Устрашающая редкость

В их время, в их мире шрамы — устрашающая редкость. Показатель гнили, испорченности, насилия человечества. Изувеченная — испорченная — кожа человека говорит о том, что его родственная душа ублюдок. Люди прячут неудобные отметины: над случайными шрамами от падений смеются, одёргивая одежду; над намеренными шрамами отмалчиваются, усиленно следя за своим внешним видом и улыбаясь натянуто-вымученно; над специально выгравированными, словно больной художник оставил свою подпись «моё» … честно, такого человека еще поискать. Дазай Осаму в бинтах постоянно. Дазай улыбается беззаботно, изящно увиливая от бестактных вопросов и смеясь над предположениями бывшего шумного напарника по долгу мафии. Чуя не оставляет попыток поддеть Дазая по поводу его бинтов и скрытых под ними шрамов, но на самом деле он не знает что там — очередной обман? Дазай чересчур весел для того, кто прячет под повязками даже шею. В Агентстве всё иначе, его шрамы видела только Ёсано по медицинским причинам, помогая перевязывать сломанную руку. Пальцы несколько раз предательски дрогнули, она не могла отвести взгляда от уродливых омерзительных отметин, что портили белую кожу. Дазай выжидательно молчал, улыбнулся, поблагодарил за помощь и плавно исчез за дверью — Ёсано достала припрятанную бутылку виски, сделав глоток. Не каждый врач сталкивается с подобной жестокостью. Дазай точно знал, кто его соулмейт. Он видел его лицо, помнит его потусторонний смех и опасно-темный блеск глаз — тот самый, от которого он не может избавиться со времён мафии, смотрясь в зеркало. Они встретились давно, до того как Дазай занял одну из руководящих должностей в мафии. Кажется, ему было шестнадцать лет в тот момент, а Достоевскому… есть ли у демона возраст? Дазай усмехнулся, щёлкая ручкой, глядя на пустой отчёт перед собой — вновь увлёкся. Если верить на слово не-человеку, то ему было двадцать три — но Дазай не верит ни чужим словам, ни хищным улыбкам, ни ледяным прикосновениям. Они были слишком умны, чтобы не понять; чтобы не разгадать загадку Вселенной, как сломать кому-то надоедливому жизнь; чтобы не раскусить друг друга за парой разговоров и искусно созданной ложью, окутавшей всё их существо. Родственные души — это люди, которые понимают друг друга лучше кого угодно, даже родной матери. Если бы у Дазая Осаму был выбор, то он бы предпочёл, чтобы его никто не понимал. Мир слишком мал для двух «Дазаев». Дазай вздыхает, пробираясь пальцем под плотную белую марлю — царапая свежие незажившие раны, заставляя их повторно кровоточить. Их встречи существуют и по сей день, противореча надуманным мерам осторожности обоих. У таких как они не должно остаться привязанностей, но она есть, и распространяется по венам подобно вирусу. Со временем Достоевский тоже предпочитает длинную одежду, прикрывая глаза в тупом раздражении, вспоминая, что на правом предплечье уже год красуются чужие инициалы — плата за ослабленную бдительность. В голове образами всплывают насмешливые глаза и игла с анальгетиком, которая впивается ему в бедро. К слову, от укола также остался очень неприметный шрам, но соулмейту знать об этом более, чем необязательно. Дазай улыбается чуть более, чем изломано-искреннее, причинять боль приятно, желанно, возбуждающе. Нет причин для притворства с кем-то вроде Достоевского, но простоватую улыбку с лица убрать можно разве что скальпелем. Фёдор однажды пытается, но его в последний момент останавливают — именно тогда лезвие попадает по шее, из-за чего приходится по-настоящему прерваться, отрываясь от разгоряченного тела, зажимать глубокий порез и зашивать ржавой иглой; шрам безупречен в своём извращённом уродстве. После чего Дазай ворчит, что тот не дал ему спокойно умереть от потери крови, лучше бы вколол морфин. Достоевский не может сдержать смешка, стуча костяшками пальцев по непробиваемому стеклу. Перебинтовывать его тело кажется почти интимным ритуалом, следя, чтобы бинты скрыли не всё — после чего Дазай насмешливо указывает на «промах». Дазай улыбается из соседней стеклянной камеры, приветливо щеголяя без бинтов, и являя миру красные и белые отметины на запястьях. Они расходятся как недруги, не совсем враги, не совсем друзья, не совсем союзники, не совсем любовники. Жуткие улыбки и нездоровый смех зеркальны — странно, что никто так и не догадался, что они родственные души. Всё скатывается в игру с шахматы и ножами — не больше.