Часть 1
7 апреля 2022 г., 17:37
Как судно в бурю потерявши руль, По морю носится, Попав во власть стихий, — Так носится моя любовь По морю чувства. Соне Но Йошитака
— Какого хрена ты тут делаешь так рано?! Подросток вздрагивает и сразу ощущает на себе всю тяжесть этого бренного мира: так откровенно плохо ему бывает только в исключительных случаях. — Сколько времени?.. — выдавливает из себя Осаму, потягиваясь в кресле. — Четыре часа. — Четыре? — он удивлённо раскрывает веки, — четыре утра… Н-да, я надеялся поспать чуть подольше, — почёсывая руку, юноша обводит взглядом заваленный бумагами стол. — Тц, то бездельничаешь неделями напролёт, то пашешь как скотина сутулая, что на тебя вечно находит? — цедит Чуя, проходя к своему столу. Не доросли ещё детишки, чтобы отдельные кабинеты иметь, вот и выделил им Босс на двоих одну комнатушку. Когда почтенный Мори-сан заходит, у старшего всё чисто и убрано, у Дазая по ситуации — либо японский минимализм, удел безделья и незанятости, либо тотальный завал, что расшифровывается либо как хитроорганизованная халтура, либо как смертный приговор несчастного трудоголика. — Иногда твоя тупость меня неприятно поражает, слизняк, — подросток устало трёт глаза подушечками пальцев, хрипит сонным голосом. Чуя бросает в него яблоко, которое Дазай без труда хватает. Говорят и не лгут, что потребление еды хорошо бодрит. Громкий хруст раздаётся на весь кабинет, после него — меланхоличное приглушённое чавканье. — Босс поручил мне заниматься мелкими «подсказками», чтобы отвадить внимание токийской полиции от нас… Ты хотя бы про теракт-то слышал? — Кто про него не слышал, — мрачно отвечает, откидываясь в кресле и смотря полуприкрытым не самым бодрым взглядом. — Хороший пёсик, — бесцветно роняет и откусывает ещё, лениво уклоняясь от ни черта не безобидного бумажного и мстительного самолётика. — Токио может принести нам слишком много проблем, и я очень не хочу с ними разбираться. Проблема в том… — удручённо тыкает мизинцем в раскиданные веером по столу бумаги, — что здесь очень много документации. Это такой кошмар для моих способностей, мне так скучно. Почему если виноваты якудза из другого конца Канагавы, то страдаю я?! Руки так устают всё это заполнять, знал бы ты, как это отвратительно… — скрипит и скрипит, жалуется на жизнь нелёгкую, пока Чуя с обыденным лицом настраивает ноутбук для работы. — А ты меня даже не слушаешь. — Твоё нытьё меня никак не касается, у меня другая работа, — прилетает ему безжалостный ответ, подсвеченные стеклянные глаза не выражают ровным счётом ничего, кроме абсолютной безучастности. — Жестоко, — хнычет капризно напарник, разваливаясь в кресле. Сколько ещё подписать, сколько ещё составить, сколько ещё отдать приказов… Дать это дело кому-то другому? Напортачат, не разгребёшь и запутаешься как в подводных цепях. Лучше самому сейчас помучиться, чтобы потом сброситься со спокойным сердцем и не прерываться на полицейских, желающих запереть в комнате для допроса в воспитательных целях. Тихо, спокойно, безболезненно. Можно сказать, что только эти мысли и греют его, подталкивают к тому, чтобы продолжать работать… — А что на тебя вечно находит? — негромко, будто между тем, спрашивает Дазай, отсчитывая стук своего сердцебиения и задумчиво глядя в стену. — Что на меня находит? — Чуя вопросительно приподнимает правую бровь и не отвлекается от экрана, звонко печатая на клавиатуре. Приноровился к обязанностям офисного клерка за пару месяцев, быстро учится. — Ну, ты сказал, что я или «бездельничаю», или добросовестно работаю. А что насчёт тебя? Ты постоянно или бьёшь меня, или приносишь поесть, что является очень милым, я тебе скажу… Как заботливого напарника, меня очень беспокоят твои перепады настроения. — Это называется «раздражением», Дазай, — Чуя определённо сейчас усмехается, с чувством щёлкая кнопкой клавишей «enter». — Ты меня непомерно раздражаешь и мне очень хочется, чтобы ты затыкался чаще и дольше, и присутствовал в моей жизни меньше, — стук не прекращается, он заполняет всю комнату своей уверенностью и дерзостью, иногда только прерываясь хлюпаньем горячего кофе с двумя пакетиками сахара. Не хватает только музыки, которая бы разбавляла отрешённость в карих глазах. Что-нибудь заводное, не сильно привлекающее внимание, но приятное слуху… — Ты же не ненавидишь меня, Чуя. Стук резко прерывается. Комната оглушена тишиной. Дазай сидит спокойно несколько секунд, а после сдерживает себя, чтобы не улыбнуться широко и торжествующе. О, он не ошибается… Приподнимая голову и глядя ожившими глазами исподлобья, он видит, что Накахара всё так же смотрит в экран, но теперь будто сквозь него. Не получается назвать какой-то одной определённой эмоции на лице — оно застыло в абсолютно непроницаемом выражении, как обычно происходит с глубоко погрузившимися в себя людьми. Он услышал слова Дазая. Обгрызанное яблоко в руке тяжелеет, из-за него немеют пальцы, но даже под угрозой ампутации его золотых конечностей Осаму бы не шевельнулся и не прекратил своё наблюдение. Малейшее изменение, незначительный тик, незаметное движение мышц… что-то, что он не должен упустить из виду. Сидел абсолютно неподвижный, как каменная неживая статуя. Наконец чуть поджатые губы размыкаются, Чуя возвращается в реальный мир и выдыхает, чёрт его побери, спокойное, безучастное: — Получи нобелевскую премию за открытие, гений. Ты мой вынужденный напарник. Я не должен тебя ненавидеть, иначе подведу Босса, — и возвращается к работе, заполняя комнату приседающим на напряжённые извилины головного мозга Дазая стуком. Нижнее веко практически болезненно дёргается.«Какой же ты… глупый, рыжий».
— Хорошо, — выдыхает Дазай почти спокойно, его обострённое сонливостью чувство раздражения выражается только в небрежно брошенном в мусорку огрызке. — Значит, ты меня не ненавидишь? — Есть такое. — И я тебя не раздражаю. — Раздражаешь. — Но бить меня из-за этого глупо, многие люди раздражают. — Ты раздражаешь больше других. — Значит, я особенный? — Не льсти себе, это вообще ни разу не комплимент. — Почему я тебя раздражаю? — Твои действия раздражают. — То есть, я не делаю это намеренно, это только тебе не нравится? Чуя не сразу нашёлся с ответом, Осаму его ждать и не стал. — У тебя ко мне личная предвзятость, потому что я делаю что-то, что заставляет тебя бить меня и посылать куда подальше… — Ты как будто этого не делаешь. — …но ты не задавался вопросом, что ты не хочешь меня калечить? Пауза. Накахара выглядывал из-за экрана ноутбука и облокачивался о руку, чтобы смотреть на Дазая с крайне задолбанным выражением лица. — Я здесь и получаса не пробыл, а уже чувствую себя так, будто полгода отсидел в камере строгого режима, и это из-за тебя, гениально тупого придурка, которому нечем заняться. — Зачем ты меня оскорбляешь? — склонил голову на бок и спросил задорным тоном, подозрительно прищуриваясь. — Потому что ты меня достал в четыре грёбанных утра, Дазай, — прорычал в ответ и увидел поднятый кверху указательный палец. Какую ещё теорию этот криминальный ум выдвинет, а? Когда у него силы наконец иссякнут? — А не потому ли, что не можешь ответить на вопрос? — Нет, потому что ты меня раздражаешь, — нетерпеливо выплюнул и тяжело, прерывисто вздохнул. — Долго твоя умст- — Раздражение — это реакция, — Осаму стал раскачиваться вокруг на стуле, глядел в потолок и заунывно разглашал, — самая простая и понятная реакция, над которой не хочешь задумываться. Почему я тебя раздражаю? Что именно тебя раздражает? Для чего ты применяешь силу? Чтобы заглушить реакцию. Но задумайся, Чуя, — он повернулся к напарнику, — а что если у тебя есть другая реакция на меня? — напарник только нахмурился, и то не сильно, без интереса, без слов говоря: «я не догоняю, догонять не собираюсь, но ты разъясни». — Что если своими действиями ты хочешь заглушить другую реакцию, другие чувства? Они смотрели друг на друга пару секунд: Дазай не терял своего настроя, продолжал красноречиво смотреть на напарника, а Накахара старался что-то углядеть в нём. Потом опустил глаза, задумываясь. …донёс? — …выразить другие чувства? Осторожно, с достойной работы высококвалифицированного ювелирного мастера деликатностью преподнёс на блюдечке с голубой каёмочкой и терпеливо ждал, пока совсем немного, но крайне весомо нахмурившийся Чуя поймёт это. Лёгкие наполнялись сладостным кислородом благодаря