих ещё дольше. Хочется разворошить себе грудь, но он принял решение и пойдёт до конца. *** Утром кажется, что он заснул всего на секундочку, как раздался Оксанин звонок. Они собираются — через три часа самолёт. Решают, что поедят в аэропорту, вокруг суматоха, свойственная большой компании, которая куда-то уезжает. Антон сдаёт оба ключа, проверяет паспорт и тащится к автобусу. Он ещё не видел Арса, тот, наверное, уже внутри. Но на сидениях его не видно — Стас возмущается: сегодня они ждут не Антона, и даже не Антона с Арсением, а только Арса. Тот заскакивает в машину через пять минут, растрёпанный, не застёгнутый. Взгляд Антона не ловит. Шаст тоскливо думает, что вот и всё. В аэропорту ему в горло даже ничего не лезет, он теребит в пальцах билет, выданный Оксаной — в этот раз не у окна — и не участвует во всеобщей дискуссии о том, чем заниматься целых восемь часов полёта. Когда они наконец проходят в салон, Шаст запихивает свою сумку наверх и ждёт, пока подойдёт его сосед — хоть бы это был Крап, который сразу же заснёт и с которым не придётся общаться, или вообще какой-то левый чувак — но внезапно перед ним появляется Арсений, улыбается спокойно, жестом показывает на место у окошка. Сердце заходится в приступе чего-то там, Антон неверяще смотрит в голубые глаза. — Садись уже, всё равно же будешь фоткать, не хочу, чтобы ты через меня тянулся. Шаст моментально сникает. Протискивается к окну, садится — ноги как обычно не помещаются, но это бизнес-класс, и тут хотя бы не приходится прижимать их к себе. Сразу же отворачивается к иллюминатору, чтобы не видеть Арсения, но кожей ощущает его возню. Капитан и стюардессы что-то объявляют, и спустя минут десять они взлетают. Если бы Антон был школьницей, он бы точно уже заплакал. Внезапно тёплая рука опирается о его плечо — Арсений лезет фотографировать облака и Амур. Он проводит аккуратно пальцем Антону по шее, и тот, не веря происходящему, поворачивает голову. Лицо Арса совсем близко — между их губами пара сантиметров, и если Арс думает, что он невероятно хитро делает вид, что что-то фоткает, это точно не так, но Антону плевать. Арсений смотрит нежно, как умеет он один, Антону кажется в такие моменты, что он не заслуживает. Говорит тихо, дыхание оседает у Шаста на щеках, губах, подбородке: — Я тоже постараюсь. Просто быть с тобою рядом. Весь полёт они смотрят фильмы, которые есть в планшете на борту, через одни наушники, Арсений забирает у Антона рис и взамен отдаёт свою курицу, потому что «ты же совсем не завтракал», долго удерживают взгляды друг друга, залипают бессовестно. Антон все восемь часов гладит большим пальцем Арсово запястье.