someone's someone

Они встречаются как-то совсем нелепо и слишком предсказуемо, чтобы это могло быть случайностью. Такие истории бывают только в самых сладких, романтичных и нежных, а оттого далёких от реальности дорамах. Недолгих сериалах, обречённых на счастливый конец. Минхо — семь, а Джисону — пять. Обдуваемый ветром прохладной весны мальчишка сидит в песочнице в одиночестве. Не потому, что он хочет этого, скорее потому, что все решили, что так правильно. Визжащие от восторга дети на год или два младше за его спиной едва ли обращают на Минхо внимания, увлечённые бессмысленной и бесконечной игрой. Ему явно не нужно их внимание, ведь Ли слишком занят перекладыванием полых фигурок с места на место. Он вкладывает в это действие больше сил и энергии, чем нужно, и отчаянно пытается вообразить себе место, где он был бы счастлив. У Минхо — серьёзное и от этого немного пугающее лицо, слишком взрослое, чтобы принадлежать среднестатистическому семилетнему ребёнку. Такие лица обычно бывают у измученных несправедливостью этого мира взрослых или детей с очень тяжёлой судьбой. Однако Ли пока ещё явно не взрослый, да и жизнь его кажется ему самому удивительно лёгкой. Это выражение намертво прилипло к его лицу, словно он — высеченная из белоснежного мрамора греческая статуя справедливого, но жестокого правителя. На этой потрёпанной жизнью площадке Минхо одинок, хоть и не хочет признаваться в этом даже самому себе. Дети помладше уважают его и боятся даже подходить близко, речи не идёт о том, чтобы пообщаться или поиграть вместе, а те, что его возраста и старше, в песочнице уже не играют. Для них это кажется слишком скучным, но Ли их совершенно не понимает. Как может быть скучным место, которое ты можешь превратить во всё, что тебе захочется? Для него эта детская площадка — место воплощения самых смелых грёз, только здесь он может придумать и создать себе идеальную жизнь. Возвести даже самые громадные замки — пусть и из песка. — Да отстань ты уже! Минхо слышит, как смех ребят позади стихает, как по щелчку, раздаётся только шорох подошв о шершавый асфальт. Он, не поворачиваясь, выпрямляет спину и продолжает играть, как ни в чём ни бывало, пока не слышит громкий звук пощёчины и нытьё, следующее за ним почти сразу. «Вот ведь… дети» — ругается про себя Ли, но активно продолжает создавать видимость увлекательной игры, дабы его по ошибке не увлекли в импровизированные разборки. Ему, если честно, вообще не интересно, кто там плачет и почему его обидели, — он воспринимает этого ребёнка как очередной посторонний источник шума. Минхо просто хочет, чтобы он замолчал. — Ну и пускай, — чужой голос ещё дрожит, но уже больше от упрямой обиды, чем от слёз, — не очень-то вы мне и нужны. Звук надоедливой детской истерики быстро замолкает, но не успевает Ли обрадоваться, как слышит за спиной смелые приближающиеся шаги. Надеяться на то, что они направлены не к нему, — бесполезно и чересчур наивно, поэтому он, вытянувшись подобно струне в ожидании, посильнее сжимает маленькие кулачки на обтянутых джинсой угловатых коленках. Когда шаги окончательно затихают, прямо за своей спиной Минхо слышит нерешительное сопение. — Хей, — неуверенное касание плеча, — тебя как зовут? Ли недоумённо разворачивается и видит перед собой пухлощёкое создание с тёмными, криво подстриженными волосами. Его подбородок и руки перепачканы в песке, а на щеках всё ещё видны следы недавних слёз, но яркий взгляд и широкая улыбка говорят о том, что его уже совсем ничего не беспокоит. — Меня — Джисон, — он не дожидается ответа и протягивает маленькую руку первым. Ли удивлённо смотрит на неё и, не протягивая в ответ своей, отвечает: — А меня — Минхо. — Круто! — мальчишка плюхается рядом, почти на кропотливо разложенные Ли по своим местам игрушки, и рассматривает нового собеседника с нескрываемым интересом. — Давай вместе поиграем? Минхо смотрит на него с недоверием и немного свысока из-за разницы в возрасте, — ему почему-то очень интересно узнать, насколько же он старше этого вездесущего олицетворения абсолютной энергии. — Во что? Джисон потирает в ответ нос и пожимает плечами. — А во что ты сейчас играл? Давай в это поиграем, мне уже нравится. Минхо одним движением сгребает к себе все свои игрушки, ни на шутку испуганный таким поспешным предложением. — Нет, в это я играю только один, с тобой не хочу. Джисон растерянно глядит на то, как он своими маленькими руками пытается скрыть от него все свои сокровища в страхе, что тот к ним едва притронется. В груди невыносимо горит от досады, но мальчик не сдаётся. — Ладно, как хочешь. Давай во что-нибудь другое… во что тебе обычно нравится играть со своими друзьями? Ли хлопает ресницами и не решается сказать, что у него вообще-то нет никаких друзей. И именно по этой причине он играет в этой старой, уже никому не нужной песочнице даже теперь, когда ему уже давно исполнилось семь и она стала слишком маленькой для него. Неприятное чувство одиночества заставляет Ли по-детски надуть губы и бросить обидное: — Мы с тобой не друзья. Однако, кажется, Хана это вовсе не смущает. Он, как будто давно ждал этих слов, протягивает вперёд небольшую ладонь и предлагает: — Если проблема только в этом, тогда давай будем дружить. Минхо смотрит на протянутую руку недоверчиво и слегка (сказывается воспитание) брезгливо, — он, конечно, надеялся завести друзей, когда пойдёт в школу, но не думал, что его первым другом будет малолетний пухлощёкий мальчонка, которого не приняли даже ребята помладше. — Какие из нас друзья? Нам даже и поговорить не о чем будет, — рассуждает Ли, упорно отводя глаза от любопытного взгляда Хана, под которым ему становится ещё более неловко. Тот только звонко посмеивается, будто ничего глупее в жизни не слышал, и гордо вскидывает голову: — Насчёт этого можешь не переживать, — я жутко болтливый. Могу даже за двоих говорить, если уж совсем всё плохо будет, — во всяком