облегчению: высказал идею, освободил её, донёс. Поднимая голову и серьёзный взгляд, Чуя вновь искал что-то во внимательном взгляде Дазая. Голубые глаза накрыла предосторожность, а брови сдвинулись не то в недоверии, не то в крайней степени озадаченности. — И что я должен «выразить»? — медленно, почти что неуверенно спросил. Дазай только от ликования не плясал, потому что ему выпала удача увидеть эмоцию, очень напоминающую смущение. Разве не прелесть? — Не то, что ты «должен» выразить, а то, что ты хочешь или можешь выразить, — Накахара дёрнул голову к ноутбуку, когда услышал уведомление, но тут же обернулся назад. Услышал и нахмурился ещё больше, но Осаму так и видел, как крутятся у него в голове шестерёнки. Давай же… — «Другие чувства»… хочу выразить другие чувства?.. Умница. Молодец. Какой же ты умница… — Это какие же… — пробормотал себе под нос Чуя с крайне сложным выражением лица, подпирая голову рукой, хмурясь и поджимая губы. — Мне тебе сказать или сам догадаешься? — подросток сидел в точно такой же позе и улыбался одними уголками губ. Так забавно наблюдать за его головными потугами. — Как-нибудь сам разберусь… или давай скажи, что у тебя на уме, — Накахара только взгляд поднял, но не головы, и эта хмурая озадаченная моська только для угроз и предназначена, но Дазай улыбнулся шире, жмурясь, как приласканный бродячий кот. — Чу-уя, это называется влю- Грохнулась аккуратно сложенная башня из папок, Накахара с испуга вскочил и выкрикнул очень некультурное ругательство, а Осаму только моргнул и захлопнул рот. Хотя, может, и не стоит говорить… Пусть сам свои шестерёнки заправит, нечего чужими мозгами думать. — Чёрт, мне к восьми два отчёта сдать надо! — причитал Чуя, в мгновение ока восстанавливая башню и падая на стул перед рабочим ноутбуком. Он стал громко разглагольствовать о том, как его достала безалаберность и беспросветная слепота самых низших шестёрок. Он раздражённо выдохнул и снова забарабанил по клавиатуре, успев ещё отхлебнуть внушительный глоток всё ещё горячего кофе. Дазай за это время только шмыгнуть носом успел да вздохнуть удручённо. — Тебе необязательно писать об этом, Чуя. Передай дело старику Хироцу, он разберётся. — Ага, и сам же зрение подправит, — усмехнулся в ответ и покачал головой, — он мне и поручил это дело. В последнее время слишком много таких оплошностей, он хочет, чтобы Босс ужесточил принятие в ряды Мафии. — Он использует тебя из-за того, что ты ближе к Боссу. Тебя это не смущает? — подросток приподнял вопросительно бровь, склоняя голову. — Нет, я и сам думаю также. Не хочу, чтобы мы стали приютом для ни на что неспособных отбросов, которые и пальцем о палец не ударят, чтобы заработать деньги. — Вот как. Трудолюбивый жестокий Чуя, — протянул Осаму и снова потянулся, размял мышцы, хрустнул пальцами и приступил к работе. Документы, бумаги, подписи, доклады. Старые добрые друзья, как же сильно, оказывается, вас можно ненавидеть. — Суицидальный умник Дазай.Им больше не удалось поговорить нормально. Чуе предстояло доделать свой отчёт Боссу, а потом срочно валить на тренировку. Дазаю просто предстояло сдохнуть от скуки и переутомления. Отвратительная смерть.
***
Дазай устало плюхнулся на полностью свободную скамейку и принялся доставать телефон и маленькие наушники. Ветер трепал волосы, совал их в рот и в нос, и в глаза и парень мысленно проклял его. Смесь самых разных звуков, от сигналящих неподалёку машин до шуршания совсем рядом полиэтиленового пакета, была приглушена наушниками. Найдя нужную композицию и ставя её на проигрыватель, Осаму испустил тихий глубокий вздох и расслабился.«Oshiete, oshiete yo, sono shikumi wo, boku no naka ni, dara ka iru no?»
— А, что? — Дазай встрепенулся весь, когда его вырвали из прекрасного музыкального мира и окунули в реальность с оглушающей серостью людных улиц. — Гуляем, значит? — Чуя нависал над его головой, затмевал собой солнце и широко безобидно усмехался, держа в пальцах хорошие, между прочим, наушники. «Затмевал собой солнце» в прямом смысле, конечно же. Эта ошибка в гравитационных расчётах природы буквально парила над его головой. — Да, я гуляю. Насколько мне известно, Мори-сан ещё в своём уме и не требует от своих незаменимых сотрудников работать двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. Портовая Мафия пала бы также быстро, как взлетела. — Эй, я просто подошёл, чего кусаешься сразу? Чувства выражаешь? Уже небрежно откинувшийся на спинку деревянной скамейки и сонливо прикрывший глаза Дазай весь вздрогнул и ошарашенно уставился куда-то перед собой. — Собака кошку загрызла… — Чего?! Где?!«Боги, спасибо вам за его наивность!»
— Уже убежала. Не волнуйся, бедняжка умерла безболезненной смертью, — бросил Осаму, загораживая глаза растрёпанной чёлкой. — Что тебе нужно? — У тебя выходной? — спросил рыжий с опаской, всё ещё стараясь высмотреть что-то страшное. — А ты как думаешь? — Ответь на вопрос, так сложно что-ли?! — Так сложно включить мозг и подумать?! Или чихуахуа не соображают?! — Я здесь вижу только одну псину, и это не я! Чего набрасываешься?! — Я устаю постоянно тебе всё пережёвывать, — Чуя резко плюхнулся рядом и стал смотреть на него угрюмым взглядом. — Для таких малюток, как ты, делают детское питание. Глотаешь и всё, даже жевать не надо. — Сейчас ты свои слова проглотишь, скумбрия. Выходной отменяется, нам надо ехать в какую-то глушь. — Нет, не надо… — Хотел разобраться с терактом? Держи. Двое пироманов-химиков поставляют взрывчатые вещества тем самым якудза из Кавасаки, из-за которых токийская полиция нас невзлюбила. — Химик-пироман, что может быть лучше, — тоскливо пробормотал Дазай, скатываясь вниз по скамейке. — Эй, Чуя, съешь меня? — Обойдёшься, поедешь со мной, я тебе шлем даже захватил. — Ты не мог… — Специально для тебя, — ухмыльнулся Накахара и показал ему язык. Эту кислую морду нужно фотографировать, печатать и в рамку на полку ставить, ну что за прелесть! — Чем скорее начнём, тем скорее закончим, пошли, — Чуя бодро поднялся на ноги и потянулся, подставляя довольное лицо тёплому солнцу. Ну конечно, напарнику жизнь испортить, как тут не быть довольным! — Наушники отдай. — А ты пойдёшь? — Дослушаю и пойду. — Дазай… — У меня должен быть выходной, могу я дослушать песню?! Я итак знаю, что я хороший мальчик, — уголки губ Чуи задрожали, он с трудом сдержал смеющуюся улыбку, — раньше я припрусь туда или нет, факт останется фактом. Будь тоже хорошей псиной, отдай наушники. Не осталось и тени улыбки, напарник только устало глаза закатил и выкинул руку с наушниками к нему: на, держи и пошевеливайся. Дазай спокойно забрал их, вдел в уши и заново поставил композицию. Не то чтобы он совсем проигнорировал присутствие Чуи. Как ребёнок малый Осаму скрестил руки на груди, отвернулся настолько, насколько мог, и погрузился в свой мир. Вот ещё чего. Будет он обращать внимание на эту зануду рыжую. Наушники отобрал, наорал, ещё его в чём-то обвиняет. Сел ещё тут рядом, ждёт как Хатико… На закрытые глаза упал солнечный луч. Дазай поморщился, отвернул голову. Посидел спокойно всего пару секунд, притворяясь погружённым в себя, и чуть-чуть приоткрыл глаз, подглядывая из-под самых ресниц, из-под самых растрёпанных тёмных волос за той стороной скамейки. Чуя сидел как в воду опущенный. У него тоже выходной должен был быть. Он должен был рвать и метать, и изрыгать тихие осторожные ругательства, боясь, будто Босс услышит и по ушам надаёт. Но он не делает этого… Он вообще пришёл к нему с хорошим настроением. Даже при том что день резко стал паршивым. Чуя повернул голову, когда по плечу легко постучали. Посмотрел на протянутый наушник, на лицо Дазая, снова на наушник. Надо же… правда что-ли?.. Ладно. На улице не было туч. Однако с каждой секундой словно всё вокруг светлело: солнце светило ярче, небо становилось яснее и цвета приятнее. Осаму отчётливо видел, как хмурое лицо Чуи разглаживается, сменяется каким-то облегчением, а затем — даже радостью и умиротворением. Он стал тихо подпевать: это было скорее видно по едва двигающимся губам, чем слышно. Это была их любимая песня. Когда порыв ветра снова хлестанул по его лицу тёмные пряди и Дазай потянулся к лицу, чтобы смахнуть их, он неожиданно узнал: на его собственных губах была улыбка.«Oshiete, oshiete yo, sono shikumi wo, boku no naka ni, dara ka iru no? Kimi ga warau, nani mo miezu ni».
