Sing To Me Your Insanity

      Когда Гермиона пришла в себя, казалось, прошло всего пару минут после её потери сознания. Дрожащие ресницы медленно распахнулись, открывая вид на гигантскую светящуюся сферу под потолком. Девушка безучастно наблюдала, как линии пересекаются между собой, создавая что-то новое, пока к ней возвращались её чувства и эмоции. Знакомые голоса эхом разносились по комнате, странным ощущением оседая где-то в груди. Гермиона никак не отреагировала на взволнованное и чуть сердитое лицо медсестры, которая наблюдала за ней.       — О, ты уже очнулась. Я не буду утруждать нас вопросом, в порядке ли ты, дорогая, потому что мы обе знаем ответ, — начала говорить медсестра. — Просто скажи, если будет больно.       Сначала Гермиона попыталась ответить, но после пары безуспешных попыток она сдалась. Даже малейшее напоминание об ошейнике, который сейчас надёжно был закреплён на её шее, вызвало боль. Конечно, он не давил и не был слишком тяжёлым, но чем больше времени проходило, тем сильнее девушка ощущала прежнюю панику. Гермиона снова прижала руки к шее, отчаянно пытаясь содрать ошейник. Она просто не могла дышать. Она задыхалась. Она собиралась умереть прямо сейчас…       Чужая рука сжала её челюсть, возвращая в реальность.       — Откройте рот, мисс Грейнджер, — приказала женщина.       Гермиона растерянно подчинилась, и как только её губы приоткрылись, знакомый и ненавистный вкус успокаивающего зелья наполнил её горло. В этот раз она не сопротивлялась; осознания того, что удушение было вызвано надвигающейся панической атакой, а не ошейником, было достаточно, чтобы её руки безвольно упали на кровать. Взгляд карих глаз скользнул по медсестре Анне, которая смотрела на неё со странной смесью жалости и злости.       Хотя, возможно, что все эти эмоции были направлены не на Гермиону.       — Из-за чьей-то глупости, их так много, — прорычала женщина, осторожно проводя палочкой над девушкой. — Я предупреждала тебя, Кингсли! Я говорила тебе, чтобы вы не делали этого, и посмотри, что случилось! Теперь у меня одиннадцать пациентов вместо одного. Чёртов дурак.       — Одиннадцать? — задалась вопросом Гермиона. — Что я наделала?       Девушка попыталась сконцентрироваться, чтобы понять, что сейчас происходит вокруг.       И именно в этот момент её переполняли страх и шок от увиденного.       Невыразимцы собрались в небольшие группы вокруг её друзей и профессоров. И судя по тому, что ей было видно, с ними было не всё в порядке.       Профессор Стебль и Слизнорт, Эмили, Дэвид и Флитвик пострадали меньше всего; в основном они обошлись лишь царапинами и синяками.       Остальным же, кто удерживал Гермиону, повезло меньше.       Кингсли стоял недалеко, позволяя медикам обрабатывать большую рану на виске. Также он казался немного дезориентированным, но прекрасно слышал недовольства Анны, стыдливо и неловко отводя от неё взгляд.       Сильвестр осторожно держал свою левую руку, выпивая зелье и болезненно реагируя, когда оно начало действовать. Очков на нём не было.       Рон был без сознания, опираясь на стену, пока его нога была согнута под неестественным углом.       Гарри, должно быть, был первым, кому помогли, потому что парень уже стоял с бинтами на лбу и руке. Один из невыразимцев занимался его очками, но Гарри был полностью сосредоточен на директрисе, которая неподвижно стояла возле него.       Гермиона никак не могла разглядеть лицо Макгонагалл, но по тому, как взволнованно и быстро невыразимцы произносили заклинания, она поняла, что дело было плохо.       И когда девушка оглядела всю комнату, ей в голову пришло такое ясное и совершенно точное осознание, которое потрясло до глубины души.       Всё это — её вина.       Это сделала она.       Единственное, чего Гермиона пыталась избежать любой ценой, всё-таки произошло.       Девушка задрожала, даже несмотря на зелье, текущее по её венам.       — Гермиона? — взволнованный голос Анны послышался сквозь шум её мыслей. — Ты вся дрожишь? Тебе больно?       Гермиона колебалась, прежде чем спокойно ответить.       — Я так не думаю.       — Ты так не думаешь? — переспросила женщина, нахмурившись.       Было ли ей больно? Физически — нет.       А морально?       На земле ещё не придумали такого слова, чтобы описать то, что Гермиона чувствовала прямо сейчас.       Нет, конечно, она чувствовала боль в каждой своей клетке, но физически девушка была в полном порядке, исключая голову. Несмотря на всепоглощающее чувство вины, неумолимо терзавшее её сознание, Гермиона чувствовала себя так, будто кто-то схватил её за волосы, оттягивая назад и выдирая их все. Конечно, когда она неосознанно коснулась затылка, все волосы были на месте, но ощущение, что у неё отняли нечто важное, всё ещё присутствовало.       И неприятное ощущение металла на шее, наконец, напомнило ей, что было отнято.       Гермионе просто хотелось взять и расплакаться, но слёзы не желали приходить, игнорируя все её желания. И сирена внутри неё сейчас казалась такой маленькой, почти что несуществующей. Впервые за всю её жизнь, девушке показалось, что она осталась одна. И то умиротворение, что всегда было при ней, никогда не исчезая из вида, практически исчезло. Как бы сильно она сейчас ни звала сирену внутри неё — ответа не было.       