случае, мама так часто говорит… Джисон задумывается, но даже тогда руку не опускает, а Минхо всё гипнотизирует её взглядом, пользуясь тем, что мальчишка на него не смотрит. Маленькая, чуть испачканная в песке ладонь манит обещанием дружбы, которой у него толком никогда и не было. Немного пугает ответственностью, но Ли ещё слишком мал, чтобы по-настоящему узнать её тяжесть, поэтому, сдаваясь, мямлит: — Ну, и во что же мы тогда будем играть? Хан вдруг заговорщески наклоняется к Минхо и шепчет едва слышно: — А у меня дома… приставка есть. Новая совсем. Хочешь, в неё поиграем? Ли не говорит, что приставка дома есть и у него — валяется где-то в углу за ненадобностью, он всё-равно в неё совсем не играет. Одному — скучно, а с кем-то он ещё пока не пробовал. Поэтому под пристальным взглядом блестящих искренним восторгом глаз он согласно пожимает чужую руку крепко-крепко, чтобы тот неожиданно не передумал. Минхо десять, а Джисону — восемь Они лежат на большой кровати, задрав ноги к потолку, и звонко смеются непонятно от чего. В углу стоит уже слегка потрёпанный хоть и ещё совсем новенький Джисонов портфель, с которым он только что пришёл из школы. Минхо немного приболел, поэтому уже почти неделю туда не ходит, несмотря на то, что его температура почти спала. — Хён, — Джисон перестаёт смеяться и переводит взгляд на прикроватную тумбочку, на которой в ряд стоят полупрозрачные баночки с разноцветными таблетками, спреи и гели, — а зачем тебе столько лекарств? Минхо смотрит туда же, куда и Хан, после чего слегка перекатывается на кровати и, не глядя, берёт в руки несколько пузатых баночек. Под аккомпанемент звона разномастных таблеток внутри он медленно перечисляет: — Эти — от температуры, эти — от горла, эти — от головной боли, эти — от вирусов, эти… — он на мгновение теряется, но потом неуверенно продолжает, — это, кажется, простые витамины. Хан смотрит задумчиво, долго подбирая слова, но вскоре сдаётся и выдаёт по-детски наивное: — Вау… как много. Минхо хмыкает и ставит всё на места, стараясь не перепутать последовательность. Если честно, ему самому уже кажется нелепым глотать уйму таблеток ежедневно, когда он почти совершенно здоров, но Ли уже давным-давно выучил, что с мамой лучше не спорить. Поэтому он смотрит на переливающиеся в солнечном свете стеклянные и пластиковые бока разноцветных баночек и выдаёт: — Маленькие и невкусные — самые действенные. Большие и сладкие таблетки — почти сплошь бесполезные витаминки. — Но ты пьёшь и их? — Но я пью и их. Джисон перекатывается на живот и теперь смотрит на Минхо сверху вниз. Чуть кудрявые растрёпанные волосы, расстёгнутая на первые две пуговицы рубашка, чуть сползшая на плечо, задумчиво выпяченная нижняя губа — всё это придаёт мальчику невинности. Ли, когда видит его, всегда хочет добродушно потрепать тёмные волосы и тепло улыбнуться, как младшему брату, которого у него никогда не было. — Не болей больше, хён. Хорошо? Он протягивает вперёд маленький мизинец и с надеждой смотрит на старшего. Тот лишь мотает головой. — Это ведь не только от меня зависит. Есть слишком много вещей, которые я не могу контролировать. Хан в ответ на его слова слегка прикрывает глаза и говорит, как несмышлённому ребёнку, которому приходится объяснять самые элементарные вещи: — Это не важно. Просто пообещай мне, что будешь делать всё, что в твоих силах, чтобы никогда-никогда не болеть. Мне без тебя в школе как-то не очень… Ли долго смотрит в его глаза, взгляд которых нетерпеливо перескакивает с одного предмета на другой, но затем всё же сдаётся и протягивает ему свою большую ладонь. Мальчик торопливо ухватывается за неё, приближая к своей, и заключает негласное соглашение. После они оба смотрят на их соединённые мизинцы и, не говоря ни слова, лишь едва слышно дышат в абсолютной тишине. У них обоих появляется необъяснимое чувство, словно прямо сейчас они совершают что-то важное, сокровенное и загадочное, почти магическое. В лёгком страхе Хан поднимает взгляд на друга, застывшего в точно такой же позе в полуметре от него самого. Когда Ли, почувствовав его взгляд, поднимает глаза на него, и их взгляды на мгновение пересекаются, лицо Джисона моментально перекашивается, отражая неожиданный испуг. Он отдёргивает свою руку от чужой, как от огня, и прижимает её к груди, будто та нуждается в перевязке. Минхо спокойно смотрит на свою руку и, пожав плечами, поднимается с кровати, услышав тонкий свист с кухни. — Пошли, чайник как раз закипел. Минхо — двенадцать (почти тринадцать!), Джисону — одиннадцать — Мам, но у Минхо на следующей неделе день рождения! Он ведь пригласил меня, как я могу не пойти? — капризным ребяческим голосом из дальней комнаты. В нём сквозит безнадёжное отчаяние человека, которому не дано выбирать. Мама Джисона — плавные движения изящных пальцев, отражающиеся в широкой глади зеркала — даже бровью не ведёт от доносящихся из комнаты подростка криков и застёгивает громоздкую серьгу на втором ухе. — Милый, давай не будем устраивать истерику, это ведь всего на один вечер. Та встреча очень важна для нас с папой, и ты выставишь нас в дурном свете, если не придёшь, — она уверенным взглядом сканирует своё отражение в зеркале и отточенным движением смахивает прядь коротких тёмных волос со лба. Безупречность. Джисон нашёл это слово пару лет назад, на кофейного цвета страницах потрёпанного словаря, который до парня открывал разве что его дедушка. Обложка была ветхой, почти рассыпалась на волокна прямо у него в руках, и это казалось ему несправедливым. Хану нравилась эта книга — тем, что в ней всё было логично и обоснованно, а всё непонятное объяснялось, даже с примерами. Совсем не так, как в жизни. Это загадочное слово показалось ему тогда каким-то по-особенному красивым — то ли написанием, то ли расположением ровно в середине страницы, то ли отсутствием около него неаккуратных карандашных пометок, которыми пестрила вся