Чуя всегда требовал, чтобы его напарник с суицидальными замашками хватался за его куртку во время поездки. Это не то чтобы удобно: держаться на расстоянии от единственной опоры в движущемся транспорте, поэтому как-то само собой разумеющимся было конкретно обхватывать Накахару руками как подушку и ехать так до самого пункта назначения, силясь не задремать и не слететь с мотоцикла. Чуе было спокойнее. Осаму делал вид, что смирился с неизбежным и прятал красное и довольное лицо за разрастающимися плечами в чёрной куртке. Как тепло… Накахара шлем Дазаю и вправду взял. Но тот его самым наглым образом выбросил в рядом стоящую мусорку, лыбился как шкодливый котёнок после своей мерзкой пакости и пожимал плечами. Чуя сильный. Осаму изворотливый. Накахара тянется к шлему. Дазай обещает, что спрыгнет с мотоцикла по пути, если он хоть только попробует напялить это на него. Чуя к шлему больше не тянется. Осаму даёт гарантию своей целостности до конца поездки, когда залезает на тёмно-малиновый «Ducati» и крепко хватается за напарника. Чуя гоняет очень быстро. И приехали они очень быстро. Однако несмотря на это они опоздали, и им пришлось лишь довольствоваться малой крупицей информации в опустевшем помещении недостроенного здания: количеством неизвестных по следам на полу, их почерком по нечаянно оброненному листу с химическими расчётами и характером проводимых опытов по копчённому потолку. Для Чуи это мало что значило, а вот Дазай крайне заинтересовался формулами в находке. И вправду что-то понимает?.. Накахара ощущал, что уходит с пустыми руками, когда докладывал сестре Коё о положении дел. Едва он успел положить трубку, как Осаму говорит ехать ему в государственный университет Иокогамы. — Ты почему мне это минутой раньше не сказал, когда я с сестрой Коё говорил? — Вечно им всё знать надо, мы и вдвоём управимся, — фыркнул Дазай, скрещивая руки на груди и смотря на напарника как на последнего дебила. — Заводи своего скакуна и поехали поскорее, иначе мы рискуем стать самым бесполезным дуэтом в истории. Чуя закатил глаза — спорить с ним бесполезно. А не помешало бы. — Если бы ты всё же соизволил сообщить мне раньше, этого бы не произошло, придурок! — Я не хотел конфликта с сестрой Коё, она бы захотела сделать по-своему, а не по-нашему! — Может, потому что и нужно было сделать по её плану?! — Ха, с чего бы?! — Да с того, придурок, что у тебя ожог во всю руку! — Кто же знал, что ты такой идиот, который от фосфора не уклонится?! Ты не собака Баскервилей, ты мой пёс! — Я вообще не собака тебе! — Тогда какого чёрта, Чуя?! — Откуда я должен был узнать, что этот фосфор такой опасный?! — От меня, я сказал тебе «осторожнее»! Почему ты не послушал меня! — Я не успел! — Тормоз! — Прости! — Не прощу. Дазай наотрез отказался от вызова скорой помощи и уведомления вышестоящих Коё и Босса о произошедшем. Поймали и поймали проказников-студентов и всё тут. А с полуразрушенной университетской лабораторией они уже разобрались: Осаму, пока ему обрабатывал напарник руку, звонил ректору и договаривался обо всём. Ремонт оплачен, молчание тоже. Всё отлично. Дазай облокотился о стоящий байк и задышал полной грудью. Чёрт, он вдруг так заобожал свежий воздух, почему это оказалось таким приятным — просто дышать? Верёвки и водные процедуры откладываются на некоторое время. Чуя его не торопил. Это настораживает. Осаму нашел в себе силы и слабое-слабое желание поинтересоваться такой милостью: — Ты будто домой не хочешь. В чём дело? — Ты мешаешь мне сесть своей задницей, — угрюмо ответил ему Накахара, и Дазай незамедлительно встал на ноги и отошёл, не открывая глаз. Краем уха уловил тихое тревожное цыканье. Хм?.. — Я тебя подвезу, садись, — послышалось скоро, и Осаму открыл свои глаза, глядя сразу на Чую. Горбится, хмурится. — Ты можешь ухватиться за меня? — Давай попробуем, но, право же, не беспокойся так обо мне, Чуя-ку~у~ун, — заулыбался Дазай и без труда забрался на пассажирское сиденье, которое пришлось Чуе сделать ради одного бинтованного бесправного недоразумения. — Я пытаюсь понять, есть ли у тебя отмазка, чтобы самоубиться. — Какой ты недоверчивый. — Не без причины. Что ж, а Дазай не без стеснения аккуратно обвил его талию, и Чуя внимательно следил за этим. Для него эта осторожность была показателем травмы. И он такой очаровательный, когда пытается скрыть своё беспокойство, Дазай не может удержаться… он шипит болезненно, настолько достоверно и соответствующе ситуации, что Накахара напрягается ещё больше и почти не дышит. Будто боится его одним вздохом угробить. Как мило. — Ты как? — Ну, мне только что пришлась на руку доля опаснейшего вещества на планете, которым убивают буквально десятки квадратных метров площади, думаю, я в полном порядке. — Дазай, чёрт тебя дери… — …голова кружится. И здесь он вообще не соврал. Чуя наверняка не только слышит, но и чувствует его глубокое шумное дыхание на своей шее даже при том, что Осаму не прижимается. — Облокотись на меня. Не хочу потом разбираться с водителями о потеряном грузе на дороге. — Только грузе? Ох, моё сердце разбито, я думал, что хоть сегодня я чуть-чуть поднялся в твоих глазах. — Да конечно. Не свались давай. И… Осаму не просто облокотился, он буквально упал на его спину. Можно было почувствовать его обессиленные плечи, частое слаборазличимое сердцебиение от того, сколько он дышал. — Если что-то нужно — говори, я остановлюсь. — Как мило с твоей стороны… — негромко сказал Дазай без единого оттенка издёвки. — Трогай давай. Они двинулись с места. Мягко и спокойно, выруливая на главную дорогу и размеренно двигаясь вперёд. Волосы затрепетали на ветру, захлестали по лицу, и Чуя лёг ещё ниже, прикрываясь низким ветровым щитком. Осаму не спасало даже это. Как бы ни был приятен прохладный милый ветер, жёсткие лещи от кончиков волос были мелкой пакостью быстрого байка, а сильные порывы воздуха сбивали с толку и заставляли голову ещё больше кружится от давления. Он устал… Куртка под щекой была холодной. Перед карими сонливыми глазами размытыми кадрами сменялись уличные пейзажи с людьми и насыщенными масляными огнями. Плавный падающий поворот заставляет чуть крепче обхватить Чую руками, и ослабить эту хватку меньше прежнего, когда они выпрямляются и едут безостановочно вперёд. Осаму может ощутить биение сердца. Даже не своего. Оно частое, взволнованное, живое. От чего-то это вызывает лёгкую улыбку. Её никто не увидит и не заметит, это только его маленькая слабость. Как и возможность расслабиться, отдать поток своих мыслей ветру, оглушающему рёву мотора, и прикрыть глаза. Он знает, что не упадёт.***
Следующим рабочим днём.
— Умгх-х! Чуя отложил свои бумаги с тяжёлым вздохом-рыком, встал и хорошенько потянулся. Всё его тело защёлкало и захрустело так, что звуки звонко отскакивали от стен и привлекли внимание скучающего напарника. Тот упорно создавал иллюзию какой-то бумажной деятельности, но, вообще-то, слушал музыку в беспроводных наушниках и рисовал на бумажках каракули. Хвала его лени, которая сделала его таким лохматым и кучерявым. — Куда ты? — он поднял голову на рыжика. — Пойду прогуляюсь, — Чуя был обрадован предстоящей активности. — Готовь свой желудок, я возьму тебе окономияки. — Нет… — Дазай страдальчески уронил голову на бумажки. — Ты слишком жесток, не делай этого со мной… — И что я с тобой делаю, несчастный? — фыркнул Накахара и подошёл к вешалке, чтобы снять свою шляпу и кожанку и надеть их. В рядом стоящем круглом зеркале показался рыжий усмехающийся парень, поправляющий яркие волосы, воротник и капюшон. — Не даю тебе помереть от голода? А, нет, стой, совершить мучительное самоубийство через тяжёлое становление анорексиком! Так? — Да даже чувствовать себя анорексиком лучше, чем то, что ты творишь, — глухо и скрипуче бормотал в стол Дазай, расплескав свои тёмные лохмы. Картина маслом, задолбался бедный работник. — Беру тебе двойную порцию окономияки, — мстительно заключил Чуя, бросив на него взгляд и выуживая из внутреннего кармана дорогое портмоне, трепетно оберегаемый подарок старшей сестры Коё. — Какой ты жестокий… — нытьё не прекращается. — Я к тебе со всей душой, руку для тебя не пожалел, а ты вот так бесчеловечно свои чувства выражаешь! — Какое же я чудовище… — преспокойно сказал Накахара, перебирая купюры. — Вот именно! — согласно воскликнул Дазай, поднимая вверх обессиленную руку с указательным пальцем. — Чудовищно с твоей стороны так ко мне относится! Есть более приятные способы утихомирить твою бурю в душе! Чуя расхохотался себе под нос и поднял глаза на напарника, складывая кошель. — Утихомирить бурю? Какую? — Ну, знаешь, — Осаму задрал голову, будучи обращённым лицом к противоположной от Чуи стене. — Тебе не знакомо чувство, когда температура повышается без причины? Просто говоришь с кем-то, и тебе становится жарко. Со стороны Накахары послышалось неопределённое мычание, будто он в сильном раздумье, скорее «возможно» или «да», чем «нет». Для Дазая это значило однозначное «да». Он сделал вид, что потирает ноющие виски, как от сильной мигрени, которая бывала его частой спутницей, но на самом деле незаметно снимал с ушей беспроводные наушники, чтобы затем разгладить пиджак и спрятать их в чёрном кармане. И параллельно с этими манипуляциями говорил негромким голосом, не глядя на слушающего Чую: — Когда руки трястись начинают также сильно, как и у Хироцу-сана? Или сердце биться также часто, как на тренировках? — Вроде бы, знакомо, — озадаченно произнёс Накахара, пытаясь найти разгадку всего этого в полу. — А откуда ты об этом знаешь? — Вроде бы, тоже знакомо, — улыбнулся Осаму, с какой-то совершенно незнакомой хитринкой на него смотря. — Оно тебе мешает, да? Сбивает с толку? Хочешь работать начать или приняться за дело, но вместо этого не можешь понять, что с тобой происходит, так? Чуя с очень большим подозрением посмотрел на него. — Ты что-то знаешь об этом. — Знаю, как ненадолго избавиться от этого. — И как же? Осаму правда пытался, но не смог сдержать улыбки, обнажившей зубы.Чуя такой очаровательный.