Да, это сработало, как все и хотели.       Но Гермиона никогда ещё не чувствовала себя такой одинокой, как сейчас.       Ей нужно было убраться отсюда, как можно скорее.       Резкое движение заставило Анну оживиться; женщина осторожно поддерживала Гермиону, помогая сесть, но большего не позволила.       — Ты пока не готова, чтобы начать двигаться.       — Я в порядке. Мне не больно. Я… я просто хочу уйти, — прошептала девушка.       — Боюсь, что Вам придётся остаться в Министерстве, мисс Грейнджер, — серьёзно ответил Кингсли. Мужчина болезненно застонал, когда ему помогли подняться. — Этот инцидент привлёк слишком большое внимание. Мне необходимо подать отчёт об этом.       Гермиона рассерженно прищурила глаза.       — Отчёт об этом инциденте? Этого бы инцидента и не произошло, если бы Вы меня слушали!       — Гермиона, хватит! — прорычал мужчина, лишь усиливая её злость. — То, что ты сделала, могло случиться в любой момент. А если бы это случилось за пределами этой комнаты? С простыми людьми вокруг? Тогда бы ты сидела в тюремной камере, а не в Министерстве, — помедлив, он немного понизил голос. — Я сделал всё, что мог, насколько это вообще возможно. И что сделано, того не миновать. Ты останешься здесь и подашь отчёт со всеми остальными. Потом будет небольшое слушание, и мы продолжим поиски Беллатрикс, чтобы оставить всю эту историю позади. Больше нет смысла это обсуждать. Анна, если тебя не затруднит, отведи мисс Грейнджер в больничное крыло, мне необходимо поговорить с остальными.       Гермиона уже хотела возмутиться, но рука Анны привлекла её внимание, заставив передумать.       — Он не передумает, дорогая. Пойдём, мне нужно должным образом позаботиться о тебе, — тихо, но уверенно сказала женщина.       Конечно, девушка не хотела оставить последнее слово за Кингсли, однако, и устроить сцену здесь она не могла себе позволить. Они вышли из комнаты, не обращая внимания на других ведьм и волшебников.       Путь был долгим и некомфортным. Гораздо хуже, чем тогда, когда они спускались сюда. И в тот раз невыразимцы совершенно не обращали на них внимания, чего не скажешь о сейчас. Гермиона замечала каждый взгляд, прикованный к её персоне, и каждый шёпот, пока Анна вела девушку к лифту. Она никогда прежде не чувствовала себя такой несчастной. Её губы нерешительно приоткрылись, надеясь, что старое гудение принесёт умиротворение, но…       Но ничего не вышло.       Звук, который издала Гермиона, был больше похож на неглубокий вздох. Он попыталась ещё раз, получая тот же результат, сопровождаемый резкой тупой болью в затылке.       Внезапно вздохи превратились в судорожное испуганное дыхание, и руки девушки невольно потянулись вверх, чтобы ухватиться за ошейник.       Анна сразу же заметила эту перемену, хватая Гермиону за руку и ещё быстрее идя к лифту, всё время повторяя успокаивающие слова.       Это помогло лишь немного, и к тому времени, когда они добрались до лифта, Гермиона болезненно согнулась пополам, теряясь в собственных мыслях. Женщина с грустью смотрела на неё, жалея, что ничем не может помочь. Для неё случаи подавления не были новыми. И каждый человек всегда выходил по-разному.       Однако, Гермиона была не из тех счастливчиков, которые спокойно переносят подавление. Её раны были куда глубже, чем кто-либо сможет добраться. И эти раны нельзя залечить ни заклинанием, ни каким-то зельем; поэтому Анна поклялась себе сделать для этой девушки всё, что в её силах.       Когда они, наконец, добрались до мед. крыла, женщина не задумываясь прошла мимо общих кроватей, направляясь прямо в свой кабинет. К счастью, все её пациенты находились под присмотром, позволяя сосредоточиться лишь на Гермионе. Да, возможно, её способности сирены больше не угроза, но Анна всё равно не собиралась выставлять девушку на всеобщее обозрение, как какой-нибудь экспонат.       Делает ли это Гермиону фаворитом?       Да.       И как главная медсестра в Министерстве, она имела полное право, чтоб сделать это. Её сердце практически кровью обливалось за девушку, неуверенно шатающейся рядом. Беллатрикс была кошмаром, окутанным тьмой и ненавистью. Эта женщина мучила и пытала; количество пациентов, доставленных к ней после встреч с Лестрейндж, было неслыханным.       И быть привязанной к такому человеку, наверное, самым интимным способом, должно быть, было трудно.       Карты Гермионы с самого начала, мягко говоря, были несправедливыми, и если Анна хоть как-то могла перевесить эту чашу весов, то она сделает это.       С таким решительным настроем, женщина устроила Гермиону на диване, облегчённо вздохнув — даже если сейчас ни одна из них не была расслаблена. Тяжёлое дыхание со стороны и отчаянные попытки оторвать ошейник всё ещё не прекращались.       — Бедный ребёнок. Ещё такая молодая, а уже пережила множество ужасов, — нахмурившись подумала женщина, снова опуская руки Гермионы.       — Это успокаивающее зелье не должно было так быстро закончиться. Я пока не могу дать тебе другое, — Анна вздохнула, ласково потирая чужие руки. — А также я не хочу сдерживать тебя силой, дитя, но если ты продолжишь причинять себе вред, то мне придётся сделать это.       Гермиона неуверенно подняла на неё грустный взгляд.       — Я хочу, чтобы это сняли, — тихо прошептала девушка.       — Я знаю. И я понимаю тебя, но мы не можем сделать это, пока ситуация с Беллатрикс не будет решена. Тебе неудобно? Слишком туго? Я могу скрыть его.       Гермиона удивлённо округлила глаза.       — Скрыть?       — Да, это заклинание работает, как полупостоянные скрывающие чары. Он всё ещё останется на тебе, но никто не сможет заметить его и начать задавать глупые вопросы, — кивнула Анна.       — Пожалуйста, — сразу же ответила Гермиона.       Медсестра вынула палочку, делая четыре резких движений.       — Тектум. Готово, — она протянула маленькое удобное зеркало. — Посмотри.       Гермиона протянула дрожащие руки, перехватывая зеркало. Как Анна и обещала, от ошейника и следа не осталось; только бледная хрупкая кожа шеи. Она подняла руку, чтобы убедиться в этом. Прохладный металл неприятно ощущался под горячей рукой, но по-прежнему оставался невидимым. Её сердце заболело ещё больше. Гермиона думала, что, если она не будет видеть этого позорного ошейника в отражении, то станет легче, однако, от этого стало лишь хуже.       Теперь это стало нормальным.       Иллюзия свободы стала реальностью.       Теперь не было никаких цепей, чтобы связывать её ноги; никакой клетки, чтобы сдерживать её на месте; никакой Беллатрикс, которая может контролировать одним голосом.       Но именно здесь и сейчас Гермиона чувствовала себя запертой, как никогда.       Медленно, но верно её охватывал ужас, вынуждая жалко свернуться калачиком, прикрывая лицо.       Анна растерялась, но вскоре взяла себя в руки.       — Гермиона, мне нужно, чтобы ты ответила на пару вопросов. Всё это останется между нами, но я должна оценить твоё эмоциональное состояние. Как ты думаешь, сможешь это сделать? — тихо спросила женщина.       Девушка коротко кивнула.       Анна тут же вытащила палочку, перемещая стол и стул, чтобы быть ближе к Гермионе.       — Для начала, тебе что-нибудь причиняет боль? — женщина видела, как она колебается, прежде чем повернуться, смотря на неё грустным взглядом.       — У меня… у меня болит голова, — тихо ответила девушка.       — Насколько сильно? Это постоянная боль или временная?       — Я не уверена. Я… я пыталась использовать свои способности сирены, чтобы успокоиться. Ну, я всегда так делала, когда слишком переживала, — она нахмурилась ещё сильнее. — Но ничего не вышло, хотя я всё ещё чувствую её внутри.       Анна быстро что-то записала в своём блокноте.       — Я поняла. Подавление не отнимает сирену внутри тебя; она всё ещё там. И у тебя болит голова, вполне вероятно, потому, что твои инстинкты пытаются бороться с ошейником. Я очень часто слышу подобные жалобы. Головные боли должны уменьшиться со временем и также во сне, — её лицо стало более серьёзным. — Если они не прекратятся или ухудшатся, то ты должна сразу же сказать об этом мне. Возможно, нам потом придётся соответствующим образом скорректировать подавление. Я понимаю, что тебе некомфортно, но, пожалуйста, потерпи, пока Беллатрикс не будет схвачена. Хорошо?       — Хорошо, — просто ответила Гермиона, слабо кивая.       «Нет, чёрт возьми», — вот, что, на самом деле хотела сказать девушка.       Она понимала, что когда-нибудь это может обернуться против неё, но сейчас ей было плевать, что Гермиона только что соврала единственному человеку, который искренне пытался ей помочь. Девушке действительно нравилась медсестра, но и правду ей она не собиралась говорить. И того чувства вины, что сейчас поселилось в ней, было недостаточно, чтобы изменить её решение, поскольку технически то, что она сказала, было наполовину правдой.       У неё болела голова.       Но это было даже неким преуменьшением.       Гермиона привыкла к постоянным головным болям и мигреням; долгие ночи, проводимые за учёбой круглые сутки — не проходили бесследно.       Но сейчас это была совсем другая боль.       Боль от ядовитой примеси страха и гнева.       Это было похоже на невидимую стену между её инстинктами и самой Гермионой. Там, где когда-то присутствовала успокаивающая материя, теперь была лишь шипящая и борющаяся масса ярости. И Гермионе даже сейчас приходилось контролировать себя, чтобы не показать Анне, что ей сейчас чертовски больно. Сирена внутри неё атаковала подавление, как какое-то безмозглое животное, делая лишь хуже.       И на протяжении всего этого времени — хоть девушка и не слышала голоса внутри себя — она знала, почему страдает.       Злость.       Её ведь предупреждали. Несколько раз. Иррациональный страх рядом с Макгонагалл и странная песня Беллатрикс в день, когда её спасли. Всё это было предупреждением.       И Гермионе следовало прислушаться к этому. Надо было слушать и бежать отсюда, пока был шанс. И поскольку она этого не сделала, теперь все они оказались в этой ситуации.       Но ещё хуже, чем злость, был страх.       Она боялась за них обеих.       Гермиона поняла, что магическое наследие занимало большую часть её жизни, чем она изначально думала. И когда она была меньше, пение было чем-то таким родным и естественным. Девушка пела, когда ей было грустно, больно, или она злилась.       Но также Гермиона пела, когда приходила из школы с хорошим настроением.       Она ловила себя на том, что тихонько что-то мурлычет себе под нос, когда знакомилась с новыми людьми или родители, наконец, возвращались домой.       