книга. Он тогда даже не знал, что оно означает, но уже смутно догадывался, что такое красивое слово не может иметь плохих значений. Напротив слова, изящно выделенным курсивом, было каллиграфическим почерком выведено: «отсутствие погрешностей, недостатков, претензий или упреков, которые могут исходить как от окружающих, так и от самого человека». Хан нежно обвёл указательным пальцем очертания иероглифа, приклеил на кончик тонкой страницы бумажную закладку и бережно положил книгу обратно в шкаф. Торчащей закладкой наружу, чтобы никогда не забывать. Сейчас он упрямо пялится на эту глупую оранжевую закладку, только бы лишний раз не смотреть на маму. Он ещё совсем молод, поэтому сил для совершенно искренней ненависти в его нежном сердце — даже больше, чем нужно, и если бы он и правда мог испепелять одним своим взглядом, то несчастный словарь бы уже нещадно полыхал. Потому что слово «безупречность» всего за пару лет стало ненавистным, скрипящим на зубах противным мелким песком. Улыбкой, от которой сводит скулы, налаченными волосами, которые часами приходится отмывать в ванной ради выхода в свет на пару минут, идеально выглаженным костюмом, в котором чувствуешь себя музейным экспонатом. Всего за пару лет он узнал, как в этом мире создаётся безупречность, и в свои, казалось бы, ничтожные одиннадцать на всю оставшуюся жизнь усвоил, что нет ничего неидеальнее идеальности. Так пылко любимое прежде слово «безупречность» стало для него клеткой, рабским ошейником, самым ненавистным правилом, заложником которого он оказался поневоле. Поэтому он лишь злобно рассматривал корешки книг небольшой домашней библиотеки и старательно ждал, пока мама выкрасит губы в винно-красный. Его тошнило от этого. — Почему я должен идти на эту встречу? Я в ваших делах вообще не участвую, — против собственной воли Джисон всё же посмотрел в отражение большого кованого зеркала и встретился взглядами с матерью. Та смотрела на него свысока, слегка снисходительно, как смотрят на совсем маленьких и наивных детей. Но он упрямо вздёрнул подбородок и удержался от того, чтобы отвести взгляд. Женщина в отражении тихо усмехнулась и подняла взгляд обратно на своё лицо, принявшись белоснежной салфеткой собирать излишки помады. Не сказать, чтобы Джисон такой реакцией был сильно удивлён. — Нас пригласили всех вместе. Семьёй, — это слово она выделила особенно чётко, даже паузу сделала, прежде чем продолжить, — а значит к этой встрече ты имеешь прямое отношение. Так что будь умнее, сынок, и не задавай глупых вопросов. Джисон сжал тонкое колено под столом, на его скулах задвигались желваки, но он всё же вы плюнул строгое: — Почему я должен идти туда, куда я не хочу вместо того, чтобы пойти туда, куда я хочу очень сильно? Это нелогично. Мама громко выдохнула, опустив руку с салфеткой, и вновь поймала взгляд Джисона в отражении. Ей было не впервой видеть сына таким холодным, поэтому она лишь пожала плечами, словно говоря «а кого вообще волнует, чего хочешь ты?», и ответила — просто, как нечто само собой разумеющееся: — Милый, ты пойдёшь со мной и папой в следующий четверг, это не обсуждается. И прежде чем ты что-либо скажешь, не спорь со мной, пожалуйста, иначе опять на месяц останешься без телефона, — она разгладила невидимые глазу складочки на обтягивающем фигуру тёмном костюме и повернулась перед зеркалом боком. Женщина будто бы не видела прожигающего её фигуру взгляда собственного сына и, как ни в чём не бывало, продолжила: — знаешь, мне кажется, этот мальчик… как его там?.. такое имя интересное было… ну, не важно, впрочем. Так вот, я считаю, что он не очень хорошо на тебя влияет, дорогой. Ты стал более своенравным и упёртым, менее усидчивым, совсем перестал общаться с нами и разлюбил ходить на вечера. С тобой происходит что-то непонятное, и этот мальчик… — Минхо, — не выдержал Хан, выдавив имя сквозь зубы. Ему казалось слишком неправильным упоминать его в разговоре с матерью, но он больше не мог вытерпеть безличного «этот мальчик» по отношению к своему лучшему другу. — Да-да, точно, Минхо, — согласно кивнула его мама, — в общем, я думаю, что тебе стоит перестать с ним общаться. Я, конечно, не заставляю тебя, но… — Настоятельно рекомендую, — с особым ядом в голосе закончил за неё Джисон, — я услышал тебя, тщательно обдумал твоё предложение и решил отказаться, — эту фразу он как-то услышал в разговоре отца с одним из спонсоров. Он часто повторял её в разных интерпретациях, и парень просто запомнил те составные части, что звучали понятнее всего. Кто бы знал, что это ему пригодится? — Что ты…? Не дождавшись момента, когда она закончит предложение, Хан захлопнул дверь в свою комнату и забился в угол кровати, спрятав в складах одеяла телефон на случай, если женщина зайдёт в комнату и попытается его отобрать. Прикрыв глаза, он напряжённо вслушивался во всё, что происходило вокруг, пытаясь уловить звуки из соседней комнаты. Его губы дрожали от невысказанной обиды, а потная от страха ладонь сжимала гаджет сквозь толстую ткань пушистого пледа. Когда же он, наконец, услышал, как хлопнула, закрываясь, входная дверь, Джисон облегчённо выдохнул и, моментально подхватив телефон, набрал знакомый номер. С экрана на него смотрел улыбающийся во все тридцать два зуба Минхо с испачканным в мороженном кончиком носа — это фото было сделано после того, как парень героически выбрал «действие», когда они играли в «правду или действие», и в наказание попытался удержать пустой рожок с оставшимися на стенках подтёками пломбира на носу. Попытка успехом не увенчались, зато Джисонов смех, кажется, слышал весь парк, вплоть до самых дальних его обитателей. Тёплые воспоминания немного успокоили и даже увлекли парня, поэтому тот пропустил первые «алло», раздавшиеся из трубки. Ответил он только на третий, прозвучавший совсем уж тревожно: — Хён, это я. Извини, задумался. Он услышал тихий шелест смеха, искажённый динамиками, и