Слепая жажда знаний

Нужно бежать. Это первая мысль, которую словно бы кричат мне, предупреждая, светло-голубые глаза из-за круглых окуляров. Так громко, что ни одному человеку выдержать невозможно; но я вынужден, чтобы доказать докторам свою вменяемость, чтобы не видеть больше этих стен и белых халатов. — Как вы себя чувствуете? — спрашивает доктор Фишер, снимая и протирая свои очки, и я пытаюсь ответить, но лишь беспомощно раскрываю рот, а крик становится громче… …Сильнее… Вскакиваю на мокрых простынях, хрипло вдыхая. За окном сияет луна — и я вспоминаю… Слишком много времени прошло впустую. И теперь у меня осталась лишь одна ночь, чтобы сохранить свою человеческую природу. Голова кружится, и сделать шаг, придерживаясь о стену — настоящее испытание. На окне решетки, дверь заперта снаружи. Бесшумно, как могу, припадаю к двери, и прислушиваюсь: тихо. И внезапно резкий звук едва не сбивает меня с ног. Словно какое-то хлюпающее постукивание, сопровождающееся ритмичным шипением, будто кто-то… дышит. Это сестра, что поставили за дверь охранять меня. Как и чудовища, которые управляют этой клиникой, я слышу ее дыхание и биение сердца. Мое время на исходе. Забегая вперед, тогда я еще не знал истинных мотивов доктора Фишера и его ассистентов; но теперь моя история была бы без этого неполной, поэтому я позволю себе небольшое отступление и расскажу, что в это же время происходило в его кабинете. Вот я, в своей палате, дрожащий, ослабший, в бреду и отчаянии пытаюсь найти выход. А вот, на верхнем этаже, — два чудовища, скрытых от моих глаз, слышат и ощущают каждое мое движение. Знал ли я тогда, насколько бессмысленны мои попытки укрыться от их взгляда и слуха, или нет, — мои действия от этого не зависели и были предрешены. — Ты не собираешься его останавливать? — спрашивает Чарльз Морган, вампир, благодаря которому мои человеческие дни сочтены. — Он скоро завершит свое превращение. Нет смысла. Доктор Фишер сидит за столом, перебирая свои многочисленные записи в свете луны, бледный и обманчиво-хрупкий, светлые волосы, никак не уложенные, обрамляют его узкое лицо. Морган стоит посреди кабинета, похожий на изящную фарфоровую статуэтку, и слушает внимательно каждый шорох, словно паук в центре своей паутины. Вампиры похожи между собой, и, поняв это единожды, ты больше не спутаешь ни одного из них с человеком, а очарование от их неживой красоты обернется отвращением. — Если он сбежит — твоя взяла, — вдруг снова говорит доктор Фишер. — Ты ведь этого хочешь. — Я уже говорил, что риски… — Не в рисках дело. — Фишер не поднимает головы от бумаг. — Точнее, не только в них. — Не только в них? В чем же еще, Кристина? — Кому, как не тебе, это знать. И не произноси больше это имя. Зваться им для меня — непозволительная роскошь. — Что ж, если ты считаешь, что одной лишь вероятности сровнять это место, а, возможно, и город, с землей, для меня недостаточно, я спрошу тебя, Кристофер, — и Чарльз улыбается, обнажая длинные острые зубы, — как же ты собираешься контролировать его, когда превращение завершится? Фишер смеется, не разжимая губ. — Я не собираюсь. Этим займутся сестры. Его стремление оставаться человеком — единственное, что дает нам шанс. И в тот же самый момент в моей палате дверь слетает с петель. Забывшийся в испуге и отчаянии, я ударил по ней, не подумав, что уже близок к тому, чтобы стать чудовищем. Свободен?.. Пусть мне и отвратительно об этом думать, но силы, которые я получил от Моргана и от гнусных экспериментов Фишера, могут послужить благой цели. Двигаясь со скоростью, немыслимой для меня ранее, я могу выбраться за пределы влияния Чарльза Моргана раньше, чем он или Фишер успеют меня схватить, и тогда вновь стану обычным человеком. Вероятно, я приму свою смерть, как и было суждено. Как человеку. Но