Указательный палец вновь поднимается выше, сопровождаемый вниманием голубых глаз. Дазай использует всю свою выдержку и мастерскую грацию, чтобы его рука не дрожала также сильно, как у Хироцу-сана, и касается своих губ. — Ты просто делаешь странный непонятный ритуал, целуя другого человека в губы, и ненадолго избавляешься от этого. Кажется, Дазай где-то потерпел просто сокрушительное поражение, потому что вмиг сосредоточенное лицо его до прелести наивного напарника становится абсолютно неубеждённым и скептичным. — А если серьёзно? — Я серьёзен. — Мне с трудом верится. — Почему? — Это противно. …так. Тут Чуя его удивил, Осаму признаёт. Настолько удивил, что он едва находит что сказать, а это случается с ним чертовски редко. Между тем Накахара вздыхает, облокачивается о стену рядом с дверью и погружается в воспоминания. — Когда я ещё жил в Чаше, мы с ребятами много бродили по округе, пытаясь узнать чего нового: найти способы подзаработать, узнать жителей и просто погулять. Я, конечно же, был их гарантией безопасности. Однако это никогда не напрягало меня, — ностальгическая улыбка заиграла на его губах. — И как-то, бегая по крышам и дурачась, мы остановились отдышаться. Попить воды, перевести дух, решить, куда дальше отправиться. И потом внимание одного из нас привлекло окно. Не помню уже, кто первым заметил, но все мы уставились в это чёртово окно как зрители в огроменный телевизор в кинотеатре. Там парень с девушкой что-то странное вытворяли со своими ртами, я понятия тогда не имел, мне не так много было. Как будто они чертовски сильно изголодались и теперь сожрать друг друга пытаются, или еду отобрать…Осаму очень-очень тихо издал несдержанный смешок, ибо это было выше его сил и выдержки. Ему до сердечного приступа хотелось упасть на пол и смеяться до скончания времён.
— Жуткая картина, — пожизненная травма, Чуя! — и мне слабо вериться, что это действительно может как-то помочь. — Ну зато я знаю, что вуайеризмом ты не страдаешь… — Что? — Ну зато я знаю, что ты никогда не целовался! Даже соврать не пытаешься! — Да, лобызаться с какой-то девчонкой по углам, чтоб только тебе похвастаться, всегда мечтал. — Они всё делали неправильно! — нравоучительно заявил Дазай, напяливая на себя важный и строгий вид. — С таким успехом можно и правда друг друга съесть, поэтому это не наш метод! — Значит, «ритуал с губами» не работает? — ай какая зараза, хочет его в неудаче уличить. Чтоб он, чтоб Дазай Осаму, и неудачу потерпел? В знаниях своих ошибся? Держи карман шире, рыжий! — Работает, но они его выполняли неправильно! — А ты прям знаешь, как он делается! — Знаю! — Ха, с девчонкой какой-нибудь! — Не-а! Тебе необязательно знать о том, как я узнал об этом, просто доверься мне, как обычно и делаешь! — Я тебе доверился, и чуть глаз не лишился! — Ты глаз не лишился, потому что мне и не доверился, глупый пёс! — вспылил неожиданно Дазай, нахмурившись. — Я сказал тебе «осторожнее», почему не послушал?! Чуя сдулся. Косяк-то его, не Дазая. Дазай хотя бы знает, что и книжки врать могут, и писатели ошибаться, и Конан Дойл плохого посоветовать. Нет, ну надо же, собаку белым фосфором посыпать, додуматься ещё нужно! Если бы Осаму не был таким умным и заботливым, его очаровательный рыжий питомец давно бы уже рыл своими лапками маленькую могилку. — Значит, работает? — угрюмо отозвался Чуя. Дазай развёл руки в стороны, «ты ещё сомневаешься». — Отлично, пойду прогуляюсь и найду кого-нибудь полобызаться.Вот это завернул!
— С кем попало нельзя! — воскликнул Осаму, останавливая горе-любовника на полпути к ручке двери. — Ты меня совсем не слушаешь, дурак. — Так объясни нормально! Я потратил десять минут своей жизни непонятно на что, мне работать нужно!«Боги, мне мало сил и терпения с этим непростым даром, прошу Вас, дайте мне ещё немного!»
Дазай вздохнул, опёрся правой рукой о стол и положил на кисть свою голову. Он чертовски вымотался за эти десять минут.Но он верит, что игра стоит свеч.
— Нельзя просто взять какого-то незнакомого человека и сделать с ним этот ритуал…Чуя хотел возразить, «я и не собирался», но решил промолчать и дослушать до конца.
— И не каждого знакомого. Скажем, не пойдёшь ли ты, — как ты сказал? — «лобызаться» с Хироцу-саном или сестрой Коё? — честно, Осаму самого передёрнуло от одного упоминания, но аналогичная, ещё более явная и забавная реакция Чуи стоила того. — Нужен кто-то, кому ты можешь довериться, с кем бы ты… — вот тут нужно аккуратно… очень, очень аккуратно, потому что Дазаю, сейчас ставящему сигнальные знаки, нужна одна конкретная цель. Ему нужно, чтобы этот глупый«Что ж, это оп-пределённо прогресс!» — думает Дазай и проклинает про себя подскочившее давление…
— Ох, ну если ты настаиваешь!.. — его голос стал выше. Осаму прибегнул ко всему своему актёрскому мастерству, чтоб не выдать себя. — Конечно я соглашусь помочь тебе!.. Это в комнате тишина повисла, или Дазай неожиданно обнаружил себя в крайне… нестабильном состоянии? В таком, что ему срочно нужна помощь. По поводу Чуи мало что можно было сказать определённого: он казался в затруднительном положении. — Я тебе п-просто, кхм, даю возможность подумать… в конце концов, мы с тобой напарники, и руку помощи протянуть — раз плюнуть! — просто заткнись, просто заткнись, Дазай… о, какие интересные бумажки! Это что, отчёты? Никогда не видел! Надо обязательно посмотреть! Все эти циферки, схемы, имена, кана… надо же, это правда занимательно! — Больше я тебя не задерживаю, — вот. Ох, Даза-а-ай, спасовать в такой момент, в такой момент… Даже нервно дёргающаяся под столом нога его, кажется, осуждала. Сейчас Чуя уйдёт, и он сможет полностью предаться самобичеванию. Какой идиот, нужно было подготовиться… — У меня нет времени на размышления, — выдаёт неожиданно Чуя. — Ты правда знаешь, как это делать? Осаму знает, буквально чувствует, как крутятся в его собственной гениальной голове шестерёнки, но это ни к чему не приводит. Он пытается понять, что Чуя собирается делать в зависимости от его ответа, но не выходит. — Знаю, — осторожно говорит он и внимательно наблюдает. У него сердце ухает вниз, когда Чуя, вместо того чтобы отправиться за чёртову дверь и дать ему молча умереть, делает шаги в его сторону. Осаму моргает буквально один раз, пропускает одну миллисекунду в этом бесконечном потоке времени, но Накахара уже стоит рядом и разворачивает к себе его кресло.Нет, он не откидывается назад до скрипа спинки, конечно нет.
Рука пропадает где-то за его тёмной головой, а нога облокачивается коленом о кресло, когда Чуя приближается к нему и смотрит в глаза… Глаза у Чуи чистые, без какой-либо примеси. Ярко-ярко бирюзовые, ясные, обрамлённые светлыми ресницами, и, чёрт, совершенно бесхитростные. Над ними чуть сводятся вместе в сосредоточенном выражении брови. И… Ох, он ещё ближе. Чуя ещё больше озадачивается. Осаму сам не видит себя стороны, но его взгляд неожиданно стал… тёплым?.. Не колким, не изучающим, не внимательным, а… мягким.Боги… У Чуи чёртовы веснушки по щекам рассыпаны…
Осаму ощущает шершавое прикосновение к щеке. Перчатка. Чуя кладёт ему на щёку руку. И… Какие же красивые его глаза… он позволяет сорваться лёгкому вздоху. И понять, что его губы ближе, чем казалось. Осаму опускает на них взгляд. Медленно прикрывает веки. Чувствует тёплое неровное дыхание на своём лице. Сжимает и разжимает ладони на подлокотниках. Чувство губ на своих губах почти ощутимое, они покалывают, и сейчас Дазай Осаму использует все известные ему способы контроля над собой и своей волей, чтобы не податься самостоятельно вперёд от этого волнения.Он хочет чувствовать, как это сделает Чуя.
