Сын

      Дятлов смотрит на двузначное число на маленьком экране. Акимов быстро жмёт кнопки.       - Ты что делаешь? – спрашивает Дятлов.       - Нужно всё отключать.       - Нет.       - У нас ксеноновая яма. Нужно отключиться, выждать сутки…       - Нет, закончим сегодня. Поднять до…       Акимов всё равно нажимает на кнопки, а затем, повернувшись, говорит:       - Товарищ Дятлов, простите, но ваши распоряжения… И как вы себя ведёте… Ваше самодурство недопустимо! Это же реактор! Ваши распоряжения опасны… Может быть выброс, будет радиация, авария! Здесь же люди!       Дятлов чувствует, как от злости внутри что-то шевелится.       - Я работаю двадцать пять лет, - отвечает он, - и таких, как ты…       Акимова уже не остановить. Это не первое его столкновение с Дятловым.       - Вам наплевать на людей. Вы хотите только должность повыше, но какой ценой? Ценой нашего здоровья? Или вам никого не жалко? Ваш сын умер, хотите, чтобы и у других дети погибли?       Дятлов молчит и смотрит на Акимова. Акимов смотрит на него. Он не знает, зачем сказал это, он думает о том, что теперь будет. Дятлов вдруг резко отворачивается и быстрым шагом идёт к двери, прикрывая глаза ладонью. Дверь хлопает. Топтунов вздрагивает.       - Саша, ты зачем ему это сказал? – спрашивает Столярчук. – Сегодня день рождения его сына. Был бы.       - И мой, - тихо говорит Топтунов. – Так вот, почему он сегодня…       - Он видел, как тебя поздравляли? – спрашивает Столярчук.       Топтунов кивает. Акимов стоит, опустив голову. Он сожалеет о своих словах. Он не должен был говорить о сыне, но всё уже сказано, и это не исправить. Как не исправить и того, что придётся искать теперь другую работу. Он уверен, что его уволят. Дятлова нет пять минут, потом десять, пятнадцать и двадцать. Акимов ходит около своей части пульта управления туда-сюда.       - Пойду поищу Дятлова, - говорит он, наконец.       - Я с тобой, - Топтунов тут же встаёт и идёт за ним.       - Стойте, - Столярчук хватает Акимова за рукав, - что ты ему скажешь? Лучше не трогай его, он вернётся.       - Пусти. Я должен извиниться.       - Только хуже будет.       - Но что он там делает? Вдруг он… мало ли что он мог…       Акимов мягко высвобождает руку.       Они заглядывают в уборную вдвоём. Из крана льётся вода. Дятлов стоит, опираясь на раковину. Лицо мокрое, волосы у лба и висков – тоже.       - Пошли вон отсюда, - приказывает Дятлов.       - Анатолий Степанович…       - Почему не на рабочем месте? – грозно спрашивает он.       Топтунов смотрит на него испуганно, как будто виноват в чём-то, и от этого сердце у Дятлова снова начинает биться сильнее. Он изучал личное дело, когда Топтунова брали на работу. Он увидел дату рождения, а потом сразу же посмотрел на фото. Оно было чёрно-белым, но Дятлову отчего-то сразу показалось, что у парня серые глаза. Так и оказалось потом, когда он его увидел. Потом Дятлов заметил чуть волнистые волосы. Потом – привычку нервно сглатывать, вертеть по-особому в пальцах карандаш. Но окончательно добила родинка за ухом Топтунова – такая маленькая, что её не увидишь, если не знать, куда смотреть. Дятлов знал и посмотрел специально, а потом не верил, что природа способна создать человека, настолько похожего на его сына. Он подгадал момент, чтобы увидеть ещё раз и убедиться. Потом Дятлов несколько дней ходил растерянный, а дома вечерами только и делал, что рассматривал фотографии сына. Он умер маленьким, но всё, что помнил о нём Дятлов, будто специально кто-то перенёс на Топтунова. В первый месяц было настолько плохо, что Дятлов даже хотел уволиться. Легче стало совсем недавно, и тут вдруг это: вначале он увидел, как Топтунова поздравляют с днём рождения, а потом этот дурак Акимов…       Дятлов набирает воду в руки и умывается ещё раз, при них, пьёт из-под крана.       - Что вы тут стоите? Идите к пульту.       Топтунов дёрнул Акимова за рукав. Они вышли.       Дятлов старательно избегал смен с Топтуновым и Акимовым. Он старался не думать об этом парне, старался не думать об умершем сыне, но не мог. Он любил его так сильно, что даже теперь, после стольких лет, он знал наверняка: он не хочет другого ребёнка и не будет любить его также сильно, как того. Раньше Дятлов вспоминал и вспоминал мальчика, думал, каким бы он был, а когда ходил покупать себе одежду, смотрел и прикидывал, что подошло бы сыну, если бы он сейчас был жив. Теперь Дятлов стал думать о Топтунове, стал интересоваться его жизнью, но сведений собрать не мог. Можно было поменять расписание, чтобы попадать с ним в смену. Дятлов обдумал это и решил, что в таком случае спокойно не смогут работать оба, а это могло привести бог знает к чему. На днях он прочитал в газете заметку профессора Легасова в соавторстве с каким-то или какой-то У. Хомюк. Они писали, что реакторы опасны и их нужно переделывать. Дятлов погрузился в изучение статьи и данных, которые в ней приводились. Этого всего, конечно, было недостаточно. Брюханов предложил эксперимент. Дятлов изучил план. Он казался безопасным, да и нужно ведь было всё подтвердить или опровергнуть. Дятлов, изучив всё, уже наперёд знал, что гипотеза Легасова-Хомюк подтвердится. Участвовать в эксперименте он не собирался, потому что день эксперимента был первым днём его отпуска, но вечером позвонил Фомин и попросил прийти.       - Тут одна молодёжь осталась, - сказал Фомин, - мне с ними страшно. Сам понимаешь. За каждым следить тяжело.       Дятлов согласился.       Всё шло по плану. Эксперимент заканчивался. Гипотеза подтверждалась. Дятлов посмотрел на Фомина. Очень хотелось покурить. Фомин его понял и кивнул, отпуская. Он вышел. В коридоре было тихо. Дятлову вспомнился тот вечер, когда Акимов припомнил ему умершего сына, когда он долго не мог успокоиться, стоя в уборной и смывая слёзы. Дятлов услышал хлопок – это был взрыв. Эксперимент, конечно, никакого взрыва не предполагал. Он побежал к пульту.       - Что случилось? – спросил Дятлов.       - Ничего страшного, Анатолий Степанович, - ответил Фомин.       - Это то, что я думаю?       - Да. Мы уже вызвали механиков. Я отправил Топтунова закрыть кран.       Дятлов выругался. Хоть ничего серьёзного и не случилось, всё же это была авария.       - И без эксперимента было понятно, что Легасов прав.       - Но теперь точно ясно, что прав, - ответил Фомин.       Дверь открылась, и вошёл мокрый Топтунов. Одежда прилипла к телу. Он рассматривал свои руки.       - Там вода, - сказал он, - я закрыл краны, но много воды на полу.       - Ясно, - ответил Фомин, - включайте насосы, Акимов.       - Раздевайся, - сказал Дятлов, глядя на Топтунова.       Он тоже посмотрел на него, нахмурившись.       - Раздевайся, не стой.       - Прямо здесь? – поглядев на остальных спросил Леонид. – Но…       Дятлов не дал ему договорить, подошёл ближе и, прежде чем молодой человек успел сообразить, снял с него шапочку, расстегнул пуговицы верхнего белого халата и потянул за рукава.       - Вы что… - начал было Топтунов.       - Снимай рубашку, сейчас же.       Топтунов привык подчиняться, когда Дятлов говорил с ним таким тоном. Он хотел быстро снять рубашку, но забыл, что ткань мокрая и липнет к телу. Запутавшись в ней, Леонид вдруг почувствовал, как чужие пальцы касаются обнажённой кожи, помогая стянуть рубашку через голову.       - Да вытаскивай же ты руку, - процедил Дятлов сквозь зубы и сам потянул Топтунова за локоть.       Кожа у него была холодная, гладкая, и тут не к месту вспомнилась тёплая и мягкая кожа сына. Дятлов вдыхал запах его тела, его волос, целовал белокурые пряди, и они прилипали к губам и усам. У сына были длинные локоны. Его ругали в школе за них, много раз просили сделать ребёнку нормальную стрижку, «как у всех, аккуратно». Дятлов запрещал. Уж очень нравилось ему играть с этими прядями, когда сын сидел у него на коленях, накручивать их на пальцы, чуть потягивая, и рассказывать сыну разные интересные случаи. Ребёнка это успокаивало. Дятлов тогда думал, что, должно быть, пройдёт ещё год-два, и сын сам попросит убрать локоны «как у девчонки», и на коленях у него сидеть не захочет. Если бы он знал, что сын не вырастет…       - Штаны, - приказал Дятлов, бросив на остальных находящихся в помещении полный злости и презрения взгляд, - а вы что уставились?       Все тут же отвернулись и сделали вид, что очень заняты, хотя делать было больше нечего – только смотреть за показаниями приборов и ждать механиков.       Завязки на штанах Топтунова запутались. К тому же ему неловко было стоять перед всеми раздетым, хоть пока и только до пояса.       - Дай сюда, - проворчал Дятлов и легко развязал тесёмки, спустил штаны ему до колен.       - Я сам.       Леонид снял штаны.       - Дальше, Топтунов, дальше. Обувь, нижнее бельё – всё снимай. Шевелись.       Затаив дыхание и стараясь ни на кого не глядеть, он разделся полностью. Дятлов тем временем снял с себя халат и завязал его на бёдрах Топтунова.       - Идём в душ. А вы уберите тут.       Дятлов проводил Топтунова до дверей душа и остался в раздевалке. Ему хотелось войти и собственноручно помыть его, но он понимал, что Леонид не маленький и в состоянии всё сделать сам. Нужно было просто успокоиться: парень не пострадает, авария не серьёзная, и всё хорошо. Всё в порядке. Дятлов ни в чём не виноват, Топтунов не виноват, да и Фомину – максимум выговор и «разбор полётов» на следующем собрании. Всё хорошо. Только вот сына нет и никогда не будет. Сейчас он вернётся в свою квартиру, которая и так ему осточертела, а за время отпуска он её возненавидит. Дятлов вдруг почувствовал, как защипало что-то в носу, перехватило дыхание. Сына он не смог спасти, а Топтунова, в общем, не от чего было спасать – он мог добежать до душа и уже здесь раздеться и ополоснуться. Дятлов понял, как глупо выглядел сейчас и каким глупым был все эти месяцы, с тех пор, как впервые увидел этого мальчика – Леонида Топтунова. У него есть отец, и Дятлов, привыкший говорить приказным тоном, забывший все ласковые слова, забывший, как улыбаться, спрятавший всё хорошее, что в нём было, отца ему не заменит. Может стать наставником, научить, передать свой опыт. Только захочет ли этого Топтунов? Он не просто недолюбливает Дятлова – он его боится. Нужно перестать вспоминать о сыне, перестать думать о Топтунове, нужно, нужно, нужно…       Признаться себе, что на самом деле нужен близкий человек. Не обязательно родственник, можно просто хорошего друга. Дятлов встаёт, чтобы уйти. Топтунов не подходит на роль друга, что у них может быть общего?       Дверь хлопает.       - Анатолий Степанович! – зовёт его вышедший из душа Леонид. Дятлов уже у двери на выход. Можно сделать вид, что не услышал.       - Не уходите, - просит Топтунов.       Дятлов медлит несколько секунд, кладёт пальцы на ручку двери. Он должен выйти – это будет правильно, но за спиной по полу шлёпает босиком Топтунов, торопится к нему.       - Помылся? – спрашивает Дятлов и сам чувствует, сколько недовольства звучит в собственном голосе, а ведь это простой вопрос.       - Да. Спасибо вам, - отвечает Топтунов, - спасибо, что помогли.       - Не за что, - Дятлов снова отворачивается и сжимает пальцы на ручке двери.       - Не уходите.       Он снова поворачивается и смотрит на Леонида. Должно быть, в его взгляде как всегда только презрение и властность, потому что молодой человек тут же опускает голову. Дятлов и рад бы посмотреть по-другому, но не может. Эта маска приросла к нему навечно.       - Я… - начинает Топтунов. – Я хотел сказать… Вы…       Дятлову и это напомнило сына – когда он уходил на работу, малыш бежал за ним и говорил, что хочет что-то важное сказать ему, хотя на самом деле просто не хотел его отпускать. Сын начинал выдумывать на ходу это «важное», запинался, и тогда Дятлов спрашивал:       - Не успел придумать?       Топтунов смотрит ему в глаза несколько секунд, и вместо ответа обнимает – обхватывает его плечи. Так что Дятлов даже не может обнять в ответ. Губами Леонид задевает его ухо, а потом, испугавшись, прижимается щекой. Дятлову не хочется прекращать эту близость, он и не может – Топтунов вцепился пальцами в его рубашку.       Топтунову никогда не было страшнее, чем сейчас. Он никого никогда так не боялся, как Дятлова. Если бы он заранее что-то обдумывал, то не решился бы. Это вышло само собой. От страха он сжимал руками ткань рубашки Дятлова.       Леонид не знал своего отца, но всегда мечтал, что однажды найдёт его, случайно встретит на улице или отец сам найдёт его. Глупые детские мечты, которые никогда не сбудутся. Отец бросил их, и, скорее всего, даже не знает, что у него есть ребёнок. Мать записала его на фамилию деда. К тому же они столько раз переезжали. Ему кажется, что он отчасти понимает чувства Дятлова. Он тоскует по сыну точно так же, как Топтунов – по отцу, которого никогда не было и которого до сих пор не хватает.       Дятлов не вырывается, но и расслабиться не может. Дыхание Топтунова учащается. Он жмётся к нему щекой и вдруг опускает голову на плечо. Дятлов вздыхает и ждёт. Он не знает, что должен сказать или сделать, и Леонид не знает. От Дятлова исходит тепло и какая-то уверенная сила.       В коридоре слышны чьи-то шаги. Наверное, кого-то отправили посмотреть, почему они там так долго.       - Лёня, - шепчет Дятлов, чувствуя, как он выпускает его и отстраняется.       Они глядят друг на друга. Топтунов пытается прочитать по его глазам, что он думает и что он сейчас скажет или сделает. Дятлов изо всех сил старается смотреть хотя бы просто нейтрально, и с отчаянием понимает, что не может. Его глаза не выражают того, что он на самом деле чувствует.       Шаги в коридоре стихают. Кто-то просто прошёл мимо. Дятлов поворачивается к двери, открывает её и выходит.       У Дятлова начался отпуск, но он не мог ни есть, ни спать, ни читать. Он ничего не хотел. Через силу он заставлял себя убираться в квартире, стирать одежду и покупать продукты. Он перекладывал книги в шкафу, а мысли были там, рядом с Топтуновым. Дятлов помнил его запах, и ему казалось, что это был запах сына. Умом он понимал, что это всего лишь мыло. Оно всегда так пахнет, на любом человеке. Дело не в запахе, не в цвете волос, не в родинке, не в дате рождения. Топтунов похож чем-то неуловимым, движениями, взглядами, чертами характера, которые уже были у его ребёнка, и которые остались бы на всю жизнь.       Вечером Дятлов достал из ящика рубашку сына, лёг и положил её себе на грудь. Жалкая замена настоящего, как и вся его жизнь. Дятлов после смерти сына стал таким чёрствым. На похоронах он не проронил ни слезинки. И потом тоже. Если бы не Акимов со своим дурацким выпадом, он бы не плакал. Действительно, он не плакал после потери, а, наверное, нужно было. По крайней мере, тогда, во время эксперимента, ему стало легче. Он даже был благодарен Акимову за те слова.       Стук в дверь раздался так неожиданно, что Дятлов даже вздрогнул. К нему никто обычно не приходил, тем более в такое время. Он сел на кровати и прислушался. Постучали ещё раз. Дятлов встал и поплёлся к двери. В глазок смотреть не стал – ему было всё равно, кто это.       На площадке был Топтунов.       - Здравствуйте, - сказал он.       - Привет, - ответил Дятлов. – Что-то случилось?       - Нет. Я только хотел спросить кое-что. Вы читали новую статью Легасова?       - Читал.       - Я тут… Я не понимаю, что теперь? Реакторы…       - Проходи, - Дятлов отошёл в сторону, пропуская Топтунова в квартиру.       Они сели вдвоём на кухне и углубились в изучение статьи. Дятлов поставил чайник. Ужина у него не было – готовить не хотелось, но к чаю было печенье и конфеты.       Леонид оказался смышлёным парнем. Он, что называется, схватывал на лету. Дятлову вообще казалось, что ему не нужно ничего объяснять, но он так внимательно слушал. Страха в глазах больше не было, только заинтересованность. Дятлова давно никто не слушал настолько сосредоточенно, и в этой его манере слушать тоже было что-то от сына.       - Так что хорошо, что Акимов в ту ночь всё отключил, - сказал Дятлов, - АЗ-5 была смертоносна.       Топтунов, услышав это, поставил на стол чашку с чаем и опустил глаза. Замолчал. Вспомнил, что наговорил тогда Акимов. Дятлов посмотрел на него, взял очередную сигарету из пачки, поднёс спичку. Леонид посмотрел на него затравленно и снова опустил глаза. Пауза становилась невыносимой. Топтунову стыдно было смотреть на Дятлова, а он не мог перестать разглядывать его.       - Ты с родителями живёшь? – спросил Дятлов, неожиданно переводя разговор на другую тему.       Топтунов выпрямился, посмотрел снова на него, как смотрел до этого – без страха.       - Один.       - А родители где?       - В Москве.       Дятлов кивнул.       - Работают?       - Да. Мама работает.       - А отец?       - Нет отца. Они разошлись, ещё до моего рождения. Он никогда не приходил. И не писал. Не знаю, где он.       Дятлов выдохнул дым. Нужно было опять что-то сказать, и он старался придумать.       - Я пойду, наверное, - сказал Леонид, - уже поздно. Спасибо за разъяснения. И за чай.       Дятлов кивнул.       В прихожей Топтунов остановился, несмело глядя на него.       «Неужели обнимет?» - подумал Дятлов, предвкушая это ощущение теплоты от чужого тела, дыхания на своих волосах.       - Можно ещё раз прийти? – спросил Леонид.       «Зачем?» - подумал Дятлов и чуть не сказал это вслух, но вовремя опомнился.       - Приходи.       - Спасибо.       - Не за что. Иди, а то совсем стемнеет.       Дятлов начал ждать второй встречи, как только Топтунов ушёл. Он прибрался в квартире, каждый вечер готовил ужин, покупал конфеты и печенье – для Леонида. Вряд ли парень готовил для себя, а в столовой, хоть и вкусно, всё равно не то, что домашнее. Леонид позвонил ему в пятницу вечером и спросил, можно ли прийти. Дятлов, конечно, разрешил, гадая, какой предлог он нашёл на этот раз. Но предлога не было. Топтунов пришёл просто так, поздоровался. В руках у него был пакет с конфетами.       - Я ужин приготовил, - сказал Дятлов, - давай поедим.       Топтунов, кажется, хотел возразить, но Дятлов так строго посмотрел на него, что все возражения сами собой исчезли. Леонид готовил себе редко – в основном, в выходные, и ко вторнику всё, что он наготовил, заканчивалось. Тогда он питался бутербродами, яичницей или просто терпел до перерыва на обед на работе. Иногда Акимов тайком совал ему в карманы печенье или несколько конфет. Это помогало утолить голод на какое-то время.       Дятлов приготовил тушёную картошку. Приготовил просто потому, что давно её не делал, но это также было любимым блюдом его сына. Топтунов ел с аппетитом, так что Дятлов невольно засмотрелся: отложил ложку, подпёр щёку рукой. Сын тоже так ел, когда прибегал с улицы вечером – уставший, голодный. Сколько рассказов у него было! Дятлов слушал, вникая во все его детские дела, а потом сам рассказывал ему что-нибудь перед сном, гладил его волосы, водил пальцем по ладошке, целовал пальчики. Дятлов часто уезжал по работе, и потому не мог оторваться от сына, когда был дома. Радовался любой возможности провести с ним время. Жена говорила, что он сына целует чаще, чем её. Дятлов улыбался, целовал её и обнимал, держа сына одной рукой. Он смеялся. Какой красивый у него был смех! И жена тогда смеялась.       - Анатолий Степанович, - позвал Топтунов.       - Что?       - У вас всё хорошо?       - Да.       - Вы не доели.       - Я потом.       Топтунов подошёл к раковине, открыл кран.       - Не надо, я сам помою, - сказал Дятлов.       - Мне не трудно. Вы сидите.       Леонид вымыл тарелку и ложку, тщательно вытер полотенцем, прополоскал тряпку и повесил на край раковины. Дятлов смотрел на него всё время, смотрел и не мог насмотреться. На улице темнело, он должен был уходить, а Дятлов должен был остаться один, и он не знал, как это изменить. Топтунов тем временем зажёг газ и поставил на него чайник, а потом обернулся к Дятлову, глядя на него вопросительно: «Ничего, что я тут так распоряжаюсь?»       Дятлов, конечно, не был против. Он одобрительно кивнул, и Топтунов вернулся к столу.       - Говорят, что Легасов в Киев приезжает. Будет лекцию читать. - Сказал Топтунов.       - Кого-нибудь из наших отправляют?       - Фомин поедет.       - И всё? А молодёжь?       - Только одного человека от предприятия.       - Как будто у нас в каждом городе по десять таких предприятий, - недовольно проворчал Дятлов, - могли бы ещё кого-нибудь отправить.       Топтунов улыбнулся чему-то. У него были идеальные белые зубы, только сбоку один чуть выдавался вперёд, как будто ему не хватило места. Дятлов застыл от удивления. У сына было точно также, и он ни в какую не хотел идти к стоматологу. Чем только Дятлов ни пытался его прельстить!       Ему тяжело было смотреть на Топтунова. Видеть и не иметь возможности рассказать всё, что хочется, попросить остаться, позаботиться о нём, попросить помочь. Он не имеет права ничего просить. Дятлову больно. До этого было какое-то онемение, а теперь он будто осознал свою потерю по-настоящему. Перед ним сидел молодой парень, такой, каким мог бы быть его сын.       - Господи, - сказал Дятлов, закрывая лицо руками, - за что мне это всё?       