если и выживу, то больше никогда не подберусь и на милю к этому проклятому городу и этой больнице. Передо мной стоит сестра. Бледная и испуганная, ее сердце стучит оглушающе громко. Обычная хрупкая девушка. Почему же ее, вооруженную лишь своими слезами, поставили охранять меня? Неужели Фишер настолько глуп, что считает меня все еще слабым и беспомощным? Внезапно она вытягивает руку и шепчет: — Чудовище… Чудовище… Я замираю. Я должен бежать, но гнусный, мерзкий голос внутри твердит все громче: я слаб. Мне нужны силы. Призывает сделать шаг к девушке, парализованной от страха, шепчет в унисон биению ее сердца… Вот почему Фишер оставил человека у моей двери. Он думал задержать меня; и поэтому я должен развернуться прямо сейчас и бежать так быстро, как могу. Не оглядываясь, не думая. Только я уже слышу заранее: развернувшись, я увижу дюжину этих сестер. Обычных, хрупких девушек. Я смотрю в глаза той, что стояла у моей двери. Она улыбается. — Ну вот, а ты боялся, — говорит доктор Фишер. — Как выяснилось, он сам боится себя не меньше. — Я не боялся, — отвечает Морган. — Когда он завершит превращение, меня здесь уже не будет, и ты это знаешь. Фишер смеется. Потом поднимает глаза и выпрямляется. — Ты не бросишь его. Морган недоуменно изгибает бровь, но Фишер продолжает, не давая ему ответить: — А теперь спустись и проконтролируй. Нам невыгодны потери. Я проиграл. Проиграл себе, проиграл Моргану. Неспособный пошевелиться в борьбе с самим собой, я чувствую его присутствие прямо за спиной. Его дух заглушает биение дюжины человеческих сердец, и я понимаю: если не сейчас, то никогда. Резко разворачиваюсь и прыгаю вперед, словно хищник, чья жертва — невысокая и хрупкая, замершая, словно истукан, неживая фигура. И бьюсь о пол. Моя цель теперь стоит позади, на том же самом месте. И я бросаюсь снова. Морган никак не реагирует — и лишь в тот момент, когда мои руки почти касаются его шеи, неуловимо оказывается в воздухе на долю мгновения. И я снова падаю на пол. Поднимаясь, я замечаю, что сестер больше нет вокруг. Только мы с Морганом. И я чувствую на губах улыбку: так даже лучше. Нападаю снова. И в этот раз я не падаю беспомощно, а болтаюсь в воздухе, пойманный… За ухо?.. Морган держит меня за ухо, словно непослушного мальчишку, пойманного за очередной шалостью. — Хватит, хватит. Поиграли — и довольно, — говорит он. Неужели ты думал, что сможешь одолеть меня? Он отпускает меня, и я, в замешательстве, не пытаюсь убежать или напасть снова. Теперь к тому же понятно: это бессмысленно. Морган улыбается, даже не пытаясь скрыть клыки. Чуть раскосые зеленые глаза довольно щурятся, словно у кошки, только что поймавшей мышь. — Я помогу тебе сбежать, — говорит он. Я отступаю на шаг, качая головой. — Неужели ты думаешь, что сможешь обмануть меня? — Обмануть? Нет. Я предельно честен. И сейчас объясню все с самого начала. Видишь ли, я еще не знал, на что иду, когда спасал жизнь умирающему от голода и холода человеку… — Ты это называешь — спасти жизнь?! — восклицаю я. — Называй, как хочешь. Теперь, если ты снова станешь человеком, ты выживешь. А если станешь вампиром — возможно, не выживет никто из нас. Ни вампиры, ни люди. Особенно люди. Мне выгодно помочь тебе. Фишеру тоже, но он… Он сказал, что не будет препятствовать твоему побегу, но я-то знаю, что это ложь. Он сделает все, чтобы хотя бы посмотреть, во что ты превратишься. И я знаю, что кроме него, никто не горит таким желанием. Спросишь, откуда мы знаем? Такое уже было раньше. Вампиры, которые превращались семь дней вместо шести и находились в сознании все это время, теряли рассудок и становились слишком сильными и неконтролируемыми существами. Они сеяли разрушения и смерть всюду, где появлялись. И ты можешь стать одним из них, Алекс. Если я не помогу тебе сбежать от