последовавшее незамедлительно: — Да, ты в своём репертуаре, всё витаешь в облаках. Почему звонишь так поздно, что-то серьёзное случилось? — после напряжённого молчания парень вздохнул и рискнул предположить. — Ты ведь уже поговорил со своей мамой, да? Джисону оставалось только удивляться этой поразительной способности Ли угадывать его намерения заранее. «Ты ведь тайно следишь за мной, да, хён? Нанял частного детектива, чтобы всегда знать, где я, с кем и о чём разговариваю?» Потому что иначе объяснить эту волшебную способность было нельзя, он знал про парня совершенно всё. Если бы за это можно было получить учёную степень, он бы, наверно, стал магистром Хан Джисона (уже даже не бакалавром). — Да… — протянул он неохотно. Ему не очень хотелось обсуждать эту тему, но не рассказать было бы предательством по отношению к Минхо. Ли, похоже, почувствовал это нежелание, поэтому решил начать сам: — Всё прошло не очень хорошо? — его голос звучал нежно и заботливо, будто тот боялся своими словами навредить парню. Джисону вдруг захотелось позорно заплакать от того, какой его хён добрый и понимающий. Он с силой прижал телефон к уху и прикрыл глаза, представив, что Минхо сейчас прямо перед ним. Как он мягко улыбается своей покровительственной улыбкой — совсем не такой, как у его мамы, — из-за которой он чувствует себя в безопасности, укутывает ладони в широкие рукава вязаного свитера и смотрит так, будто ему действительно интересно, что же сейчас скажет Хан. Если бы Джисон так сильно не ненавидел слово «безупречность», он мог бы описать им Минхо. — Она… — он проглатывает непрошеные слёзы и через силу повторяет, — она сказала, что в этот день у них какая-то дурацкая встреча. Деловая. Они с папой часто на такие ходят, но почти никогда не берут меня с собой, потому что, ну, а зачем я им там? А тут вдруг зачем-то понадобился, мама сказала, что нас всех пригласили. Именно в твой день рождения, хён, представляешь, какая засада? Он прижал трубку поближе к уху, в страхе упустить даже его вздох, но так ничего и не услышал, кроме бесцветного «ммм». Джисон готов был к любой реакции, но только не к такой. На «ммм» у него нет заготовленных ответов и непринуждённых шуток, поэтому пришлось действовать по наитию: — Ну, ты только не расстраивайся сильно, хён, это ведь совсем не проблема. Я подожду, пока мама с папой выйдут заводить машину и выбегу через заднюю дверь. А если они запрут меня в комнате, выпрыгну из окна, — мне падать невысоко, максимум синяками отделаюсь, так что ты не переживай, всё… — Нет, — это был второй раз за последние пару минут, когда Минхо удивил его своим ответом. Что это вообще за человек такой нелепый? Хан тихо выдохнул носом воздух и просто затих, слушая размеренное дыхание, доносящееся из динамиков. — Я думаю, что тебе стоит пойти. Не нужно подводить маму с папой, у тебя могут быть большие неприятности из-за них. — Хён, да ты же знаешь меня! Мне ведь все преграды нипочём, особенно если ты рядом будешь, — от этих слов его щёки покрылись лёгким румянцем, будто он сказал что-то очень значимое. Но как же могут быть слова, вылетающие из его уст легко, подобно бабочкам, быть важными и обременительными? Парень чувствовал, будто говорил какую-то «универсальную правду», о которой им рассказывали на уроках английского, — штуку, о которой говорить легко, приятно и всем сразу понятно. Как «Земля крутится вокруг Солнца». Как «в море солёная вода». Как «Джисон ради Минхо готов пойти на всё». Просто. Но — Нет, Джисон, тебе правда стоит пойти с родителями. А я… со мной ведь ничего не случится, можем отпраздновать мой день рождения и в другой день. Правда, не переживай за меня, — и на сердце сразу тяжело, будто булыжник сбросили весом с дом. К кровати пригвоздило и не отпускает. «Что-то здесь не так» — назойливо жужжали его мысли. — «Всё должно было быть не так, Минхо же никогда не ошибается и всегда говорит только правильные вещи. Так почему сейчас говорит такую несуразицу?» Тяжело. Мысли метались в его голове, сталкивались друг с другом и отскакивали в противоположные стороны, как попрыгунчики. Ровная и красивая схема в его голове медленно, кирпичик за кирпичиком, рушилась, разваливалась, а он только и мог, что беспомощно пытаться ухватить их, пролетающих песком сквозь пальцы. Неправильно-неправильно-неправильно. — Ну ты и глупости всё-таки иногда говоришь, хён… Что же мне с тобой делать? Хан уловил мягкий вздох-смешок по ту сторону телефона и резко почувствовал себя совершенно одиноким в этой большой красивой комнате, наполненной вещами, которые он любил больше всего. Минхо здесь, конечно, не было — потому что он был далеко не вещью. Он был живым, взрослым человеком с гибким телом и сообразительным умом. Ли ведь гораздо старше и в разы умнее. Может Джисон просто чего-то не понимает пока что? Чего-то вселенски важного, что познаётся только теми, кому уже почти исполнилось тринадцать? — Ладно, пускай будет по-твоему. Тебе ведь лучше знать, наверно? Твой день рождения-то всё-таки, не мой же… — Ты прав, Джисон-и, — шелестящим шёпотом из слабых динамиков. В доме Ли тонкие стены, поэтому, когда в соседнюю комнату кто-то заходит, он всегда начинает говорить немного тише, чтобы его никто не услышал. Джисону он правда так и не объяснил, зачем. Разве их разговоры настолько страшно-секретные, что их нельзя слышать взрослым? — Тогда готовь свой подарок и самую яркую парадную улыбку. Скоро встретимся. — Непременно, хён. Ты только не расстраивайся сильно. И опять это загадочное «ммм» на другом конце провода — безликое и многогранное. А после — вполне однозначные длинные гудки. Хан положил телефон под подушку и немного приоткрыл дверь в свою комнату. На шкафу напротив висел свежевыглаженный костюм иссиня-чёрного цвета для Джисона, а рядом — мамино красное платье в пол. Наверно прислуга вывесила, пока парень разговаривал по телефону. Хан с ненавистью сверлил взглядом