Топтунов сразу же поднялся со стула, подошёл к нему, наклонился.       - Анатолий Степанович! Я вас обидел?       Дятлов молчал.       - Хотите, я уйду?       - Нет!       Дятлов убрал от лица руки. Ему хотелось прикоснуться к Топтунову, но он только смотрел ему в глаза, пытаясь понять, о чём думает молодой человек, сидящий у его ног.       - Лёня…       Засвистел чайник. Оба вздрогнули. Топтунов обернулся, дотянулся до плиты и выключил газ. Дятлов смотрел на его тонкие руки, на светлые волосы и едва сдерживал себя – так хотелось дотронуться и убедиться, что они на ощупь такие же, как у сына. Топтунов повернулся к нему.       - Мне нужно идти, Анатолий Степанович. Темнеет.       - Да. Да, конечно. Иди.       Утром Дятлов обнаружил в коридоре клочок бумаги с номером телефона и именем «Лёня», и там же лежал позабытый Топтуновым пакет с конфетами.       Надо было всё прекратить. Дятлов чувствовал, что переходит на неизведанную территорию. Думать об умершем сыне – одно, думать о живом человеке, в котором видишь сына – это ненормально. Дятлов долго сопротивлялся и не выдержал в среду вечером - позвонил. Он знал, что Топтунов только пришёл с работы и, должно быть, очень устал, но ему хотелось услышать его голос. Леонид ответил сразу же.       - Только что вернулся, - сказал он.       - Ты конфеты забыл, - ответил Дятлов.       Звучало глупо, но он не успел придумать ничего другого.       - Я борщ приготовил, - сказал Топтунов, - не хотите прийти ко мне?       Дятлов согласился.       Леонид жил в однокомнатной квартире на третьем этаже. Переехал он, должно быть, недавно. Мебели у него было немного – только самое необходимое: узкая кровать, стол и стул в комнате, несколько полок с книгами, шкаф и телевизор. Дятлов посмотрел на книги. Там была и художественная литература, и научная. Среди них Дятлов заметил одну, очень потрёпанную детскую энциклопедию. Такую же он дарил когда-то сыну. Он помнил, как писал на обложке: «Любимому сыночку от папы на добрую память». Тогда Дятлов думал, что умрёт раньше своего ребёнка. Он протянул руку и вытащил книгу, открыл. На обложке, конечно, не было никакой надписи. Дятлов вспомнил, как мечтал когда-то, что вдруг окажется, что его сын на самом деле жив. Он верил, что однажды сын постучит в его дверь, сам найдёт его, и пусть он будет уже взрослым – всё равно. Быть такого не могло, но какое-то время Дятлов с помощью этой веры находил силы жить. Прошло почти двадцать лет, а он всё не мог справиться со своей болью. Никто не пытался его успокоить, да он и сам не просил. Наоборот, старался никому не показывать, как ему плохо. Стыдно признаться, что не можешь сам себя пересилить.       - Анатолий Степанович! – позвал Топтунов. – Идёмте.       Дятлов поставил книгу на место и прошёл на кухню.       - Сегодня Легасов будет выступать, - сказал Леонид, - по телевизору. Интервью, кажется.       - Во сколько?       - В десять. Останетесь?       Дятлов не знал, что ответить. Ему приятно было смотреть на Топтунова, отыскивать в нём черты сына, снова и снова поражаться тому, как они похожи, но он понимал, что это ни к чему не ведёт. Дать совет по работе, разъяснить научную статью, поужинать вместе иногда можно. Ждать встречи, считая минуты, ждать его прикосновения и всё время хотеть прикоснуться, назвать сыном – нельзя.       - Нет, Леонид. Это неудобно.       Топтунов кивнул и сел за стол.       - Почему неудобно?       - Тебе завтра на работу с утра.       - Я же всё равно буду смотреть. С вами или без вас.       Дятлов вздохнул.       - Останьтесь со мной, - попросил Топтунов.       - Зачем?       Леонид опустил голову. Он не понимал своих чувств к этому человеку. С самого первого дня ему казалось, что Дятлов ненавидит весь мир, что он грубый и злой. Всё изменилось после той ночи, когда что-то пошло не так, и Акимов заглушил реактор. Когда он увидел Дятлова склонившимся над раковиной в уборной, такого беззащитного, открытого, но пытающегося за грубостью скрывать свою боль, всё встало на свои места. Топтунов подумал, что сможет помочь ему избавиться от этой боли. Только не знал, как это сделать. Обняв Дятлова в раздевалке, Леонид ждал в ответ агрессию, но никак не думал, что он будет неловко стоять и прижиматься к нему.       Топтунов молчал.       - Ты в меня случайно не влюбился? – спросил Дятлов.       - Нет! Нет, что вы!       Дятлову не понравилась его чересчур бурная реакция, но с другой стороны понять можно было – вопрос не совсем обычный. Странно, что он не ввёл его в ступор.       - Я хочу быть с вами. Не знаю, почему. Я вас раньше боялся, считал неприятным человеком.       - И что вдруг изменилось?       - Не знаю, - прошептал Топтунов. – Но вы же тоже…       Он посмотрел прямо в глаза Дятлова, снова видя в них, помимо равнодушия и злости, надежду.       - Вы же разрешаете мне к вам приходить.       - Я совершил ошибку, Лёня.       Дятлов закрыл глаза, чувствуя, как рушится его последняя надежда на счастье. И рушит он её собственными руками, но так надо.       - Ты похож на моего умершего сына. Я его отпустить не могу. Вспоминаю каждый день. Двадцать лет, каждый день. И тут вдруг – ты. Как будто копия… Не знаю, зачем я позволил себе это всё. Не знаю, на что надеялся. Если у тебя есть какие-то чувства ко мне, то виноват только я. Прости меня, Лёня.       - Я не сержусь. Вы ничего не сделали, прощать вас не за что.       - Спасибо за ужин, - Дятлов встал и протянул руку Топтунову, - если будут вопросы по работе – обращайся, можешь звонить домой. Я всегда помогу тебе.       Леонид пожал ему руку.       - Спасибо, Анатолий Степанович.       Дятлов кивнул.       - Не провожай.       Как только дверь захлопнулась, он чуть не бегом побежал вниз по лестнице, выскочил во двор. По тропинке между домами шли мужчина и женщина с коляской, а впереди бежал мальчик лет семи. Дятлов почувствовал, как закружилась голова. Он прижался спиной к стене, прикрыл глаза.       «Его нет, он никогда не придёт, ты один на свете. Никто не придёт к тебе. Не нужно больше ждать…» - говорил себе Дятлов, стараясь убедить себя в том, что знал всегда. Знал, и чтобы не сойти с ума от горя, придумывал себе истории о живом сыне, о том, как он его ищет и находит. У него дрожали губы, но заплакать он не мог. Как будто был какой-то шлюз, который сдерживал исцеляющие слёзы. Дятлов сел на скамейку у подъезда, трясущимися руками достал пачку сигарет, вытащил одну и стал искать спички. Кажется, коробок остался дома. Тогда Дятлов сцепил руки в замок и сильно сжал пальцы, думая, что так дрожь успокоится.       Дверь подъезда распахнулась. Вышел Топтунов, но после света не сразу разглядел в темноте Дятлова. Кажется, он даже вначале хотел пройти мимо.       - Анатолий Степанович? Это вы?       - Я. Топтунов понял по придыханию, с которым он произнёс «я», что его трясёт.       - Там передача началась.       - Ну, иди, смотри.       Топтунов сел рядом с ним на скамейку, посмотрел на его сцепленные пальцы с побелевшими ногтями и накрыл своими ладонями. Дятлов не шевелился – ждал, что будет дальше.       - У вас руки холодные.       Он не ответил. Леонид попытался расцепить его руки, мягко потянул в стороны, но Дятлов не поддался. Его трясло, ему стало вдруг очень холодно, но встать и уйти он не мог. Сидеть так дальше тоже было нельзя.       - У тебя валерьянка есть? – спросил Дятлов.       - Нет. Валокордин есть.       - Сойдёт.       Они вернулись в квартиру. Топтунов отмерил двадцать капель, налил немного воды. Дятлов взял стакан и выпил одним глотком. Нервная дрожь не прошла, но сдерживать её было бесполезно, поэтому Дятлов решил просто не обращать внимания на неё.       - Идёмте, - сказал Леонид, потянув его за руку в комнату.       - Нет. Я домой.       - Куда вы в таком состоянии?       - Нормально всё. Пройдёт.       Топтунов держал его за руку, крепко, и отпускать не собирался. Дятлов посмотрел вниз, увидел решительно сжатые пальцы Леонида и вздохнул.       - Что ты от меня хочешь?       - Я покажу. Идёмте.       Дятлову хотелось сдаться. Он устал быть один, устал ждать и верить в невозможное, но сделать этот шаг он боялся. Что будет потом? Ему казалось, что и это закончится потерей. Вторую потерю он пережить не сможет.       - Лёня.       Дятлов попытался высвободить руку, но не так уж и решительно. Топтунов продолжал держать его, спокойно и уверенно.       - Отпусти. Не будет у нас ничего хорошего.       Ему казалось важным, чтобы Леонид сам его отпустил. Не хотелось быть с ним грубым, хотя, возможно, это помогло бы. Топтунов не двигался. Дятлов снова потянул у него руку, и на этот раз он разжал пальцы.       Дятлов ничего не сказал, подошёл к входной двери, дёрнул за ручку. Топтунов успел запереться на все замки. Пришлось подождать, когда он подойдёт и откроет. В узкой прихожей нельзя было не соприкоснуться друг с другом. Дятлов зажмурился. Он едва терпел его прикосновения. Хотелось обнять, уткнуться носом в ключицу и дышать его телом, гладить плечи и говорить, как долго ждал, а потом наговориться вдоволь – рассказать, как без него жил и его обо всём расспросить.       «Это не мой сын. Нельзя».       Дятлов болел очень редко. Он и не помнил, когда с ним такое в последний раз было. Пришлось позвонить на работу и попросить отгул. К нему сразу же направили врача, и он выписал ему больничный лист и кучу лекарств. Идти за ними нужно было в аптеку за углом. Собравшись с силами и напившись горячего чая, чтобы горло не болело, Дятлов вышел из дома. Вчера выпал первый снег, Дятлов возвращался с работы, и пушистые снежинки попадали за воротник, на лицо и на руки. Было приятно чувствовать, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Омрачалось это всё только мыслями о Топтунове. Парень не позвонил ему ни разу за эти три долгих месяца, не подошёл ничего уточнить по работе, вообще старался меньше попадаться ему на глаза. Дятлов-то думал вначале, что ему легче станет, если он не будет видеть Леонида.       В аптеке не оказалось и половины того, что было в рецепте. Ему порекомендовали сходить в соседнюю. Дятлов вышел, потоптался на пороге и понял, что ему слишком плохо. Он решил, что вернётся, полечится сегодня тем, что есть, а потом уж как-нибудь совершит ещё одну вылазку из тёплой квартиры. Весь день Дятлов провалялся в постели, а к вечеру выяснилось, что квартира у него не такая уж и тёплая. Тронув батареи, он убедился, что отопления нет. Дятлов пошёл к соседям – спросить, что случилось, хотя и так понятно было, что где-то произошла авария. Сосед сказал, что отопление отключили на неопределённый срок и что он с женой уходит к сыну домой, пока тут всё не наладится. Дятлову уйти было некуда, и он вернулся к себе. Теперь нужно было как-то сохранить оставшееся ещё тепло. Он опустил тяжёлые тёмные шторы, включил обогреватель.       