Фишера. — Разве он не слышит все, что мы говорим? — спрашиваю я. — Слышит? — эхом повторяет Чарльз. — Как же? Мы ведь уже далеко. И я вижу: мы больше не в клинике. Над нами звездное небо — такое яркое, каким я еще никогда его не видел, и, вероятно, каким никогда его не увидит ни один человек. Звезды рассыпаны, словно алмазный песок, не оставляя участков черного неба, а посреди всего этого сияет луна — ярко, подобно солнцу, но не обжигая глаз. Ее свет отражается и преломляется мириадами снежинок под нашими ногами и на деревьях. Мы вдали не только от клиники — мы вдали от города. — Обычно провалы в памяти появляются раньше, — говорит Морган позади, и я оборачиваюсь. — Ты ведь не помнишь, как мы здесь оказались. Нужно торопиться. Он выступает вперед и смотрит на меня. — Я знаю, как это красиво, — говорит он. — Тебе повезло. Ты скоро станешь человеком, который однажды увидел ночь глазами вампира. И он хватает меня за руку, а затем срывается с места. — Следуй за мной! — Если бы тебя не было рядом, я бы уже был человеком. Почему ты еще здесь? — спрашиваю я. Морган движется быстро, и явно не волнуется, что я перестану поспевать: тогда он просто потащит меня за руку, как мешок. — Не все так просто. Как только ты перестанешь представлять для Фишера научную ценность, он убьет тебя, чтобы ты никому не рассказал тайну Уиндвудской клиники. — Пусть! Зато я умру, как человек, как и должен был. Морган оборачивается на бегу, и в его зеленых кошачьих глазах проскакивает что-то, похожее на печаль. — Я спасал тебе жизнь, — говорит он, глядя на меня и каким-то чудом все равно уворачиваясь от деревьев, — а теперь спасаю твою человечность не для того, чтобы все оказалось впустую. Я знаю несколько мест, где Фишер не найдет тебя. Ты прождешь до рассвета и сможешь жить свою короткую человеческую жизнь, если так этого хочешь. Но для этого тебе надо сейчас довериться мне. Он отворачивается и снова смотрит вперед. — И не забудь про внутренний карман своего пальто. Ах, да. Ты забыл. Осторожнее, то, что я тебе дал, может навредить тебе самому не меньше. Я, будто бы впервые, смотрю на себя. Когда я успел переодеться? Это тоже выпало из моей памяти, или это сделал Морган? Свободной рукой я нащупываю в кармане что-то цилиндрическое. — Осторожнее, — снова говорит Морган. — Это яд. Для человека он будет лишь слегка едким, но вампира способен убить или покалечить навсегда. — Ты дал мне оружие против вампиров, зная, что я тебя ненавижу? — А ты меня ненавидишь? Морган смеется и продолжает: — Ты сам знаешь, что со мной тебе не тягаться. Но если Фишер найдет нас, ты можешь воспользоваться неожиданностью. А что же в это время делает Фишер? Обнаружил ли он пропажу — или она, как теперь стало известно, — что же ожидает ее коллегу Моргана и меня, было ли это частью ее плана? Фишер впервые поднимается из-за стола. Она высокая, и неудивительно, что окружающие так легко принимают ее за мужчину. Женственности в ней осталось столько же, сколько и человечности. Она подходит к окну, снимает очки и смотрит вдаль, на простирающийся до горизонта лес. Клиника находится в отдалении от города — чтобы ужасающие крики пациентов не мешали жителям спать по ночам. Глаза вампира способны увидеть переливы отражений звезд в каждой снежинке, но доктор Фишер давно привыкла к этой картине. И ее внимание захватывает совершенно другое. Две фигуры, движущиеся среди деревьев с нечеловеческой скоростью. Фишер улыбается. — Спасибо, Чарльз, — говорит она. — Спасибо. А после открывает окно и прыгает вниз. — Что ж, скоро ты вернешься к своей человеческой жизни, — говорит Морган, уворачиваясь от деревьев. — Может быть, станешь охотником на вампиров и снова придешь сюда за кем-нибудь из нас. Могу я спросить: вспомнишь ли в своей человеческой жизни хоть что-то хорошее