висящую на вешалке одежду и мечтал только об одном — разорвать её в клочья, если это позволит ему в следующий четверг прийти к Минхо на день рождения, лицезреть его удивлённую улыбку, подарить завернутый в блестящую обёртку подарок и на мгновение прижать к себе, едва уловив тонкий цветочный аромат дешёвого геля для душа. Весь вечер четверга Джисон старательно отправлял Минхо фотографии со «скучного делового ужина» — «хён, это же шоколадный фонтан», «смотри, какую тут штуку вырезали. она полностью изо льда», «у них настоящие рыбы в аквариуме плавают. надеюсь, мы не будем их есть», «нам осьминогов принесли, а они так на тебя похожи». И «мне тут тебя не хватает» — последним. На это сообщение Ли так и не ответил, поэтому Хан решил подобное больше не писать и продолжил говорить только о хорошем — «моя мама смеётся так громко, что уши закладывает», «ко мне только что папины коллеги подходили, но я просто от них отвернулся, и они ушли», «я не могу больше это есть, ты посмотри какая гадость. по-моему оно всё ещё шевелится». Минхо ответил своим привычным «ахахах» и с безразличным лицом закрыл диалог. Часы показывали 22:06, когда он накрылся тёплым пуховым одеялом и тихо прикрыл руками лицо. Горячие слёзы стекали на подушку, оставляя на ней мокрые расплывающиеся разводы, когда он пытался удержать всхлипы в себе, чтобы не разбудить маму, которая спала в соседней комнате. Ей нужно было вставать в пять утра на работу, и в здоровом сне женщина нуждалась явно больше, чем в плачущем сыне. С этими мыслями Ли уткнулся лицом в пахнущую стиральным порошком наволочку и силой заставил себя уснуть. Это был самый ужасный день его рождения, однако Джисон, не зная об этом, пожелал ему «сладких снов» ровно в 22:30, хоть и знал, что парень увидит это только на следующее утро. Минхо шестнадцать, Джисону — четырнадцать Джисон — хороший мальчик. Он никогда не пьёт, не курит и не — упаси Господь! — употребляет наркотики. Редко выходит из дома и почти не гуляет с друзьями, «весь в учёбе», шепчут, улыбаясь, гордые родители особо влиятельным спонсорам и треплют Хана по тёмным волосам. Им есть, чем гордиться, ведь их сын, в отличие от своих ровесников, всегда старательно делает домашнее задание, даже если у него и не очень получается, приходит домой после учёбы вовремя и не пропускает ни одного урока. Его жизнь безупречна, и он изо всех сил старается держать самого себя хотя бы на отметке «хорошо». Удивительно, но это «хорошо» продолжается достаточно долго, почти до начала девятого класса. А потом абсолютно всё как-то резко, неожиданно и обескураживающе быстро катится к чертям. Примерно тогда, когда Джисону исполняется четырнадцать, а у Минхо появляется девушка. Нежная, как подтаявший от жара костра зефир, и мягкая, с мелодичным именем Наён. У неё тёмные волнистые волосы, которые она часто, задумавшись, заплетает в косички, и пухлые щёчки, которые выделяют её в толпе однообразных красоток с точёными скулами. Эти двое вечно ходят за ручку, искренне улыбаются друг другу и разговаривают вполголоса, будто рассказывают друг другу страшные тайны, хотя на самом деле просто обсуждают новый сериал на Нетфликс. Минхо обнимает её долго-долго, но аккуратно, боясь сжать в объятиях слишком сильно и раздавить такую хрупкую Наён. Девушка лишь искренне смеётся и комкает руками его большую дутую куртку. Джисон старается не смотреть на них слишком долго, потому что тогда ему до боли хочется быть на месте Наён. Примерно в то же время, когда в его голове появляются эти странные мысли, Хана затягивает в одну из «плохих компаний». Там парни постарше — некоторым из них даже больше, чем Минхо, — и больше всего они ценят силу воли и умение выкручиваться из сложных ситуаций. Ни с тем, ни с другим у Хана проблем как таковых не было, поэтому вливается он быстро и относительно легко. Там знакомится с неразговорчивым парнем по имени Чанбин, рядом с которым он чувствует себя в безопасности, и эксцентричным Тэёном, который в первый же день знакомства обещает помочь «в случае чего» (что это загадочное «в случае чего» должно значить он Джисону, правда, не объясняет, а тот почему-то не спрашивает). Он медленно привыкает к новой компании, а Ли порой поглядывает на него издалека, с опаской, но никогда не подходит и не вмешивается по одному ему известным причинам. Джисона от каждого его взгляда бросает в дрожь, а рука тянется к бутылке, как у заправского алкоголика. Мыслями Хан улетает куда-то далеко, в давние воспоминания о дождливых вечерах в гостиной Минхо, что они проводили перед телевизором с тарелкой попкорна и спрятанной под подушкой от мамы банкой вредной, но жутко вкусной колы. На Землю возвращает его неритмичный, но продолжительный и упорный стук в запертую на крючок дверь, — должно быть кому-то опять понадобился туалет. Джисону тяжело мыслить от громкого шума музыки, разносящегося по тесной ванной жутким эхо, поэтому он безрезультатно борется с самим собой — желанием проблеваться здесь и сейчас и не делать этого никогда в своей жизни. Почему-то именно этот выбор даётся ему чрезвычайно сложно, поэтому он решает позвонить тому, кто никогда, в отличие от самого Хана, не совершает ошибок, — чтобы уж точно не прогадать. — Джисон? — неуверенно и тихо. Будто самый страшный секрет. — Х-хён, — мысли в голове снова путаются, перетекают клубами тумана одна в другую и перемешиваются так, что уже и не различишь, где конец одной и начало другой, — хён, ты можешь забрать меня отсюда, пожалуйста? Мне здесь не нравится. На той стороне телефона слышится торопливый шорох накидываемой на плечи куртки, а после — какие-то разговоры вполголоса. Всё это время Джисон изо всех сил старается не уснуть, виском уткнувшись в туалетный бачок, и мелко вздрагивает, когда слышит в трубке порывы ветра и перекрикивающий их голос: — Скажи мне адрес. Где ты сейчас находишься? Джисон скороговоркой — немного невнятно — объясняет адрес