И когда война закончилась, она пела о своих печалях и невзгодах, что даже русалки приплывали к берегу, чтобы спеть вместе с ней.       Всё это было таким естественным. И находясь рядом с Беллатрикс — это только улучшало, или же ухудшало, ситуацию. Гермиона не была уверена. Дело в том, что девушка, наконец-то, почувствовала себя цельной, и сирена внутри неё стала значимой частью. И чем больше она пела — чем больше она выражала свои эмоции — тем сильнее она переставала быть только Гермионой или только сиреной. Она становилась просто Гермионой, совмещая в себе две эти грани.       И в мгновение ока всё это исчезло.       Она напала на своих друзей и профессоров.       Потеряла способности сирены.       И теперь девушка чувствовала себя пленницей в своём собственном теле.       И как бы странно это ни звучало — Беллатрикс больше не было рядом с ней.       Сейчас Гермиона была по-настоящему одинока.       Это понимание било в самое сердце. Девушка быстро развернулась, пытаясь скрыть от женщины свои слёзы.       — Я хотела бы немного поспать, Анна, — тихо сказала Гермиона, понимая, что голос дрожит. Этот день по праву выигрывал звание «самый отстойный день».       Женщина всё равно понимала, что девушка перед ней плачет. В конце концов, она была медсестрой, и это была её основанная работа — знать, когда пациент пытается соврать. Однако, сейчас она не стала возражать. Анна понимала, что Гермиона страдает от чего-то внутреннего, что нельзя исцелить снаружи. Женщина встала, нежно проводя рукой по дрожащей хрупкой спине.       — Отдохни немного. Если придёт Кингсли — я его выставлю отсюда. Он получит свой ответ, но не сегодня, — решительно сказала Анна, переключая всё своё внимание на документы и медицинские карты пациентов.       Если тихие рыдания и вызвали у неё слезу, то это навсегда осталось в тихой комнате.       Остаток дня прошёл в неожиданном спокойствии.

***

      На следующий день все слушания были неловкими и крайне напряжёнными.       В то время как Гермионе было позволено проспать весь предыдущий день, Кингсли же появился в дверях на следующее утро, неловко переминаясь на ногах со стопкой каких-то бумаг.       — Я бы хотел, чтобы это маленькое слушание прошло быстро и незаметно. После этого Вы сможете вернуться в свою комнату. Также Вам будут доступны посещения, если захотите.       Гермиона промолчала, поднимаясь с дивана и следуя за мужчиной. И та маленькая частичка утренней энергии окончательно исчезла. Она всё ещё никак не могла привыкнуть к своему внутреннему одиночеству. Чужие взгляды практически чувствовались на спине, и девушка с опущенной головой поплелась за Министром, понимая, что сейчас сирена не поможет ей избавиться от горечи во всём теле. Но даже это понимание не остановило её от очередной попытки, которая тут же была пресечена магическим подавлением. Он только и делал, что раздражал скребущееся и рычащие существо внутри. Девушка поморщилась, когда головная боль усилилась. Кингсли внезапно обернулся, проверяя её, поэтому Гермиона тут же натянула на себя маску пустого безразличия.       Если этот путь был неловким, то нахождение в комнате с Роном, Гарри, Макгонагалл и другими людьми — было невыносимо.       Гермиона послушно села на своё кресло, отказываясь поднимать взгляд и стараясь держать голову максимально опущенной. Эта комната была обставлена так же, как и та, что находилась в подвале Министерства, хоть и была менее освещена. Кингсли снова занял место у трибуны, а Рон с Гарри встали рядом.       И тогда всё началось…       Каждый из присутствующих пересказал события вчерашнего дня; Гермиона лишь изредка вступала в разговор, подтверждая свои действия. Врать теперь не было никакого смысла. Все знали правду о том, что она сделала.       Но Гермионе было всё равно.       Вся эта встреча была для неё расплывчатым пятном чужих голосов и профессиональных слов работников Министерства. В голове вновь начало гудеть, а в ушах послышался неприятный звон, пока желание наброситься на всех этих людей медленно, но верно росло.       Но всё закончилось так же быстро, как и началось.       Учитывая все обстоятельства и известный риск, Гермиона была ограничена в перемещениях до тех пор, пока не привыкнет к последствиям подавления.       И если подумать, она действительно легко отделалась, учитывая все обстоятельства.       Все присутствующие двинулись к выходу. Кингсли и другие работники вернулись к своим обязанностям; Дэвид был единственным, кто остался, чтобы дать ей те же указания, что и Анна. «Если Вам станет неудобно, мы можем внести измения». И, конечно, Гермиона знала, что «внести изменения» — это не то же самое, что «убрать навсегда», поэтому коротко поблагодарив мужчину, она позволила ему, наконец, вернуться к своим обязанностям.       Профессор Флитвик и Стебель принесли ей свои извинения и соболезнования. Они заверили её, что полученные ими травмы были незначительными и, несмотря на сложившуюся ситуацию, они не винят её. Эти люди, по крайней мере, действительно заслужили извинения от девушки, хотя сердце всё ещё продолжало бунтовать.       Профессор Слизнорт молча прошёл мимо, стараясь покинуть это место, как можно скорее.       