обо мне? — Хорошее?.. — переспрашиваю я. — Что хорошее я могу помнить о ком-то вроде тебя? — Я спас тебе жизнь! Хорошо, я спасаю тебе жизнь. Потому что ты этого хочешь. Я рискую ради этого собственной шкурой, потому что если Фишер найдет нас, а это очень вероятно, это значит… Морган обрывает предложение, не закончив. И спустя какое-то время я наконец спрашиваю то, что волновало меня с самого начала этой злосчастной ночи, когда сон и явь наконец разделились в моем разуме. — Почему ты решил сделать меня подобным себе? Это… какой-то эксперимент Фишера? Вы делаете это со всеми пациентами? — Ты умирал. — Я и не жив сейчас! — Хорошо. Ты сам попросил об этом. Ты сказал, что если у нас есть хоть какой-то… самый странный, даже противоестественный способ сохранить тебе жизнь — ты согласен на него. Потому что не хотел умирать. — Не может быть! Я бредил. — Ты бредил после. Тогда ты был в здравом рассудке. — Не может быть… — все повторяю я. — Ты лжешь! — У тебя нет причин так не думать. Но спроси себя, зачем я сейчас пытаюсь спасти тебя от смерти. Если бы меня волновало лишь то, во что ты можешь превратиться — я бы просто убил тебя. Морган замолкает, и я пытаюсь осмыслить сказанное. Почему он ведет себя так, будто ему не все равно? Это не может быть к добру. Это не может быть правдой. А Морган снова продолжает: — Многое из того, что произошло на последней неделе, исчезло из твоих воспоминаний. Если бы ты выбрал завершить превращение, твоя память бы вернулась. Ты выбрал снова стать человеком — и она не вернется к тебе больше никогда. Мне печально это осознавать. Все, что мы пережили вместе, все, что ты узнал… Не удивлюсь, если ты даже не вспомнишь цель своего визита в Уиндвуд. — Я помню! — возражаю я, пытаясь найти хоть какие-то доводы против остальных слов Моргана. — Мать несчастного Ларри Картера… Я не могу спорить с тем, что в чем-то Морган прав: на всех моих воспоминаниях словно туман. Я с усилием вспоминаю белокурого юношу с неподходящей возрасту печальной улыбкой, принятого нашей семьей на воспитание в этом году. Он просил меня разыскать его мать, поскольку сам стал слаб здоровьем. — Кристина. Повредив рассудок, она попала в клинку Уиндвуда, а после сбежала и исчезла. Ты рассказывал. Не раз. — Да, верно… потеря памяти. — Ее нашли мертвой в лесу к востоку от Уиндвуда. Я рассказывал. Не раз. Тебе придется как-то донести эту новость до ее сына. Кстати, мы приближаемся к тому месту. Что ж, теперь стало довольно-таки ясно, что доктор Фишер — и есть мать осиротевшего Ларри. Что же она сама чувствует по этому поводу? Скучает ли по оставленному ребенку? Осталось ли в ней что-то, скорбящее об упущенном шансе смотреть за его ростом и развитием, о счастье материнства, более недоступном ей физически? Есть ли в ее душе, если подобное понятие к ней теперь применимо, место чему-то женскому, любящему, сожалеющему о том, чем она стала? Вряд ли это когда-нибудь станет известно. Точно сказать можно одно — сейчас Фишер волнует совершенно другое. Фишер крадется по снегу, немыслимым образом не создавая ни звука. Она слушает. Ее самый ценный подопытный образец пытается сбежать, заручившись помощью ее самого главного помощника, и никто из них не знает, что оба действуют полностью согласно ее плану. Может ли речь идти о каких-то планах, если никто, включая ее саму, в сущности не знает, что должно произойти? Фишер считает, что да. Фишер полностью осознает, что у нее нет и не может быть контроля над тем, во что превратится образец — то есть я. Но для нее это не повод отступать. Для нее это даже не один из вариантов. Для нее это лишь повод собрать все крупицы контроля, что возможно, понимая, что это не даст никаких гарантий сохранить ее так называемую жизнь и свои исследования. Сначала она воспользовалась моим стремлением