Их лица находятся так чертовски близко, что он совершенно точно может разгадать характер слишком сильного грёбанного вздоха. — Ты, блин, правда уверен, что это должно помочь?! Дазай распахивает глаза. — Ты даже не попробовал. Что-то заставляет Чую резко отпрянуть от него, убрать руки с щеки, с плеча в карманы и посмотреть недоумевающим уязвимым взглядом. Он весь покраснел, до самых кончиков ушей, а дышит неровно, словно все стадионы Иокагамы собрал. И это при том, что ничего не произошло. — Я… з-знаешь, мне надо идти… — Чуя пятится и косо смотрит на напарника, опасаясь или выглядывая чего-то. Осаму с трудом сейчас может вспомнить, когда чувствовал себя таким непомерно злым и взбешённым. — Да, наверное, это слишком для такого малютки вдруг делать самостоятельные вещи, — он шипит и впрыскивает яд в каждое своё слово, смотря точно в глаза этому трусливому щенку, который убегает, поджав свой крошечный рыжий хвостик. — Прости, что надавил, малыш. Чуя свирепеет на глазах. Отлично. Пусть прочувствует хоть малую долю того чувства, что сейчас пожирает изнутри Дазая. — Ты!.. Ты!!! Сиди и лобызайся сам собой! — гаркнул он и буквально вылетел из кабинета, захлопнув за собой дверь с такой силой, что она оглушительно загрохотала и наверняка подняла со своих мест сотрудников с других этажей. Как бы потолок не обвалился, и стена… о, стена покрылась трещинами, и между ней и дверью сделался небольшой зазор, открывающий вид на коридор и сломанный замок. Осаму спрятал лицо в ладони, стиснул волосы в пальцах и глухо зарычал. — Я с тобой хочу, идиот.***
— Босс? — Да, Чуя-кун? Юный Накахара бегает глазами по всему медицинскому кабинету, перебирает в руках поля шляпы и неуютно двигает пальцами ног в носках. Он сегодня попросился быть последним на осмотре, и теперь стоит, топчется чего-то и хочет что-то спросить, узнать, поинтересоваться. Но то ли раздумывает, хорошая ли это идея, то ли прикидывает, как так по-корректнее задать вопрос. Странно. Несмотря на, мягко говоря, неаристократический ранний образ жизни, у Чуи было какое-то врождённое дарование красноречия. И сейчас его поведение нетипичное. Мори посмотрел на свои записи, закрыл медицинскую книжку. — Вы ведь врач, Босс? Выпустил тихий смешок, выключил светильник и принялся складывать медицинские приборы на свои места на столе. — Я тебе больше скажу, Чуя-кун, я был высококвалифицированным военным врачом. — Это здорово, — выдохнул удивлённое. Как красноречиво. Что-то ты сегодня не в духе. — Что тебя беспокоит? Накахара не отвечал. Дышал громко, шуршал одеждой, наверняка хмурился, но не отвечал. Интересно, что его заставляет чувствовать себя так некомфортно? Здесь прекрасная звукоизоляция, нет никакого постороннего шума страшных приборов (по правде говоря, и приборов-то таких нет), посторонних тоже нет. В целом атмосфера медицинского кабинета была вполне себе нестрашной, даже уютной. Не зря Дазай-кун взламывает неисчислимое количество замков, чтобы избежать работы и проспать здесь на кушетке добрую часть рабочего дня. Паршивец. Мори-сан совсем не знает, что с ним делать. А, точно. Дазай-кун. Тихо вздохнув, мужчина развернулся на стуле и посмотрел спокойно на рыжего недовольного подростка. Его так просто вывести из себя, величайшая подлость жизни свести его с Дазаем не то что в одной стране, но и в одной организации в единый дуэт. Дазай-кун даже мёртвого выведет из себя. Ужасный талант. Чуя поднял голубые глаза и уставился в приятные немолодые черты лица неуверенно и напряжённо. Но выглядел при этом так забавно, что Мори с трудом удалось сдержать нейтральное выражение лица. В некоторые моменты юный Чуя выглядел также умилительно, как Элис-тян в новом очаровательном сарафанчике. — Со мной что-то не так. Мне кажется, я заболел. О, даже не в Дазае-куне дело? Надо же. Теряете хватку, молодой человек. — Опиши симптомы. — Они непостоянные, — обеспокоенно буркнул он, смотря в пол. Мори-сан удивился. Это уже включало в себя ряд заболеваний, слишком сложных для простого, вполне здорового подростка, если рассматривать его с точки зрения обыкновенного неодарённого человека. С одарёнными же всё гораздо сложнее. — Присядь и расскажи по-подробнее. Чуя послушно сел на стул, который ещё не успел поставить на место перед уходом. — Они то есть, то нет. Это чертовски странно, — он сильно нахмурился и сжал пальцами несчастные поля. — Простите. Но чувствую себя каким-то… — даже выразить ему трудно! — …погодным явлением: то пасмурно, то солнечно, то ветер, то гроза. Я даже не могу понять, откуда это берётся. Вот что бывает, когда связываешься с людьми, имеющих творческое поэтическое начало. — В общем… — как бы выразиться по-медицински, — тахикардия. Иногда. Удушье. Тремор. Эм… и температура. Сестра Коё проверяла давление, оно повышенное. — Ты подросток, который ведёт активный образ жизни, это нормальное явление. А остальное может быть поводом для беспокойства, Чуя-кун… — голос Мори-сана выдавал глубокую задумчивость. Накахара забеспокоился. — Ты можешь сказать, с какого времени это началось? — После знак… кхм, вскоре после вступления в Портовую Мафию, Босс. Мори-сан не шевелился. Смотрел внимательно в эти честные глаза. Очень внимательно. Чуя с каждой секундой становился всё угрюмее и беспомощнее. Не смел отводить взгляда, потому что так делают только бесчестные трусы, которым есть что скрывать. А он честный и вовсе не трус. Пусть только кто попробует это сказать. Он не даст повода в себе усомниться. Но Босс всё услышал и понял, что совсем бесхитростный Чуя-кун что-то умолчал и недосказал. Ай-ай-ай. В конце концов он сдался. — Я помню, что Вы рекомендовали не связывать все бедствия с Дазаем. Но это всё началось после знакомства с ним. Ну, одно от другого не далеко, и вправду. Мори раздумывал о том, с чем должны быть связаны описываемые Чуей-куном симптомы и не смотрел на него. Перебирал в голове все болезни, которые встречались ему на практике у подростков. — Я всё ещё думаю, что все бедствия происходят именно из-за него, — прорычал тихо, но культурно Чуя, злобно хмурясь. — У меня и сейчас от него мурашки по коже. Затем ему пришлось немного расширить список, и вспомнить то, что случалось с людьми этого возраста по рассказам коллег. — Иногда мне приходит в голову мысль, что он мог бы меня отравить. До его появления у меня ничего подобного не было. Не поймите не правильно, я не трясусь от страха за свою жизнь, — покачал агрессивно головой, отметая эти идеи напрочь. — Но… я ещё столько могу сделать, я не хочу, чтобы этот Дазай мне помешал. Потом перебрать в голове возможные варианты того, что могло бы не встретиться никому из его коллег и ему тоже. — Конечно же я думал и рассматривал варианты того, что в этом не может быть замешан Дазай. Спрашивал у товарищей, было ли у них что-то такое, узнавал у сестры Коё, спрашивал у старика… — «Хироцу-сана», Чуя-кун. — Да, прошу прощения. Спрашивал у Хироцу-сана, — ему было так дико это говорить, но он сейчас весь подобрался, выпрямился и докладывал о результатах своего небольшого расследования, — но они либо говорили, что я слишком нагружаю себя на тренировках, либо предполагали какие-то странные вещи, которые мне запомнить было тяжело. Моё тело отлично переносит ту нагрузку, которую я себе выбрал, Мори-сан, поэтому я подумал, что они все ошибаются. И снова я думаю, что во всём виноват Дазай… — Чуя-кун, я всё ещё жду твоего достоверного отчёта о том, как протекают твои тренировки и как ты себя чувствуешь после них, — мужчина ненадолго отложил свои думы и со всей ясностью и отеческой строгостью посмотрел в возмущённо-пристыженные глаза подростка. — У меня есть все основания полагать, что ты немного приукрашиваешь. — Я выполняю всё, что мне сказано! — он был оскорблён. — Нет, Чуя-кун, ты выполняешь не всё, что тебе сказано, а гораздо больше. В иной ситуации это было бы похвальное качество, за которое можно получить премию, — о как глазки загорелись, будет стараться ещё больше, неугомонный, — но я устал тебе повторять: ты подрастающий организм, которому чрезмерные нагрузки строго противопоказаны. Я не одобряю твоё рвение и жду достоверного доклада о том, как всё протекает на самом деле. Чуя выглядел оскорблённым и обиженным в высшей степени. Но этот паршивец стоит Дазай-куна своим упрямством и непокорностью. Он не оставит свои усердные тренировки. Обязательно придумает что-нибудь. Снизойдёт до того, чтобы попросить напарника о помощи, но не перестанет усердно трудиться. Вот тебе и обратная сторона верности, усердия и чести. Самого же себя в гроб загонит, чтобы доказать свою пользу организации и помочь её процветанию. Ужасная целеустремлённость. — Продолжай, Чуя-кун, — спокойно попросил мужчина и вернулся к бесконечному и до сих пор не до конца изученному списку человеческих недугов. Чуя недолго помолчал, чтобы успокоить своё негодование, и продолжил: — Ничьи советы не помогли, и я снова вернулся к тому, что виноват Дазай. Я убеждён, что это происходит из-за него, но не знаю, как он делает это. Каждый раз, когда он появляется, со мной происходит что-то непонятное. Меня это очень раздражает, и я не могу сосредоточиться. Мори-сан с нарастающим беспокойством подошёл к списку всех известных ему болезней, которые могут происходить с людьми всех возрастов. Дело доходит до срочной госпитализации. — Даже его голос меня доводит до бешенства. У меня из-за него руки трясутся, и я начинаю иногда задыхаться. И постоянно ощущение, что у меня несварение, хотя я отлично питаюсь, потому что иначе у меня не будет сил. Я думал, что это