человека, имя которого он вряд ли сможет назвать полностью, таксисту на другом конце линии, а затем отключается после «я скоро буду» морозным выдохом в трубку. А потом всё как-то путается — то ли в реальности, то ли в его голове, — и парень уже слабо понимает последовательность своих действий, а главное — чем он руководствовался, когда их совершал. Кажется, Хан открывает дверь продолжающему стучать парню — тот оказывается огромным, как скала, — и после этого встаёт и выходит из туалета подозрительно быстро. После он помнит череду чужих фотографий на стенах, которых он неаккуратно касается руками, чтобы не заплутать в завораживающем узоре обоев. Каким-то образом Джисон находит свободное место на большом синем диване и с наслаждением откидывается на спинку в надежде поспать до приезда Минхо. Он лениво пытается вспомнить, что же выпил сегодня и в каких количествах, но только теряется в своих же перетекающих мыслях и находит себя снова только тогда, когда чувствует, что к его бедру чересчур энергично прижимается чужая ладонь. Чужая — значит не принадлежащая ни ему, ни людям, которых он знает, получается, этой ладони здесь не место. Но из какого-то нездорового интереса руку он убирать не решается, лишь гипнотизирует её взглядом, рассматривает с нездоровым интересом, словно учёный-натуралист, который открыл новый вид насекомых. Ладонь вроде бы начинает пауком передвигаться выше, но примерно на самом интересном моменте исчезает куда-то, и в ту же секунду перед лицом Хана появляется подозрительно знакомое лицо. Тёмные растрёпанные волосы, широко распахнутые глаза, брови, изогнувшиеся в неудовольствии, и маленькие губы, с которых, по всей видимости, слетают важные вопросы. Джисон почему-то не слышит ни его слов, ни музыки, которая совсем недавно так его раздражала, — он будто бы изо всех сил прижал к ушам две толстые подушки и отрезал себя от всего остального мира. Ему хочется смело, с вызовом посмотреть в эти глубокие тёмные глаза и спросить до смешного жалко: «а где же Наён?». И Хан бы сказал это — обязательно сказал бы! — однако язык его упал вниз гранитной плитой, спрятался за слоем крепких зубов. Ему хочется закричать, что он не может подвинуть ни ногой, ни рукой — разве что пальцем, да и то на ноге, — и от этого ему жутко страшно. Он хочет позорно схватить Ли за край ещё холодной куртки, как ребёнок, и попросить: «не уходи от меня, пожалуйста, не бросай меня больше одного, мне так плохо». Он хочет так много сделать именно сейчас, когда способен только жалобно глядеть на Минхо глазами оленёнка, передавая безмолвные «SOS. SOS. SOS.» в надежде, что тот догадается. Что до него дойдут хотя бы эти нестройные сигналы. Ли ведь слишком умный, чтобы не догадаться. — Вообще сдвинуться не можешь? Ну, так у нас дело не пойдёт, я тебя не дотащу. Давай стараться вместе, — он заводит чужую руку за свою спину, заставляя сжать в кулаке крепкое плечо, поднимает парня на себе, перенимая почти весь его вес, а потом терпеливо и медленно учит ходить заново, как ребёнка. И — о чудо! — оказывается, что, опираясь на плечо Минхо, ходить гораздо легче. Хан рад, что не помнит, как парень тащил его до такси, усаживал на заднее сиденье и сам бережно подсаживался рядом. Кажется, говорить он всё это время так и не мог, только двигать пальцами на руках и немного, как робот, ногами. Зато прекрасно помнил, как ухватился за рукав тёмной дутой куртки, пахнущей свежим хлебом, и не хотел отпускать до последнего. Где-то на полпути, когда он почувствовал способность издавать звуки, парень торопливо, проглатывая окончания, захрипел: — Мне ведь домой… вообще не сегодня… и завтра тоже… нельзя мне, у меня родители дома, — бессвязный поток мыслей неровными скачками вырывался из его рта. Он понятия не имел, кому отправлял эти жалкие сигналы — сидящему рядом Минхо, таксисту, непоколебимо продолжающему крутить кожаный руль, или кому-то свыше, в кого он никогда не верил, но именно сейчас почему-то обратился. Ни «кто-то свыше», ни таксист на его попытки особого внимания не обратили, зато Ли повелительным движением уложил его лёгкую голову со спутанными волосами на своё плечо и медленно провёл холодной ладонью по щекам и виску. — А сейчас помолчи, — как заклинание, что заставило рот парня захлопнуться подобно капкану. Только сейчас он понял, как на самом деле у него кружится голова и как ему хочется уснуть прямо здесь. Под тихий шелест песен Ким Хёнщика из старого радио, плавные поглаживания и свет фонарей, с равным интервалом скользящий по их лицам. Джисону совсем не хотелось рассуждать сейчас, что думает о нём Минхо, видя парня таким, почему он приехал за ним поздней ночью и куда они едут сейчас. Ему просто и по-человечески хотелось спать — и это было, кажется, самое искреннее и понятное чувство из всех, что он ощущал в своей жизни. / — Эй, ребёнок, — оглушающе громкое, хотя, кажется, Минхо едва шепчет. Сильный толчок в плечо, чтобы привести парня в вертикальное состояние и следующее после: — поднимаемся, я тебя не дотащу, — не сулят ничего хорошего. Тот факт, что из машины они вылезали порядка пяти минут, в течение которых водитель только и делал, что переругивался с Ли и нервно поглядывал на часы, стоит пропустить. То, как Минхо практически на себе тащил Хана по неровной асфальтированной дорожке, так как парень едва мог стоять на ногах, — тоже. Единственное, что крутилось у последнего в голове: «завтра мне будет очень стыдно» — упорной мантрой, которой он изо всех сил пытался заставить ноги работать. В итоге по лестнице они поднялись уже совместными усилиями и только у самой двери Хан вдруг задался вполне резонным вопросом: — А мы где вообще? — знакомая тёмно-серая дверь с белыми пятнышками навевала какие-то далёкие и несомненно приятные воспоминания. Запах домашней еды, которой в их доме и не водилось никогда, громкие бои подушками, ощущение мягкой шерсти на кончиках пальцев и