сохранить человечность. Она поставила человека у двери моей палаты, и необходимость бороться с желанием напасть на беззащитную девушку задержала меня. Потом она воспользовалась неравнодушием Моргана, удивительным для подобного существа. И сейчас ее последней надеждой стало мое неравнодушие. Фишер полагает, что, помимо страха утратить все человеческое, мной движет интерес к Моргану, что так усердно пытается сблизиться со мной и завоевать доверие. И пусть на тот момент это звучало бы для меня смешно, некое любопытство уже побуждало меня задавать ему вопросы. — Почему же ты работаешь с Фишером, если сейчас идешь против его воли? — Разногласия случаются. Но цель у нас общая. — И какая же у вас цель? — Вряд ли ты поверишь. Фишер хочет помочь людям. Как и я. Но порой его жадность до знаний переходит всякие границы. Я останавливаюсь, забывая, что Морган держит меня за руку. Теперь он и впрямь тащит меня за собой, как мешок, а я не могу сдержать смех. Стоит усилий снова встать на ноги, чтобы сохранить оставшиеся крупицы достоинства. — Чем же? — спрашиваю я, и из меня снова вырывается смех. — Тем, что пьете их кровь?.. — Эти несомненно печальные страницы нашей истории давно в прошлом, — отвечает Морган. — Видишь ли, вампиры на деле больны. Нам нужна человеческая кровь как лекарство, чтобы оставаться в живых. Фишер изобрел альтернативу и даже пытался распространять ее среди других вампиров. Неудачно, впрочем. Эта же самая болезнь дает нам множество преимуществ. Фишер считает, что если каким-то образом соединить человека и вампира, можно получить существо, превосходящее обоих. И он уверен, что ты — ключ к разгадке. То, чем ты… теперь уже не станешь. И он пойдет на все, чтобы заставить тебя завершить превращение. Пока я решаю, верить ли Моргану, он отпускает мою руку. — Мы пришли. У тебя есть карта. Беги так быстро, как можешь. — Карта?.. — переспрашиваю я, и Морган прикладывает палец к губам. — Ни слова больше! Она уже здесь. Прощай! И я разворачиваюсь и бегу. Я вспоминаю про внутренний карман. Должно быть, там же и карта, на которой Морган отметил места, где я могу спрятаться. Так и есть: в нее завернут пузырек с ядом против вампиров. Я разворачиваю ее и сверяю ориентиры. — Еще один шаг, и ты знаешь, что я с собой сделаю, — говорит Морган за моей спиной. А потом я слышу глухой удар и треск дерева. Мой разум начинает проясняться. Неужели Морган не кривил душой? Неужели я, видя в нем лишь чудовище, не разглядел человека, способного на самопожертвование?.. Я стану человеком, как только выберусь за пределы его влияния. Но это может произойти быстрее, если он — Морган — уже не будет существовать. И тогда я перестану быть интересен для Фишера. Скорее всего, он меня убьет, но именно на этот случай Морган дал мне яд. А еще скоро взойдет солнце. Я разворачиваюсь вовремя: Фишер уже рядом. И я бросаю пузырек с ядом, вкладывая все нечеловеческие силы, которые у меня есть, — прямо ему в голову, в бледно-голубые неживые глаза, не защищенные сейчас даже очками. Несколько капель попадает мне на руку, и я теряю рассудок. Вся боль, что я испытал за свою жизнь, вся, что я когда-либо мог себе представить, не идет ни в какое сравнение с тем, что сделали со мной несколько маленьких капель. Не слыша собственного крика, я сгибаюсь в три погибели, сжимая запястье, словно это как-то поможет убрать боль. И внезапно боль уходит. Я ощущаю это как благословение, и даже начинаю смеяться, но вовремя вспоминаю, где нахожусь и что же происходит. Фишер лежит на снегу, согнувшись и закрыв лицо руками. И… визжит. Так громко, так высоко, что от этого буквально болят уши. Я смотрю на свою руку и вижу: я оторвал ее себе, чтобы уменьшить боль. Моя кисть валяется рядом. Из обрубка стекает кровь — медленно и слабо, не так, как было бы