моё раздражение, но это происходит даже когда я спокоен. С каждым разом это всё страннее и страннее, это похоже на бешенство, но разве от бешенства бывает несварение? Жар, пульс колеблется в пределах от ста тридцати и ста сорока, я проверял! Даже когда прошло много времени с тренировки, и я стоял на месте. Мне даже убить его хочется меньше! Мори-сан, я уверен, он отравил меня! Состояние Чуи можно было охарактеризовать паническим. Он был очень обеспокоен происходящим, ему требовалось немедленно разобраться в этом, он был ужасно дезориентирован и понятия не имел, что с этим делать. Неужели он болен? Это какой-то побочный эффект?! Это смерть? Предсмертная агония?! Во всём виноват Дазай! И тут Мори-сан застыл. Ему потребовалось много времени ошарашенного созерцания неопределённой точки позади доведённого до отчаяния подростка, который душу уже готов продать, чтобы этому всё нашлось нормальное объяснение, и, желательно, со скорейшим решением. Какой диагноз можно поставить молодым людям, только вступающим в ту жизнь, когда ты уже чувствуешь, что готов к самостоятельности, готов ко взрослой жизни, когда внутри тебя кипят гормоны, и ты переполнен силами свершить что-то невероятное? Когда ты настолько уязвим для всего того, что происходит в мире, что любая мелочь может довести тебя до крайности? А почему? А потому что чувства чрезмерно сильные, и с ними очень трудно справится небольшим людям. Особенно таким чувствительным, как Чуя-кун. Какой же самый очевидный диагноз можно поставить подростку? Мори-сан улыбнулся уголками губ. Чуя готов сойти с ума. — Скажи, Чуя-кун, а твоё «несварение» — оно сопровождается ощущением лёгкости? Юноша уставился на него большими глазами, и буря, кажется, улеглась. — Да. Но я эспер, и моя способность — управлять гравитацией. Я такое чувствую, когда в свободном полёте лечу вниз, без использования способности. Это… моё развлечение. И я думал, что ощущение лёгкости, нежное, как крылья бабочки, — это из-за моих полётов. А вот и любимое Мори-саном творческое начало. Мужчина заулыбался шире, теплее. Чуя чувствовал себя странно. — Они — немногое из того, что меня радует, и Дазай не может быть к этому причастен, — буркнул он, будто ставил точку. — Дазай-кун совсем-совсем тебя не радует, Чуя-кун? Он не делает ничего такого, что заставляло тебя улыбаться? Чуя почувствовал себя ещё страннее. Голубые глаза грозили вылезти из орбит, и вряд ли бы даже высококвалифицированный военный врач имел представление о том, что с этим делать. Юноша был в смятении. Мори-сан выглядел расслабленным и таким непривычно добрым, и это должно настораживать, но нет. И это ещё больше вводило его в откровенный тупик. Босс имел невероятное качество своим присутствием заставлять человека в одно время чувствовать себя в ловушке Дьявола, а в другое — в Райском Саду, где все тебе друзья и все желают тебе добра. Ужасный контраст. Такому человеку было опасно говорить что-то личное, но… Чуя доверял Боссу. — Только если это останется тайной, Босс. — Это останется нашей врачебной тайной. Конечно же его мальчики знают, что это такое. Это придало Чуе-куну уверенности. — Когда он не ведёт себя, как… как идиот, который всё знает, он выглядит более похожим на нормального человека. Он замолчал ненадолго, и с каждой секундой молчания его щёки наливались насыщенным румянцем. Та самая «температура». — И… мне постоянно хочется улыбаться. — Когда он рядом, верно? Чуя потупил взгляд и ничего не ответил. Но Мори-сан всё понял. — Ты знаешь, что с тобой, Чуя-кун? — Не совсем, — удивительно, но он даже не врал. — Но надеюсь, что это лечится. — К сожалению для миллионов умов, это не поддаётся никакому лечению, — вздохнул Мори-сан. — Любовь никак нельзя вылечить, Чуя-кун. И сейчас подросток находился в промежуточном состоянии, когда хочется залить пол под собой рвотой от банальности, слащавости и просто гадости этого высказывания, сказанного, пусть и глубоко уважаемым, но взрослым, и когда хочется обречённо постучаться головой об стену, потому что серьёзно? Почему так? Зачем? За какие грехи ему выпало это испытание? Почему этот Дазай? Почему? И где-то глубоко внутри Чуя запихивал в себя чувство абсолютной лёгкости и нежности. — Я ответил на твои вопросы? — Да, Мори-сан, — кисло ответил он, прискорбно пялясь в пол. Какой кошмар. Сестра Коё была права. — А… Вы бы ничего не могли посоветовать? — Могу дать тебе книгу с полезными рекомендациями для подростков, которые проходят сложную стадию переходного возраста и полового созревания. — Она поможет? — Да. Так или иначе, она поможет тебе разобраться в том, что с тобой происходит, — Мори-сан встал и подошёл к деревянному шкафу со стеклянными дверцами, где хранил свои медицинские пособия. Чуя почувствовал небольшое облегчение. Наверное, он сможет хоть как-то разобраться в происходящем и не отвлекаться от работы и тренировок. И по-нормальному относится к Дазаю. Не так, будто он милый щенок, которого в одно время он очень хочет тискать и гладить, а в другое прибить вырванной с мясом дверью. Итак эта глупая скумбрия биполярником обзывает. — Держи, — перед его глазами оказалась небольшая книга страниц на сто с твёрдой тёмной обложкой. От неё пахло приятной свежей сыростью, какой пахнут старые книги как минимум прошлого столетия. — Спасибо, Мори-сан, — он взял её в руки, потрогал, осмотрел и открыл. — Если у тебя будут какие-нибудь вопросы по поводу содержания… — Чуя пролистнул пару страниц, отмечая большое количество текста мелким шрифтом, некоторые заметки бледным карандашом, рисунки… — или если она не даст ответы, то запиши их и озвучь на следующем приёме… Лицо Чуи залилось такой густой краской, что цвет натурального томатного сока просто бы взорвался от зависти. Мори-сан всерьёз забеспокоился о его здоровье. — А-а… А-ага… — он с глазами, полными ужаса, смотрел на страницу с текстом и рисунками, соответствующим теме «половое созревание». Кажется, сейчас он в полной мере осознал, что это за зверь такой. Захлопнул книгу и зажмурил глаза, всё ещё оставаясь безумно красным. — О, это тоже придёт со временем. Чуя готов упасть без сознания. Слишком много потрясений за один приём. — С-спасибо, Босс. Вы очень помогли мне, — он вскочил на ноги и поклонился, придерживая у груди шляпу. — С Вашего позволения, я пойду. — Конечно. Не забудь про доклад. Чуя с готовностью кивнул и прошёл к двери. Надо же, так сильно задумался, что даже не возмутился этому обстоятельству. Чувствуется, он не скоро ещё сможет добиться от этого неугомонного подростка требуемого внимания к своему здоровью и к рекомендациям, на секундочку, врача. К которому он сейчас пришёл, чтобы спросить врачебного совета. Кстати, говоря о медицине… — Чуя-кун, когда ты перечислял мне симптомы твоей болезни, ты называл очень нетипичные для своего возраста слова. Где ты их услышал? — остановил его у двери Мори-сан. Ему было любопытно. — Э… Старик подсказал. Вернее, я хотел сказать, «Хироцу-сан», Босс.***
— Ода-сан, Сакуноске-сан, Ода-доно, Ода-кун, Сакуноске-кун… Ода Сакуноске, Сакуноске Ода… Ода-сан, Ода Сакуноске-сан. Ода Сакуноске, Ода Сакуноске, Ода Сакуноске, Ода Сакуноске, Ода Сакуноске… Дазай осиротевшим щенком прицепился к ни в чём неповинному рядовому с тёмно-рыжими волосами и терзал его невозмутимые уши всевозможными вариантами обращений. «Сакуноске-кун» звучит слишком фамильярно, Дазай же мальчик воспитанный, так говорить не будет. А Ода-доно слишком уважительно, тоже не пойдёт. — Сакуноске-сан? Ода-сан? Сакуноске Ода-сан? Ода Сакуноске-сан? Ода-сан, Ода Сакуноске, Одаса… Ода Сакуноске. Одаса… Одасаку! — Меня так ещё не звали, — меланхолично произнёс мужчина, рассеяно оглядываясь по сторонам и без каких-либо намерений гуляя вдоль дороги. — Ну вот, теперь будут звать! Я нарекаю тебя Одасаку, Ода Сакуноске! — торжественно объявил подросток, горделиво поднимая подбородок и выглядя так, словно император лично ему поручил дать название столице страны Восходящего Солнца. Но, сказать по секрету, едва ли это предложение заинтересовало бы его сильнее, чем желание придумать интересное обращение к такому незаурядно простому человеку. — Хорошо, Дазай-доно, — смирился и не спорил. Дазай недовольно прищурил глаз и надул щёки. Безумно расстраивало в новоявленном знакомом это беспрекословное соблюдение субординации. А ведь как забавно было, когда этот мужчина в их первую встречу подошёл к нему с глазами по пять йен и спросил, всё ли с ним в порядке, посоветовал возвращаться домой, ведь «тут небезопасно, на территории Портовой Мафии», и даже проводил до дороги, поближе к людям и свидетелям, поддерживая непринуждённую беседу и называя подростка просто «Дазаем». Надо было видеть его лицо, когда истинное положение вещей раскрылось, и тот самый подросток, с которым он так фамильярно обращался, оказался не последним человеком в Портовой Мафии, стоящим настолько высоко, что даже командир их отряда ему не вассал. Дазай пожалел, что этот один из самых забавных случаев его жизни не был запечатлён на камеру. — Ну, Одасаку, что расскажешь? — Боюсь, мне нечего рассказать, Дазай-доно. Уверен, в Вашей жизни есть место чему-то более интересному. — Ты слишком самокритичен. — Отнюдь, я всего лишь предупреждаю Вашу скуку. Дазай закатил глаза. Какой непробиваемый! Какой интересный! Другие на его месте уже давно бы рассказали всякую белиберду, лишь бы на начальство впечатление произвести и услужить самым прескверным образом. — Да брось, есть же что-то интересное. Семья? — Я холост. — Хобби? — Бездарен. — Друзья? — Неинтересен.Чушь собачья!