Страх в его глазах, когда он покидал комнату, сказал всё, что Гермиона хотела знать.       Теперь в комнате остались лишь директриса и Рон с Гарри.       Все стояли в полной тишине, не зная, что сказать друг другу, да и вообще стоит ли что-то говорить. Рон неловко опирался на костыль, а Гарри всё ещё был в бинтах. У Макгонагалл, казалось, полностью отсутствовали какие-либо видимые повреждения, но Гермиона заметила, как вздрогнула женщина, когда немного попыталась наклониться вперёд.       — Это сделала я, — как-то обречённо подумала девушка. — Они все пострадали из-за меня. Из-за того, что я потеряла контроль.       Её сердце болезненно сжалось, когда она уже собиралась принести извинения, но Гарри опередил её.       — Гермиона, — девушка впервые слышала, чтобы друг так произносил её имя. — Что произошло? В один момент ты была в порядке, а в следующий…       — Ты превратилась в разъярённую сумасшедшую, — буквально прошипел Рон.       — Мистер Уизли! — осуждающе ахнула Макгонагалл.       — Нет, — вмешалась Гермиона. — Пусть он выскажет всё, что хотел.       — Гермиона, я не думаю, что…       — Ты никогда нам не доверяла, не так ли? — вмешался Рон. — Ты даже не думала, что мы тебя прикроем. Я думал, что мы были друзьями, Гермиона! — прорычал парень. Его поза была грозной и громоздкой, даже несмотря на то, что он всё ещё опирался на костыль.       Рону было больно. Не только физически, но и эмоционально. И Гермиона прекрасно понимала, что парень просто не может держать в себе своё разочарование. Пульсирующая боль в голове всё ещё напоминала, что очередной всплеск эмоций не приведёт её к подобному инциденту, так что она не собиралась сдерживать Рона. Если он хочет наорать на неё — пусть кричит.       Теперь, когда девушка была не опасна, она не испытывала никаких угрызений совести, возвращая ему злость и крики в ответ.       — Ты же запросто могла убить кого-то из нас! Или себя! Мы даже не пытались причинить тебе боль, — снова закричал Рон. — Так почему? Почему ты напала на нас?       Гермиона расправила спину, увеличивая свою решимость высказать всё своему другу.       — Да потому, что решила, что я не хочу этого делать. И если бы вы слушали меня, а не повторяли, что так будет лучше, тогда бы я не стала такой! — прорычала девушка. Это было странно. Несмотря на то, что она была расстроена и зла, единственным признаком того, что сирена всё ещё была с ней, была болезненная пульсация где-то в затылке.       И Гермиона будет игнорировать эту боль, пока Рон не одумается сам, или кто-нибудь ему не скажет заткнуться.       Говоря о ком-то другом, Макгонагалл и Гарри молчаливо стояли в стопе, боясь, что любое их слово может быть неверно истолковано, как принятие той или другой стороны конфликта.       — Мы бы послушали, если бы то, что ты говорила, не было настолько безумным! По идеи, ты сказала, что лучше вернёшься к этой женщине, чем потеряешь свои способности!       — Именно это я и хотела сказать! — прошипела Гермиона. — Мои шансы выжить были намного выше без подавления. И я полная идиотка, раз не поняла этого раньше.       Парень отчаянно вскинул руки к потолку.       — Гермиона, да ты сама себя слышишь? Ты говорила, что она мучила тебя! Била! Да хватит простого взгляда на твою руку, — он тут же замолчал, понимая свою ошибку. Карие глаза загорелись холодной яростью при упоминании её шрамов. Парень глубоко вздохнул, извиняясь. — Прости. Это было низко. Но… Миона, правда? Я понимаю, что это всё действительно отстойно, но ты же серьёзно не думаешь так? Не думаешь, что лучше быть с ней? Она может тебя убить.       — Она не может… или, по крайней мере, не могла, — устало ответила девушка. — Беллатрикс действительно делала всё, что можно, но как бы сильно она ни хотела избавиться от меня — наши инстинкты не позволяли. Возможно, это единственная причина, по которой я всё ещё жива, — Гермиона непоколебимо посмотрела в чужие злые глаза. — Теперь, когда я не могу использовать свои силы, если она найдёт меня, ничто и никто не помешает ей убить меня.       — Мы ни за что не позволим этому случиться, Миона, — вмешался Гарри. — Здесь, в Министерстве, ты в безопасности. Рон и я собираемся на очередные поиски Беллатрикс сегодня. Она не сможет бегать вечно, и когда мы, наконец, поймаем её, ты никогда больше не увидишь ни её, ни этот чертов ошейник.       Обещания и красивые слова. Видимо, это всё, на что они были способны, но этого было мало, чтобы успокоить сердце Гермионы. Да и она уже смирилась с той некрасивой и неизменной реальностью. Министерство было таким же безопасным, как банк без замков. Гермиона никогда не была дурой и никогда не питала ложных иллюзий по поводу того, что Беллатрикс оставила её в покое по доброте душевной. Конечно, женщина знала — или, по крайней мере, — предполагала, что так и будет. Она не понаслышке знает, через что сейчас проходит девушка.       В конце концов, Беллатрикс посмеялась последней, уходя с полным пониманием, что Гермиона должна была быть аккуратнее в своих желаниях.       И она была права.       Но девушка никогда не признается в этом, даже под страхом пыток, когда женщина придёт за ней       А это именно то, в чём Гермиона была уверена. И она хотела, чтобы они все это, наконец, поняли.       — Если ты думаешь, что Беллатрикс бежит, то глубоко ошибаешься. Она же ненормальная. Нестабильная. Убийственная женщина, которая наслаждается чужими страданиями, — девушка непроизвольно начала водить рукой по руке. — Но она — это нечто большее. Я пыталась игнорировать это во время моего заточения там, но правду с каждым днём было труднее скрывать.       — В смысле? — удивлённо уточнил Рон.       — Беллатрикс очень умна. Она навязчивая. Манипулятивная. И решительная. Беллатрикс полностью оправдывает своё имя. Она делала всё, чтобы стать правой рукой Тёмного Лорда. Но сейчас его нет, — Гермиона бросила на них обречённый взгляд. — Такие люди, как она, живут для других. Беллатрикс не боится смерти, но она ни за что не позволит убить себя, если у неё будет какая-то цель. И с падения Тёмного Лорда, как вы думаете, кто стал для неё новой причиной, чтобы жить?       И все присутствующие прекрасно знали, что ответ на этот вопрос стоит прямо перед ними.       — Беллатрикс придёт за мной. И когда это произойдёт, для всех будет лучше, если вы просто позволите мне уйти. Иначе она вполне способна убить кого-нибудь из вас. А я не могу допустить, чтобы кто-нибудь снова пострадал из-за меня.       — Никогда! Мы ни за что не согласимся на это, — некрасиво вскрикнул Рон и прихрамывая подошёл к подруге, пытаясь её вразумить. — Ты действительно веришь, что мы так просто сдадимся после всего, что мы сделали, чтобы вернуть тебя? Никогда.       Гермиона небрежно отбросила его руки.       — Ты не слушал меня тогда, — прорычала девушка, вызывающе дёргая за невидимый ошейник на шее. — Послушай хотя бы сейчас. Без своих сил — я беззащитна перед Беллатрикс. Но… если я кое-что и узнала о ней, она не убьёт меня. Пока нет.       — Ты не можешь быть в этом уверена, — тихо заметила Макгонагалл.       — Но я уверена, — последовал немедленный ответ. — Она ещё не закончила. Да, моё спасение на некоторое время остановило её веселье, но это точно не навсегда.       — Гермиона, ты ведёшь себя как параноик. Ты в безопасности под охраной Министерства. Здесь круглосуточно находятся сотни невыразимцев и авроров. Она не сможет сюда попасть. Да даже если Беллатрикс попытается, то всё закончится её смертью. Она же не чёртов камикадзе, — усмехнулся парень, с суровой решимостью скрестив руки.       Но Гермиона всегда была умной девочкой. Она стала бы прекрасным военачальником, потому что понимала, когда нужно сдать назад, прежде чем всё ухудшится. Вот почему она сразу поняла, что если скажет то, что ей действительно хотелось — это всё усугубит.       В конце концов, говорить, что Беллатрикс всегда найдёт способ… и что какая-то её часть хочет, чтобы она нашла её. Но никто из присутствующих точно не хотел бы услышать это.       — Я надеюсь, что ты прав, — просто согласилась девушка, оставляя эту тему в покое.       Но, конечно, Рон не собирался останавливаться на этом. Эмоции буквально выливались из него, когда он красочно расписывал то, что он собирался сделать с Беллатрикс, если она вернётся за Гермионой. Первой не выдержала Макгонагалл, прерывая его тираду.       — Мистер Уизли, как бы ни был сейчас оправдан Ваш гнев, я не думаю, что это уместно в данный момент. Если вы, мальчики, не возражаете, я бы хотела поговорить с мисс Грейнджер наедине, прежде чем вернуться в школу, — мягко вмешалась Минерва.       Рон, казалось, хотел возразить, но настойчивость Гарри убедила его смягчиться и отступить, решив обсудить это позже.       Пообещав вечером зайти к ней, оба аврора попрощались, оставив Гермиону и Макгонагалл наедине в неловком молчании.       — Может быть присядем? Думаю, мне многое стоит объяснить.       Но звучало это совершенно не как просьба. Девушка покорно заняла свободное место, на котором чуть ранее сидела профессор Стебель, профессор же села рядом. Трудно было не заметить, как при этом движении вздрогнула женщина. Несмотря на то, что Гермиона злилась на директрису за то, что она сделала, чувство вины всё равно продолжало действовать на нервы, вынуждая извиниться.       — Профессор… извините. Я не хотела…       — Больше ни слова, Гермиона, — уверенно перебила её женщина. — Я не хочу об этом слышать.       — Но я…       — Я не хочу об этом слышать, — требовательно повторила профессор, бросая на девушку взгляд, который явно требовал прекратить. Макгонагалл тяжко вздохнула, сутулясь от тяжести её мыслей. — Ты бы никогда не сделала этого, если бы мы не вели себя подобным образом. Во всяком случае, здесь больше моей вины, и я приношу свои извинения. Я потерялась в своём желании защитить тебя и других от подобных инцидентов, игнорируя все твои просьбы и мольбы. И мне очень жаль.       И Гермиона не знала, сможет ли простить эту женщину. Часть её хотела этого. Эта часть искренне хотела заверить женщину перед ней, что она понимает, что страх может заставить пойти людей на такие поступки.       Но затем голову вновь пронзила боль, напоминая, что одного извинения мало, чтобы загладить всю её вину. Не зная, что делать, Гермиона неловко попыталась сменить тему разговора.       — Вы были правы. У меня действительно есть вопросы. Те, на которые я очень давно ищу ответы, — тихо сказала девушка.       Макгонагалл согласно кивнула.       — Я отвечу на них в силу своих способностей.       Кажется, это вполне устраивало Гермиону.       — Книга. Та книга, которую мы с Беллатрикс нашли. Почему Вы забрали эти страницы? Что в них было?       Это было именно то, что мучило её любопытство с самого первого дня прочтения книги. После недолгого молчания Гермиона уже начала переживать, что женщина не ответит ей, но Макгонагалл медленно повернулась, не пытаясь скрыть слёз в глазах.       — Гермиона. Не заблуждайся — я никогда тебе не врала. И никогда не собираюсь. Конечно, я знаю, что было на тех страницах… и я сожгла их вскоре после того, как поняла, какую опасность они представляют.       — Что? — испуганно воскликнула девушка, тут же осекаясь, когда поняла, что это было слишком эмоционально. — Почему? Они же были про мой вид. Про вид Беллатрикс. Разве мы не имеем право знать, что там было сказано, прежде чем Вы решили всё за нас?!       — Нет, — в это раз голос директрисы был холоден и непреклонен. — Я понимаю, что с моей стороны было несправедливо лишать вас возможности узнать больше о вашем виде, но я ни на секунду не жалею о своих действиях, — она повернулась ещё больше, чтобы полностью видеть Гермиону. — Как твой учитель и опекун — и как опекун Беллатрикс, пока та была студенткой, — я была обязана позаботиться о вас и оградить от вас самих же. В данном случае уничтожение этих станиц было единственным правильным решением. Особенно учитывая то, что и ты, и Беллатрикс, в конце концов, нашли необходимые ответы.       — Тогда почему бы не спрятать книгу полностью? Или вообще уничтожить её? Вы могли догадаться, что мы начнём искать ответы, — укоризненно ответила девушка.       — Согласна. Да, возможно, это была моя ошибка, но я всё равно не могу изменить прошлое. Я не хотела лишать вас ответов на то, кто вы, если со мной однажды что-то случится, — Макгонагалл неодобрительно прищурила глаза. — И как уже было сказано. То, что там было написано — не должно было попасть в чужие руки, включая тебя и Беллатрикс.       — Что там было?       Макгонагалл погрузилась в раздумья, и в комнате воцарилась тишина.       — … Там было сказано о трёх вещах. Во-первых, там была написана песня. Она передавалась из поколения в поколение. Ты удивишься, но сирены Кор-Эхо не всегда были вымирающим видом. И тогда, когда ведьмы и волшебники начали строить семьи не со своими парами — гены вашего вида начали передаваться всё реже и реже. Таким образом, слова этой песни были утеряны во времени, пока Андерсон — учёный, который всю свою жизнь изучал сирен Кор-Эхо, — не нашёл одну из старых сирен, кто всё ещё помнил древнюю песню. Это была первая страница, которую я вырвала, — женщина снова замолчала, переводя грустный взгляд на Гермиону.       — Вторая страница была также про эту песню. Та же сирена, показавшая Андерсону эти слова, раскрыла подробности, что именно она способна сделать. Слова этой песни могут разорвать связь между парой, полностью избавляя их от магического наследия, — практически прошептала директриса.       Вспышка внезапного гнева заставила Гермиону вскочить на ноги, чувствуя, как кровь вскипает от подобного признания профессора. Естественно, девушка вновь захотела дать волю эмоциям, но вместо того, чтобы позволить крику покинуть горло, её голова взорвалась от вспышки пронзительной боли, которую раньше Гермиона ни разу не испытывала. Девушка болезненно вскрикнула, когда глаза заволокло тёмной пеленой, и она чуть не упала на женщину рядом.       Макгонагалл тут же вскочила на ноги, пытаясь удержать Гермиону.       — Гермиона, дитя, с тобой всё в порядке? — обеспокоено спросила женщина, рассматривая свою подопечную.       Девушка покачала головой, выдавливая из себя слабую улыбку.       — Ничего страшного. Я просто… поражена. Вы хотите сказать, что знали способ разорвать нашу связь с Беллатрикс и… и ничего не сказали?       — Всё не так просто, как ты думаешь, — устало ответила профессор. — Песня — это часть ритуала, который слишком сложен для кого-то вроде тебя или Беллатрикс, пока та ещё была студенткой, — Гермиона медленно вернулась на своё место, продолжая слушать директрису. — Эта информация была слишком большой и опасной для вас. Ты должна кое-что понять: Друэлла была ужасной женщиной. Если бы она или Беллатрикс нашла эту книгу, я боюсь, что последняя была бы уже мертва, — она невидящим взглядом посмотрела в пол. — Никто не мог знать, кем станет Беллатрикс, когда вырастет. Да, она была сложным ребёнком, но всё же ребёнком. Она имела полное право на жизнь, как и остальные. И у неё не было бы этой возможности, если бы я сохранила те страницы.       Гермиона хотела сказать, что она позволила бы этой женщине умереть, но это было бы ложью. Если бы они убивали каждого ребёнка, который, возможно, однажды мог бы стать убийцей, девушка знала, что волшебный мир стал бы намного темнее и жёстче. Одно воспоминание о том, как магглы сжигали ведьм — и иногда даже людей — в Салеме, был прямым тому доказательством.       Макгонагалл вздохнула и продолжила свой рассказ.       — Я не хотела, чтобы Беллатрикс, — а теперь и ты — осуществила этот ритуал. Этот ритуал был не только об уничтожении вашего наследия, но и о вас вместе с ним. Конечно, это бы сразу не убило бы вас, но… в конечном итоге, вы не смогли бы прожить без своей магической сущности.       Гермиона удивлённо распахнула глаза.       — Уничтожить магическое наследие… это же невозможно, верно? Если бы такое было возможно, то вампиры и оборотни давно исчезли бы с лица земли. Люди, вроде Ремуса, точно ухватились бы за такую возможность, — поражённо прошептала девушка.       Макгонагалл отрицательно покачала головой.       — Насколько мне известно, от вампиризма и ликантропии нет лекарства. И также эти виды совершенно отличаются от сирен. Их сущность больше похожа на инфекцию или вирус. Он может был передан кому угодно и не так тесно связан с магией, как сирены или вейлы. Ты одна из немногих, кто может сочетать в себе магию и твоё магическое наследие. И с помощью этого сочетания это становится действительно великим. И при правильном обучении — оно таким и станет, — женщина понимающе посмотрела на Гермиону. — Или же оно может стать по истине опасным. Вот почему, даже если ты будешь умолять меня, я не расскажу тебе о ритуале или о том, какие последствия он может иметь.       Девушка задумалась, прежде чем задать последний интересующий её       вопрос.       — Вы сказали, что там было три вещи. Про ритуал и песню я уже услышала. Что было ещё?       Комнату наполнила напряжённая тишина.       — Результаты. Андерсон наблюдал за парой, которая провела и завершила этот ритуал. Он записал каждую мучительную деталь произошедшего. Как ты знаешь, есть вещи намного хуже, чем смерть… я действительно верю, что то, что он описал в своей книге, сделало этому прямое доказательство, — горько прошептала профессор.       После этого вновь наступила оглушающая тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием.       В основном потому, что Гермиона абсолютно не знала, как к этому относиться.       С одной стороны… у директрисы действительно были причины для этого поступка. Конечно, девушка бы первым делом начала пытаться повторить ритуал, ища способы, чтобы освободиться от связи с Беллатрикс. Такой исход действительно мог произойти, и Минерва это знала. И если Беллатрикс была такой же настойчивой, как сейчас, то можно было бы с уверенностью сказать, что она поступила бы так же. Макгонагалл просто не могла допустить, чтобы кто-нибудь из них нашёл эту информацию.       Это твердила её голова.       Но сердце думало иначе.       Хотя Гермиона и понимала, почему Минерва сделала то, что сделала ради защиты своих учеников, ей хотелось бы знать раньше. Но не сегодня и не так. И теперь, когда у неё забрали силы — она снова осталась без надежды.       Девушка надеялась, что всё станет на свои места, как только её спасут.       Беллатрикс бы бросили обратно в Азкабан.       А Гермиона вернулась бы в Хогвартс, заканчивая последний курс.       Потом она нашла бы хорошую работу.       Наконец, нашла родителей.       Может быть, даже завела бы свою собственную семью.       Со временем научилась бы полностью контролировать свои силы сирены.       И просто прожила бы счастливую и нормальную жизнь, как всегда мечтала.       Теперь же все эти надежды превратились в серый, никому не нужный, прах.       Гермиона просто хотелось закричать. Закричать на весь мир о своём растущем разочаровании и, наконец, почувствовать, что у неё есть некое подобие контроля над собственной жизнью.       И когда девушка почувствовала, что крик вот-вот вырвется из её груди, как разъярённый дикий зверь, единственной наградой стала жгучая боль в области затылка и тёмная пустота, расположившаяся в области сердца.       Для Гермионы всё это стало переломным моментом, после которого сил притворяться уже просто не осталось.       — Профессор, я хочу вернуться в свою комнату, — хрипло прошептала девушка.       Это было единственное, что она смогла сказать, прежде чем в очередной раз разрыдаться в сотый раз за день, как маленькая эмоциональная девочка.       К её большому облегчению, директриса сжалилась, поднимаясь на ноги.       — Хорошо. Думаю, нам всем не помешает небольшой отдых. Гарри и Рональд будут стоять на страже, как и раньше, поэтому если тебе что-нибудь понадобится, то можешь смело обращаться к ним, — они медленно направились к двери, но Макгонагалл внезапно остановилась. — Я не жду от тебя прощения. Я понимаю, что для тебя означали мои действия. Возможно, длительное общение с Альбусом каким-то образом сказалось на моих действиях. И даже если для тебя это ничего не значит — я прошу прощения. За всё.       Дверь с характерным звуком распахнулась, и женщина устремилась в многочисленные коридоры Министерства, величественно выпрямив спину и высоко подняв голову.       Для любого человека Минерва Макгонагалл была абсолютным воплощением благодати.       Для Гермионы же она совершенно не соответствовала этому образу.       Под одеждой всё её тело было покрыто бинтами; за плотно сжатыми губами и непролитыми слезами скрывалась боль. За внешней собранностью и величием скрывались абсолютные руины.       Это было поразительно.       Гермиона последовала её примеру, представляя собой полное спокойствие, пока в её душе бушевала печаль и бесконечное отчаяние.       Как и большинство её прогулок, эта произошла тихо и без происшествий. Конечно, внимательные взгляды и тихий шёпот по-прежнему сопровождали её, но быстрые шаги и низко опущенная голова немного помогали справиться с тем, как быстро мир продолжал двигаться вперёд.