с живым. Боли теперь нет совсем. Я сгибаю локоть, и кровь перестает течь. Поднимаю с земли оторванную кисть и кладу в карман. Морган лежит поодаль, у корней одного из деревьев. Его руки и ноги разбросаны вокруг, и на них, как и на теле, нет и намека на кровь. Я подхожу к нему. Фишер так и визжит на фоне. — Раз уж ты здесь… не мог бы ты собрать мои конечности и принести сюда? — говорит он, и его голос удивительно спокоен. — Не обязательно все. Мне хватит только пары. Я не двигаюсь. И спрашиваю: — Ты был готов пожертвовать собой, чтобы помочь мне? Морган смеется. — Это звучит куда благороднее, чем есть на самом деле. Я блефовал. Возможно. Ты принесешь мне конечности? Хотя бы одну. Руку или ногу… Знаешь, есть много вещей, ради которых не жалко пожертвовать жизнью. Но прямо сейчас я хочу помочь ей. Я разворачиваюсь, глядя на Фишера. — …Ей?.. — Да, знаешь, помимо вампиров в нашем мире еще существуют женщины. Она будет в порядке, но прямо сейчас совершенно неопасна. Тебе не нужно бояться. Я позабочусь о ней, а ты позаботься о себе. Принеси мне мои руки и ноги и беги. У тебя еще есть время. Скоро рассвет. Я молча наблюдаю, как Морган приращивает себе конечности обратно — словно шарнирная кукла, вздумавшая починить сама себя. — Почему ты еще здесь? — спрашивает он, поднимая на меня взгляд. Я замечаю, что Фишер начинает успокаиваться. Морган встает на ноги, остатки разорванной одежды свисают на нем лохмотьями. — Хотел попрощаться. Он смотрит на меня молча и улыбается, а потом подходит к Фишер, которая то ли рыдает, то ли стонет от боли. Чарльз убирает одну из ее рук от лица, и я вижу огромный, уродливый шрам на месте обоих глаз. — Что ж, это расплата за жадность, — говорит Чарльз. Фишер стискивает зубы то ли в какой-то искаженной улыбке, то ли в гримасе боли. — Это… еще не конец, — говорит она. У нее высокий голос, и я задаюсь вопросом, почему я не заметил этого раньше. Может быть, до этого она специально пыталась делать его ниже. — Мой разум видит яснее и дальше, чем мои глаза. Я не сдамся. Я не… — она прерывается на стон боли. — Если ты еще хочешь остаться человеком, тебе лучше бежать прочь уже сейчас. Не рассчитывай, что я и Фишер отправимся в клинику. Скоро взойдет солнце, мы не успеем. Придется вкопать себя в землю и ждать день. — Морган, — говорю я. — Как ты собирался себя убить? — Есть множество способов… — Они сработают на мне? Морган смотрит на меня, вопреки моим ожиданиям, даже не с каким-то удивлением, а с усталостью. — Ты снова передумал? — Я не знаю! — искренне восклицаю я. — Я хочу вспомнить все, что происходило последнюю неделю. Но… — Я убью тебя, — говорит Морган, глядя мне в глаза, — если ты хоть немного пошевелишься, не предупредив об этом. Что было дальше, спросишь ты? Что ж, это вопрос излишний. Ты и сам все видишь. Не всегда прогнозы сбываются. Порой, если превращение из человека в вампира проходит не так, как обычно, это значит всего лишь… что оно проходит необычно. Фишер отдала свое зрение в обмен на миф. Возможно, это не было мифом. Но когда мы, закопавшись в мерзлую землю, прождали до захода солнца, ничего не произошло. Я не утратил рассудок, не вырезал целый город. И оказался совершенно неинтересен для нее. Что же с Морганом? Я не могу понять, почему у тебя создалось впечатление, что мы обязательно должны были стать близкими друзьями. Он по-прежнему работает в уиндвудской психиатрической клинике, как и Фишер. Она по-прежнему ведет свои исследования, несмотря на слепоту, и я искренне надеюсь, что они не вовлекают эксперименты над людьми. Я заглядываю туда раз в несколько месяцев, чтобы пополнить запасы лекарства. Что ж, мой рассказ окончен. Надеюсь, тебе стало спокойнее от него, пусть ты можешь и не вспомнить его на следующий день. Теперь поспи. Так время пролетит быстрее.