— Планы? Вот тут Ода Сакуноске замялся. Ровный взгляд, устремлённый вперёд, потупился, и пропорционально тому, как мужчина впадал в задумчивость, в юном чертёнке возрастало ликование. Ха, докопался! — Пожалуй, у меня есть планы, — обронил только он и погрузился в такую глубокую задумчивость, что даже вечный вредный клещ Дазай Осаму не смог бы прицепиться к нему так, чтобы вытащить. Впрочем, у него есть достаточное количество такта, чтобы не докапываться до чего-то настолько личного. Попозже расскажет. — А у меня большие планы на ближайший месяц! — объявил Дазай и с хитринкой посмотрел в участливые глаза своего компаньона. С той хитринкой, которая таит в себе опасную ловушку, коварную мышеловку с вкусным ароматным сыром, от которого отказался бы только умный или не любитель сыра. — Да вот только они могут расстроиться, — прискорбно вздохнул он, стараясь вызвать чуть больший интерес. Но Одасаку смотрел всё также. Не больше, не меньше, и не говорил ничего. — Есть один очень глупый человек. Он моего возраста, но мозгов столько, сколько и роста: совсем немного. Приходится всё-всё объяснять ему, разжёвывать и на блюдечке подносить, а он всё не поймёт и не поймёт. — Тяжело Вам приходится, — сказал мужчина озадаченно.Ну хоть кто-то меня понимает!
— Ах, ты не представляешь, как! — актёрского трагизма из него можно литрами выжимать. — Дело доходит до самых обыкновенных вещей, понятных даже дураку! А этот человек вышел на новый уровень и не понимает даже этого. И я не знаю, как мне быть. — Я могу предположить, что нужно объяснить другими способами. — Как я только не ухитрялся, Одасаку! Но всё без толку. Он не понимает, что влюбился в меня! Одасаку соображал недолго. — Я должен извиниться, но я лично не заинтересован в общении с мужчинами такого рода. Дазая даже не успело затопить глубочайшее разочарование его последних лет, как Ода с неясной долей вины выдал следующее: — Боюсь, я не смогу поддержать разговор. У меня нет в этом никакого опыта. Юноше пришлось соображать дольше, прежде чем он не обронил: — Но что-то сказать же есть? — Вы разрешаете? — А стал бы я спрашивать, если бы мне не было интересно узнать? — он хмыкнул и пожал плечами. Вдохнул свежий воздух, осмотрелся по сторонам, полюбовался неоновыми огнями, едва не оглох от того шума, который, оказывается, был на улице. На самом деле, ему было откровенно плевать на мнение окружающих, и это не напускная бравада бунтующего подростка. Окружающие его люди — поверхностные алчные идиоты, которые мыслят доисторическими понятиями и боятся выбиться из стада. Такие ничего интересного и занимательного не скажут, покажут тебе вызубренный шаблон и останутся довольными и уверенными в своей правоте. Таких и слушать нечего. Ода не разочаровывал с самой первой встречи, поражал своей уникальной простотой и занимательностью. И было правда интересно узнать, что может быть в его голове? — Это твой напарник? Пришла очередь Осаму удивляться. Но он не позволил себе долго быть застигнутым врасплох, поэтому кивнул и деланно равнодушно уставился вперёд. Сердце застучало быстрее. — Я думаю, вы хорошо смотритесь вместе. Будет замечательно, когда у вас всё получится. Дазай встал как вкопанный на одном месте. Единственный открытый глаз смотрел неверяще в широкую спину, облачённую в бежевый плащ, спокойно и невозмутимо продолжавшую идти вперёд. Ода легко сливается с толпой, его было бы трудно заметить, но сейчас он выделялся буквально среди миллионов. Вместе… хорошо?.. Когда?.. Всё получится? Всё внутри обволокло нежным теплом, когда ему вдруг представилось нечто подобное. Удивительно, но он не думал настолько далеко, чтобы стать с Чуей полноценной парой, но то, что сопутствовало этому, заставляло его губы дрожать в тёплой непривычной улыбке. — Дазай?.. Он поднял голову, и в глазах Одасаку читалось непонимание и беспокойство. — Дазай-доно? Дазай широко улыбнулся. — Я тоже так думаю, Одасаку!***
Прошло не так много дней…
Чуя крутит в руках сигарету. Старик и Мори-сан советовали ему не начинать в таком юном возрасте, настоятельно рекомендовали, однако… ясное дело, не могли ему запретить. Он понимал, что ему ничего не помешает дать начало своей пагубной привычке. Если он сейчас начнёт, это даже никто не заметит… Обречённый вздох срывается с его губ, когда он облокачивается о стеклянную стену Штаба и возводит глаза к пепельному светлому небу. Обрушился ливень. Вокруг — ни души. Его никто не хватится, его работа закончилась. Парень достаёт дешёвую зажигалку, и смотрит на свои руки. Хочет ли он этого? Нет. Хреново ему? О, чертовски. Курение помогает справится со стрессом. Не только оно, но… ему пока нужно оставаться в трезвом уме. А на разного рода веселье нет настроения. К чёрту. Ему это пока не нужно. Мало ли в его жизни ещё дерьма приключится, а он уже сейчас будет вонять никотином. Лучше приберечь для особо безнадёжного случая. И всё же… в освободившихся ладонях он прячет своё лицо, зарывается пальцами в волосы и стонет, поднимая голову к небу. — Что я делаю не так? Ни у кого вокруг не было для него ответа. Единственным звуком были бешеные стуки падающих с неба капель, наваливающихся одна на другую секунда за секундой, и сильный ветер, треплющий листья деревьев. Мчащиеся машины, которые с громким всплеском рассекают большие лужи на дороге. Открывающиеся раздвижные двери. Чуя встаёт в непринуждённую позу, прячет в куртке руки и опускает голову. Он всего лишь очередная жертва внепланового ливня. Парень не слышит удаляющихся шагов вниз по лестнице. Неизвестный вышел из здания под самый шквал и встал. — Какой сильный дождь. Дазай? У него нет при себе зонта, он стоит и протягивает вперёд руку, глядя вверх. Чёрт, не пройдёт и пяти минут, как он будет до нитки мокрый. Потопает к себе в берлогу, свалится с температурой и насморком, и хрен кто узнает об этом до, в лучшем случае, завтрашнего дня. Этот страдалец терпеть не мог, когда его жалели. На памяти Чуи Осаму дважды простужался и дважды умалчивал об этом. Сидел один, давился кашлем, задыхался от насморка, изнемогал от жара и молчал. Идиот. — Возвращайся обратно, — рявкнул Чуя, выглядывая из-под полей шляпы. — Не хочу, — ответил с промедлением Дазай, расслабляя руку. Ну конечно. Как он мог подумать, что всезнающий Дазай Осаму вдруг возьмёт и послушается его? Чуя спорить не стал. Скрестил руки и промолчал. Ему снизошло внезапно озарение: если он будет говорить меньше с этим упрямым ослом, то в конце концов Дазаю просто наскучит стоять тут бесцельно и он пойдёт прочь. Вопрос только: куда?Главное чтоб не топиться.