Нужно было что-нибудь поесть. Аппетита, конечно, не было, да и горло так сильно болело, что даже слюну глотать было трудно. Постояв около холодильника, Дятлов решил, что ничего страшного не будет, если выпить лекарство на голодный желудок. После этого он лёг в постель и уснул. Сон был тяжёлый, прерывистый. Он просыпался оттого, что болело горло и было холодно, но тут же снова засыпал. Под утро стало лучше. Дятлов, лёжа в кровати, включил обогреватель и протянул руки к нему – погреться. В доме было необычно тихо. Ему показалось, что кроме него никого не осталось, что все ушли к детям или родственникам, а ему уйти не к кому. Он проглотил слюну, сжавшись от боли и холода.       Нужно было вставать, идти в аптеку, в магазин за продуктами, а сил совсем не было. Он снова закрыл глаза и уснул ненадолго. Ненадолго, потому что буквально через четверть часа раздался звонок в дверь. Прозвучал он слишком резко, а Дятлов успел крепко уснуть, и потому вздрогнул всем телом, не сразу понял, отчего проснулся. Позвонили ещё раз, и тогда он встал, медленно пошёл отпирать.       За дверью оказались Топтунов и Акимов.       - Здравствуйте, - сказал Леонид.       - Здравствуйте, - прохрипел Дятлов и кашлянул.       - Мы за вами приехали, - сказал Топтунов, - берите вещи, поживёте у меня, пока отопление не сделают.       - Мне не холодно, - соврал Дятлов, глянув на Акимова.       - Так и знал, что вы так скажете. Собирайтесь, Анатолий Степанович. Как только отопление сделают – вернётесь. У вас почти весь дом пустой – все по знакомым разошлись.       Дятлов почувствовал, что сейчас начнёт кашлять. Раскашляться перед этими двумя ему не хотелось, и он задержал дыхание, думая, что это поможет. Это помогло, но зато потом он едва смог вдохнуть.       - У тебя… спать… не на чем…       - Есть. Кровать я Саше отдал. У меня диван теперь. Он раскладывается.       Дятлов кивнул и, не закрыв дверь и не пригласив их войти, пошёл за вещами. Он не мог сообразить, что нужно взять. Видимо, от начинающегося жара или от мысли о том, что Топтунов всё-таки пришёл за ним, что он забирает его к себе, что они будут рядом, хотя бы на какое-то время.       Они заперли квартиру и спустились вниз. У подъезда стояла машина Акимова.       - Садитесь, - Топтунов открыл дверцу – не хотел, чтобы Дятлов, которому и так было холодно, брался за ледяную ручку.       - Я рецепт забыл, - вспомнил Дятлов.       - Садитесь. Я схожу. Где он лежит?       - На кухне. На столе. Под сахарницей.       Топтунов ушёл. Акимов повернулся к Дятлову.       - Послушайте, товарищ Дятлов, отстаньте от парня. Думаете, я не понял, чего вы от него хотите? Лёня не такой. Ясно?       - И я не такой.       - Не смейте его трогать, слышите? Я пойду в милицию, я не остановлюсь, пока вас не изолируют от нормальных людей.       Из подъезда вышел Топтунов, обошёл машину и сел на заднее сиденье рядом с Дятловым.       - Я могу у Фомина переждать, - сказал он вдруг и хотел выйти из машины.       Топтунов схватил его за руку.       - Это Фомин попросил вас забрать.       - Кого попросил? Тебя?       Леонид опустил глаза, как будто стыдясь сказать правду.       - Нет. Всех нас попросил. Просто у других места нет.       Дятлов прикрыл глаза рукой. Для него ни у кого места не найдётся. Да ещё и сплетничают бог знает о чём. У него в голове не укладывалось, что кто-то будет подозревать его и Топтунова в таком. И почему люди видят во всём грязь?       - Анатолий Степанович, вам нехорошо? – спросил Топтунов, удерживая его руку в своей.       - Всё нормально.       - Тогда поедем, Саша?       Ехать было недалеко. Леонид держал Дятлова за руку, сидел, повернувшись к нему, а потом положил руку на спинку сиденья, как будто обнимая. Он глянул на Топтунова и отвернулся к окну, смотрел на засыпанный снегом город, хотел не думать о своём горе, отвлечься на мысли о работе. Не давал ему этого сделать Топтунов. Он поглаживал его руку, стараясь согреть, и Дятлов не в силах был отказаться от этой ласки.       Акимов остановил машину около аптеки. Топтунов вышел купить лекарство.       - Он на моего сына похож, - сказал Дятлов, - этим наши отношения и ограничиваются.       Он достал из кармана рубашки потрёпанную фотографию мальчика и протянул Акимову. Акимов взял, посмотрел на фото и ответил:       - Не знаю, на кого он там похож. На сына или не на сына… Сначала докажите, что это ваш сын, а не ребёнок, которого вы развратили.       Дятлов почувствовал, как закипает злость. На Акимова, на того, кто распустил о них сплетни, на всех, кто лез не в своё дело, неспособных понять чувства других людей и превращающих их в пошлость. Внутренний голос шепнул: «Так сын-то из-за тебя умер. Если бы не ты – живой мальчик был бы…»       По спине пробежала дрожь. Он сжал руки в кулаки. Акимов обернулся, чтобы отдать фотографию, и Дятлов вырвал её у него из рук.       - Заткнись, Акимов, - прошипел Дятлов, - и следи за словами в следующий раз. Это мой сын. Он умер. У меня на руках умер. Слышишь?       - Извините.       - Да пошёл ты…       По щекам полились слёзы. Дятлов быстро вытер их. Акимов смотрел на него, перепуганный. Он видел начальника в слезах уже второй раз, и оба раза был причиной этих слёз.       - Анатолий Степанович, извините. Я не подумал, что говорю. Я не хотел…       - Замолчи, пожалуйста.       Дятлов снова почувствовал эту мучительную дрожь, которая лишала его контроля над собой. Он всхлипнул, потёр глаза.       - Лёня идёт, - зачем-то сказал Акимов.       Топтунов сел также – взял Дятлова за руку, вгляделся в покрасневшие глаза. До дома оставалось недолго.       В прихожей Дятлов вдруг рванулся к входной двери, хотел проскользнуть мимо Топтунова, но он встал у него на пути, прислонился спиной к двери. Смотрел ему в лицо, а Дятлов растерялся отчего-то, смутился, вспомнив слова Акимова.       Леонид положил руки ему на плечи, развёл в стороны полы пальто.       - Раздевайтесь. Сейчас чай будем пить.       Дятлов снял пальто, шарф, ботинки. Топтунов тоже разделся и достал из карманов купленное лекарство. Они прошли на залитую солнцем кухню.       - Мне в ночь сегодня, - сказал Леонид, - надо будет поспать.       Дятлов стоял у кухонного стола.       - Спасибо, что нашёл мне место, Лёня.       - Ну, что вы. Я бы не бросил вас.       Дятлов кивнул, опустил голову, погрустнел вдруг. Непонятно было, что имел в виду Топтунов. После того раза они больше не обсуждали свои отношения, очень странные вообще-то.       - Я вас никогда не брошу, - сказал Топтунов, повернувшись к нему.       Дятлов вжался в стену, ожидая его действий. Он боялся и одновременно желал, чтобы Топтунов хоть что-то сделал.       - Сейчас не время, конечно, - сказал Леонид, - вам нужно поправиться. Знаете, я девушку встретил. Мы с ней уже почти полгода вместе. Я ей предложение хочу сделать. С её родителями уже познакомился. Летом в Москву поедем к маме моей. Я сказал ей, что отца у меня нет, но есть человек, которого я…полюбил. И всегда буду любить, и буду относиться как к родному…       Дятлов слушал внимательно, нахмурив брови.       - Можно я её к вам приведу познакомиться? – спросил, наконец Топтунов. – Я вас люблю, Анатолий Степанович. Не бойтесь – вы никогда не останетесь один. Когда состаритесь, с нами жить будете. Если захотите – детей к вам будем приводить.       - Захочу, - ответил Дятлов.       Топтунов улыбнулся, подошёл к нему ближе. Дятлов отвык от ласки, забыл, что нужно делать.       - Не двигайтесь, - попросил Леонид и обнял его, прижимая к себе.       Дятлов поднял руки, прикоснулся к его спине, задышал глубоко и жадно.       Потом они легли вместе на разложенный диван. Дятлов несмело коснулся плеча Топтунова, взял его за руку. Леонид улыбнулся, когда почувствовал, как он дотрагивается пальцем до его ладони и водит в самой серединке. Топтунов понимал, что он так делал сыну, и позволил ему это, потому что на самом деле ему понравилось. И понравилось, как Дятлов гладил по волосам. Он не думал, что Дятлов способен на такую нежность. Странно, но Леонид, лёжа с ним рядом, совершенно не чувствовал неловкости или скованности.       Проснулся Топтунов оттого, что Дятлов гладил его по щеке. Леонид привык просыпаться от противного звука будильника, он и сейчас его завёл, чтобы не проспать.       - Сколько времени? – спросил Топтунов.       - Тебе на работу через два часа. Вставай. Я тут у тебя похозяйничал. Поешь перед работой?       Леонид улыбнулся и сел. Дятлову приятно было его видеть таким. Он растёр ему затёкшую во сне руку, поцеловал в лоб и не сдержался – обнял, прижал к себе, тёплого, расслабленного. Вспомнил, как будил сына рано утром в детский сад, нёс вот такого же сонного и тёплого умываться, а потом заворачивал его в свой домашний свитер, кормил завтраком на кухне… Какого же цвета был свитер? Дятлов забыл, а, казалось, помнил всё, что связано с сыном.       - Анатолий Степанович, что вы? – Топтунов погладил его по спине, чувствуя, как он странно прерывисто вздохнул.       - Сына вспомнил.       Леонид посмотрел на него.       - Ну, что же вы так?       - Я двадцать лет так, Лёня. Я же не всегда таким был. Как сына похоронили, так я… так и не отошёл. Жена на меня кричала, помню: «Хоть бы слезинку по сыну пролил! Из-за тебя ребёнок умер!» А я не мог.       - Ничего, легче станет. Вот увидите.       Леонид снова прижался к нему. Дятлов поцеловал его в висок, стараясь сконцентрироваться на нём, не сравнивать его с сыном, которого больше нет.       Дятлову действительно становилось лучше. Леонид отвлекал его от тяжёлых мыслей, много говорил с ним, рассказывал о себе, показывал свои детские фотографии, расспрашивал Дятлова о его жизни. Он не особенно хотел рассказывать, но со временем раскрылся, высказал всё, что было на душе. Сына он, конечно, не забыл. Стал реже думать о нём и вспоминать, реже стал сравнивать.       На работе отношения с коллегами наладились. Дятлов стал мягче, однажды даже пошутил. Сплетни о них с Топтуновым, конечно, ходили всякие, но Акимов осекал сплетников. Борьба его продолжалась до свадьбы Топтунова. Это случилось в августе 1988 года, а 15 мая 1989 Дятлов впервые взял на руки свою внучку, дочь Леонида. И с этого дня у него словно камень с души упал. Он смотрел на спящую девочку, и теперь-то точно был уверен: жизнь продолжается, и станет ещё лучше.