предостерегающее «только тише, не разбуди маму». — У меня дома, — Хан краем глаза заметил, как тот достаёт из заднего кармана ключи с железным брелком. Неизменный атрибут Капитана Америки сиял в тусклом свете подъездных лампочек. Джисон мимолётно попытался вспомнить, откуда он помнит этот блеск, однако боль, стрелой пронзившая голову, отрезала любые попытки к адекватному мышлению. — Только тихо, у тебя мама спит, — прошептал Хан в темноту коридора и почувствовал, как Минхо под его рукой вздрогнул. — Ага, и быстрее. Если увидит тебя в таком состоянии, — тут же отправит домой, и тут уж я тебе не помощник. В коридоре они были какими угодно, но только не тихими. В воздухе летали разноцветные ботинки, с грохотом приземлявшиеся на скрипящий пол, тёплые куртки сползали по стенке куда-то в угол, а шапками были опрокинуты с верхних полок пару зонтов. — Ты, — Минхо приставляет Джисона к стенке, чтобы внимательно посмотреть ему в глаза и тычет указательным пальцем в грудь, — в ванную, попробуешь умыться. Если будет тошнить — под раковиной стоит тазик. Я — постелю тебе в спальне и за полотенцем. Один справишься? Джисон медленно приоткрывает один глаз, затем второй и наконец протестующе мотает головой. — Сомневаюсь, но хотя бы постараюсь. Ли в немой мольбе закрывает глаза, шепчет нечто подозрительно похожее на «ну, хоть так» и одним резким движением заталкивает парня в ванную. Он несильно ударяется лбом о стиральную машинку, но вовремя хватается за её край и аккуратно сползает на пол. Джисон честно пытается вспомнить, что его просили сделать, но слова упорно не складываются в предложения: «что-то про помыться… и полотенце…» Ладно, нормально, справимся, — он медленно стягивает безнадёжно испачканные джинсы и свитер, переваливается через бортик ванной и тянет за один из кранов. Ему вдруг резко становится как-то совсем всё-равно — не холодно и не горячо — поэтому он просто рассматривает комнату вокруг, пока вода не заливает ему глаза. Светло-голубая плитка плывёт перед глазами, а за ней висящие на обогревателе махровые полотенца и ровные ряды гелей для душа, шампуней, пен для бритья, Минхо… застывший бледной тенью в полутёмном проходе между бытием и небытием ванной и коридором. Он кажется Джисону смертельно напуганным чем-то, и это его крайне смешит. Что в нём такого страшного? Хан смеётся: светло, заливисто, искренне. Так, будто ему сейчас очень-очень хорошо, и нигде он больше не хочет находиться, кроме как в этой небольшой старой ванне семьи Ли. Когда в паре шагов от него застыл вроде бы лучший друг и смотрит так, будто видит впервые. Такая умора. — Так, ну-ка тише. Без истерик, — чуть дрожащий голос Минхо, как сквозь подушку, добирается до него, и Джисон, перебарывая себя, умолкает и поднимает на него голову. Та явно заваливается набок, да и выражение лица на редкость глуповатое, но кого это сейчас волнует? — Я принёс тебе сменную одежду и полотенце, они лежат на стиральной машинке. Свои вещи скинешь в бак, я их постираю и отдам тебе завтра. Всё понял? Справишься сам? Хан тяжело кивает, почти ударяясь головой о бортик, и пристальным (насколько он вообще может быть пристальным) взглядом провожает Минхо, который до последнего старается смотреть куда угодно — на мигающую лампочку, пачку стирального порошка в углу, свисающую с крючка мочалку — но не на него. Когда дверь ванной закрывается, Джисон садится обратно, позволяя тёплой воде скрыть его от мира, и внимательно рассматривает своё худощавое тело. Щупает выпирающие ключицы, рёбра и острые позвонки и думает, на что здесь мог засмотреться Ли, который, скорее всего, видел голой милую Наён. Красивую, изящную, мягкую, как весенний снег, нежную. Щуплый и нескладный Джисон с острыми коленками и неспособностью самостоятельно даже до ванной дойти никогда с ней не сравнится. Между ними даже знака «больше/меньше» стоять не может. Это просто немыслимо. Дверь ванной распахивается чересчур резко, Ли едва успевает подхватить буквально падающего с самого порога Джисона и почти падает на пол вместе с ним. Боже храни узкие коридоры с их близко расположенными стенами! На мгновение в квартире воцаряется тишина, прерываемая только резким дыханием Минхо. У Джисона задом-наперёд надеты спортивные штаны, футболка свисает с худого плеча бесхозной тряпкой, а Ли держит его за талию, кончиками пальцев касаясь голой кожи чуть ниже живота. И это всё вроде бы должно смущать или хотя бы вызывать желание отстраниться друг от друга — хоть у одного из них, — но Хан почему-то не отстраняется, а только прерывисто дышит парню куда-то в плечо, немного покачивается и силится сфокусировать взгляд на чужом лице. А ещё от него пахнет гелем для душа Минхо, и это сводит с ума. Но — Нам нужно идти, — Ли никогда не совершает ошибок. Он всё ещё безупречный, даже когда Джисон настолько жалкий, насколько возможно. И это ранит даже сильнее, чем светло-багровое пятнышко на шее, которое явно не похоже на синяк. / — Да тише ты, ложись уже, — Минхо безуспешно пытается уложить сопротивляющегося друга на мягкий матрас. И выяснять сейчас, что ему не нравится в таком варианте развития событий, ему хочется меньше всего. — Почему я должен спать на полу? — Хан лениво брыкается, перекатываясь с места на место и мешая тем самым зафиксировать себя на месте уже порядочно уставшему от этого Минхо. — Потому что от тебя разит алкоголем — это раз. Потому что если тебя вдруг начнёт тошнить, мне придётся отмывать свою кровать, и я не уверен, что справлюсь, — это два. Потому что я пустил тебя в свой дом, и, будь добр, слушайся меня хоть немного — это три. Хватает причин? Джисон застывает на месте и поднимает стеклянные глаза к потолку. Пока парень порхает вокруг него, пытаясь обернуть одеялом со всех сторон, чтобы тот не сбежал, Хан пытается поймать ускользающее от него изображение — плывут кровать, потолок, письменный стол, школьный рюкзак, запыхавшееся лицо Минхо. Звоном в