— Сделай это. — Что? — Сделай это, — повторил Осаму, серьёзно глядя на него. Чуя стоял в абсолютном непонимании. — Тебе нужно как-то справиться с тем, что ты чувствуешь. — Ты прям эксперт по чувствам, Дазай. Ты думаешь, если я сейчас закурю, это мне поможет? — Попытаться стоит. — Нет. Я не собираюсь. — Почему? — Не хочу. Осаму раздражённо фыркнул и вернулся к Чуе, туда, где было сухо и дождь их не настигал. Встал напротив него у стенки и, кажется, пытался послать ему какое-то сообщение космической важности телепатическим путём. Именно что пытался, потому что Чуя никакого сообщения не получал и, выходит, знатно тупил и бездействовал. Иначе этот прожигающий взгляд истолковать не получалось. — Что? — Это не твоя вина. — Ох, чёрт! — он снова спрятал лицо в ладони и нагнулся, потому что серьёзно?! — Ты меня сейчас утешать собрался?! — Возможно. — Даже не думай, Дазай. — Ты бы себя видел. Ты выглядишь отвратительно. — Ещё бы я не выглядел отвратительно, мои люди погибли! — Это ещё неизвестно. — Они пропали в зоне активности одарённых! — У них была одна задача: узнать, в чём дело. То, что от них нет вестей… — Грёбанных три дня в грёбанном одном городе! Не смей утешать меня! — Чуя вышагивал перед Дазаем взад и вперёд, резко жестикулируя. — Если бы я пораскинул мозгами чуть лучше, я бы сам отправился туда, а не стал посылать неодарённых шестёрок! Я — конченный идиот, и это моя ошибка! Он вновь прислонился к противоположной от Дазая стенке и обессиленно опустил корпус, облокачиваясь руками о колени. — Ошибка, на которой я должен учиться. Я больше так не поступлю. И буду дважды думать, прежде чем доверять что-либо шестёркам. — Ты не прав, — серьёзно заявил напарник. — Ты будешь дважды думать, кому доверять что-либо. Они были непрофессиональными третьесортными разведчиками. — Но это!.. — Знаешь, даже будучи третьесортными, люди умудряются стать профессионалами. Той силой, которую нужно применить в неблагодарной работе. Помнишь ты говорил, что нужно ужесточить принятие в ряды? — Чуя потупил взгляд, чтобы вспомнить тот день и разговор дословно, и кивнул. — Ты был прав тогда. И сейчас у тебя есть возможность убедиться в этом ещё больше. На своей шкуре лучше всё познаётся, слизняк. Чуя не мог сказать, что Дазай был неправ. С этой стороны… всё из его уст звучало здраво и правильно? Думая об этом и осторожно соглашаясь со всем этим, он чувствовал смутное облегчение: это решение не было напрасным. Это мог быть ещё один аргумент в пользу его собственных слов и слов старика, который можно поднять на собрании. Накахара потрясённо вздохнул и откинул назад голову. Это… облегчает. Но всё же… Это так или иначе провал. — Если ты сделаешь это, я тебя не осужу, — говорит Дазай, глядя в сторону улицы и наблюдая за нескончаемым ливнем. Это зрелище по-странному завораживает и даже успокаивает. Чуя выпускает смешок и безрадостно усмехается. — Мне плевать, осудят меня или нет. Я не хочу сейчас начинать это делать. — Курение снимает стресс. — А то я думал, отчего старик так много дымит рядом с нами. Осаму прыскает со смеху и встряхивает мокрыми лохмами, делая их ещё больше растрёпанными. Ну и кто тут псина? — Не поверишь, но Мори-сан тоже курит. — Да ну?! Врёшь! Он же врач! — А ты думаешь, врачи не курят? С такой нервной профессией спасаться только так. Или искать альтернативу. — Альтернативу?.. — Чуя крепко задумался, запрокидывая голову и глядя в тёмный потолок. — Алкоголь? — Секс. — Адреналин. — Наркотики. Неограниченный доступ к самым качественным и проверенным легальным наркотикам, — всплеснул руками Дазай. — Может мне стоило врачом стать? — О, нет, ты сделал великое одолжение миру, не став им, — они негромко рассмеялись, и Осаму даже не стал строить из себя обиженного. — И всё же я думаю, что это слишком. Босс и наркотики? — Мори-сан не так прост, Чуя, — лукаво посмотрел в настороженные и недоверчивые бирюзовые глаза Дазай. — Буду делать вид, что этого не слышал. — А зря. Дождь не прекращался. Он то ослабевал, даруя надежду на окончание своего царствования, то с новой силой обрушивался на город, заставляя кого-то отменять свои планы из-за отсутствия средств передвижения в нужную минуту и досадовать на такое неудобное стечение обстоятельств. Однако он прекрасен в своей непоколебимости. — Это… — Дазай посмотрел на Чую, который хотел высказать какую-то идею, но не находил слов. — Это довольно странно, что вещи, которые снимают стресс — такие… — Нелегальные? — Секс, алкоголь и табак легальны. — А, и вправду… провокационные? — Да, — согласился Накахара. — И как работающие, непьющие и некурящие люди справляются со всем этим? — Они не сталкиваются с тем, с чем приходится нам, — объясняет Осаму, рассматривая пол под ногами. Ему приходится говорить чуть громче, чтобы его было слышно через оглушающее представление дождя. — Кроме того, не многие выдерживают. Они избавляются от стресса в последний раз, перетягивая шею верёвкой или принимая слишком много таблеток. Чуя щурится и смотрит на него из-под тени шляпы более внимательно, чем обычно. Дазай выдерживает этот взгляд на себе и не двигается. — Впрочем, есть другие способы бороться со стрессом, — пожимает плечами и смотрит в сторону. Чёрт, не выдержал. Эти глаза его убивают. — И какие же? У него возникло некоторое чувство дежавю. Говорят, в подростковом возрасте оно возникает особенно часто. Вместе с разными штуками вроде давления и ускоренного биения сердца. И, вообще-то, из-за дождя должно быть прохладно. — Их много, — Дазай потягивается и разминает костяшки пальцев, сплетая их между собой и вызывая звонкое пощёлкивание. — Здоровый сон, медитация, еда, отказ от вредных привычек… — Да ладно? — Да, представляешь, — Осаму тоже усмехается этому, бросая на Чую весёлый взгляд. — Спорт, дыхательные упражнения, творческие занятия. Также разговоры по душам или объятия. Насчёт последнего делали разные исследования, — он снова усмехается, но уже немного иначе, — и сказали: «четыре объятия в день нужно для выживания, восемь — чтобы жить, а двенадцать — чтобы расти и развиваться». Но это глупость. Если бы это действительно было так… — юноша вздыхает, — то половина населения уже давно была бы мертва или несчастна. Ах, стоп, погоди?.. — он изобразил какую-то активную умственную деятельность, хватаясь за подбородок и слишком сильно щурясь. — Кажется, так и есть! Что думаешь, Чуя? Глупо же, правда? Чуя правда думал, но неизвестно о чём. Он уставился в пол нечитаемым взглядом и даже не обращал внимания на сильные порывы ветра в свою сторону, которые трепали его рыжие волосы и хлестали их кончиками по лицу. Он ушёл в глубокую задумчивость, и Осаму уже мысленно попрощался с ним на некоторое время, но тут неожиданно поймал на себе взгляд его глаз. Каких-то… — Чуя? …сомневающихся, озадаченных, но серьёзных. И решительных.«Мир сейчас пойдёшь спасать?»
Отчего-то в горле застрял ком. Не такой ком, наполненный горечью и печалью, а сбивающий дыхание и ритм сердца. Осаму проверил галстук на рубашке, но он не был затянут слишком сильно. Просто… интуиция заставила его заволноваться. Он едва мог объяснить причину этого, но то, как Чуя внимательно смотрел на него — было в этом что-то… неизвестное. И чертовски знакомое. Он двинулся к нему. Осаму охватила беспричинная паника. За ничтожные секунды, что Накахара безжалостно преодолевал расстояние между ними, он успел подумать о позорном побеге под оглушительным ливнем или внутри Штаба, о причинах, побудивших напарника подойти к нему (никаких!) и о не оставленном завещании или прощальной записке. Он открывал и закрывал рот как выброшенная не берег скумбрия. Чуя даже не остановился перед ним. До последнего глядя в карие глаза (это угроза?!), он приблизился совсем вплотную (сообщение?!), протянул руки (кабе-дон?!), положил их на поясницу (смертельный захват?!) и уткнулся ему в плечо (он умирает?!). И больше не двигался. Дазай тяжело сглотнул, замер трусливым грызуном в ужасе перед хищником и раскинул приподнятые руки над чужими руками. Что… что он делает? Что это? Он?.. Чуя напряжён. Несмотря на этот шаг, оставаться в таком положении для него было очень трудно. Ему казалось, что он держится голыми руками за хлипкую балку над бездонной пропастью и вот-вот сорвётся. Ему было… страшно. Немного. Хотя нет… Дождь создавал странную иллюзию отсутствия кого бы то ни было на целом свете. Это могло бы быть… удобным. Милым. Прекрасным обстоятельством. Если бы в этот момент не казалось также, что может случиться между двумя людьми абсолютно всё что угодно. От бессмысленной реплики до фатальной ошибки. И не было бы возможности сбежать или скрыть что-то. Прямо сейчас, в одной точке мира, под сильной и сокрушительной проказой (и не дара сейчас) Богов, обоим юношам казалось, что они абсолютно уязвимы и открыты друг перед другом. Один неверный шаг или движение… Впрочем, это… того не стоит. Чуя расслабляет руки, скользит ими по пиджаку, убирая, и отстраняется. Голову опускает и чувствует смутное торжество от того, что надел шляпу. Он может добежать до подземной парковки, где оставляет свой мотоцикл на случай таких непредвиденных природных сюрпризов, и… переждать там. Куртка должна его немного спасти… …да, та самая куртка, на плечи которой падают широкие ладони. Через которую Чуя прекрасно может ощущать тепло Осаму, обвившего его шею руками и прижавшегося также крепко, как совсем недавно на мотоцикле. Он делает это плавно и осторожно, и ощущается это как неясное волшебство. Только же сейчас были на расстоянии, а теперь… Чуя вздыхает облегчённо и возвращает свои руки. Кладёт на поясницу, лопатки, а потом обхватывает совсем и смелее утыкается в чужое плечо. Вдыхает шумно запах, Осаму наверняка слышит, и расслабляется. Рыжие волосы на щеке мягче, чем казались. Юноша не понимает своих переполняющих, искрящихся внутри чувств, и: — У тебя сердце бьётся. — У тебя тоже. Что ж… это многое объясняет. Наверное. И это определённо не то, что Осаму себе представлял. Однако…Он прячет горящее лицо и прижимается щекой к рыжим волосам, счастливо улыбаясь. Руки за спиной такие тёплые.