ушах до него доходят какие-то обрывки его слов, — что-то о том, что тазик стоит прямо над его головой, если вдруг приспичит, и чтобы не стеснялся будить, если почувствует что-то неладное. «В этом деле лучше перебдеть, чем недобдеть» — он задирает указательный палец к расплывающемуся потолку, а Джисон чему-то улыбается такой же расплывающейся улыбкой. Парень внимательно следит, как Ли обходит его со стороны, садится на кровать, а затем, когда тот ложится, как прогибаются под его весом пружины. На полу, на самом деле, не так уж и плохо. Для спины, говорят, полезно. Вот только будь Минхо хоть немного поближе — для Хана это было бы одновременно и самым действенным лекарством и самым смертельным ядом. И почему он понимает это с такой отчётливостью только сейчас? Почему именно сейчас? Джисон тяжело сглатывает, терпя нестихающий звон в ушах, и тихо-тихо спрашивает: — Ты спишь? Ответом ему следует скрип пружин, говорящий о том, что его собеседник развернулся к нему лицом, и долгий вздох. — И минуты не прошло с того момента, как я лёг. Как ты думаешь? — Ну, я догадываюсь, но знать наверняка не могу, — Боже, составлять предложения из слов, а слова из букв всегда было так сложно? Кажется, словно ещё звук, и он проглотит свой язык целиком. — Я не сплю, Джисон. Что-то случилось? Я немного устал сегодня, поэтому… — Нет-нет, спи. Я просто… захотел узнать. Вдруг, — нет, раньше определённо было легче. Особенно, когда он говорил вещи, которые действительно хотел говорить. Повисает неуютная тишина, темнота давит на зрачки, глаза непроизвольно закатываются. Джисон не слышит, но чувствует, как рот почти разрывает напополам жутким зевком. Ему надо бы поспать, иначе завтра (сегодня?) будет совсем худо, но разве он сможет заснуть, если не спросит? Сможет простить себе, если не спросит? Потому что если он не спросит сейчас, то потом вряд ли наберётся смелости, — а кто знает, что будет потом? Вдруг у него есть возможность это «потом» кардинально изменить? — Как у вас… с Наён? — её имя сиропом растекается по Джисоновому языку, и тот впервые узнаёт, как, оказывается, приятно произносить её имя вслух. Наён. Что-то сладкое и тягучее, как патока, повисает между ними неподъёмной тяжестью. Он ещё не понимает, что сказал то, что никогда не должно было слететь с его губ. Ни при каких обстоятельствах. — С Наён? Всё хорошо, — Хан бы даже поверил, но голос Минхо предательски дрогнул на самом последнем звуке, сдав хозяина с потрохами, — у нас всё в порядке. А что не так? — Да нет, ничего, просто хотел спросить, ты ведь ничего про неё не рассказываешь. Я рад за вас, — холодно, будто на Северном полюсе, вымученно, будто к виску приставили холодный пистолет, и ненужно. Так ненужно сейчас, даже больше, чем этот дурацкий расплывающийся потолок где-то справа для Джисона (и слева — для Минхо). — А как тебе твоя новая компания? — тихим шелестом. Они почему-то общаются полушёпотом, боясь повысить голос. То ли потому, что в соседней комнате мирно спит мама Минхо, которой точно не нужно знать, что её сын в комнате не один, то ли потому что так легче спрятать все ненужные эмоции. В их шёпоте нет интонаций и слова растворяются в воздухе подобно сигаретному дыму. — Не знаю, — он (или алкоголь в его крови, какая, к чёрту, разница?) решает ответить честно. — Мне они нравятся, — нравится то, чем они занимаются в свободное время, то, как они рассуждают, и о чём говорят, но… я не чувствую, что моё место среди них. Я слишком выделяюсь. — Так почему остаёшься? — спокойно, но тихо-тихо. Джисон чувствует себя как на приёме у психолога: «расскажите, что вас беспокоит» и изящная паутина наводящих вопросов. — Потому что мне больше некуда идти, — правда оказывается намного проще и понятнее. Лёгкой бабочкой она взлетает с его уст и садится на уголок одеяла Минхо, который боится даже пошевелиться. Для него каждое собственное слово ощущается десятитонной гирей, которое запросто может эту бабочку уничтожить. «Ладно, давай спать», «ты слишком пьян» или «тебе лучше знать» — так бессмысленно и бесполезно сейчас. — Тебе всегда есть, куда возвращаться. Я же просил тебя помнить это, как ты мог забыть? — это звучит так по-дружески, почти по-братски тепло, что Джисону становится ещё хуже. Неужели его слова всегда звучали именно так? — А, ты… а у тебя «всё хорошо» с Наён, — насмешливо, искренне и безнадёжно. Словно на свободу вырвалось то, что он так старательно и глубоко в себе похоронил. — Джисон… — в его голосе звучит горечь, оседающая на языке противной, терпкой жижей. Так всегда бывает, когда звучат слова, которые он не хочет, но вынужден говорить. Его перебивает звонкое и торопливое: — Что? Что ты хочешь мне сейчас сказать? «Джисон, перестань», или «хватит, ты слишком пьян», или «завтра ты будешь жалеть о своих словах»? — обида, горькая обида горит в нём, выплёскивается резкими словами из измученного сердца. — Просто… не наговори лишнего. Будь осторожнее со словами, — он говорит, будто ступает по тонком льду. Медленно, бережно подбирая слова, даже звуки — сначала тихонько наступает носочком, потом аккуратно ставит целую ступню, затем отрывает вторую ногу от земли и шаг за шагом. Слово за словом. — Да нет, что ты? Думаешь, я не понимаю? Ещё как понимаю. У тебя же Наён, отношения, вся фигня… — Не фигня, — отзывается Минхо. — Не фигня, — неожиданно даже для себя соглашается Хан. И от этого даже не больно, — как может быть больно от того, с чем смирился и к чему привык? Это факт — простой и понятный. — Я скучаю по тебе. По временам, когда мы проводили вместе всё свободное время — играли в приставку у меня дома, часами болтали ни о чём, гуляли на школьной площадке. Когда ты помогал мне с уроками, потому что родителям было плевать. Когда я навещал тебя, если ты заболевал. Когда мы могли часами обсуждать, кем будем в тридцать, сорок или пятьдесят лет. А сейчас… Он вдруг замолкает — то ли слова заканчиваются, то ли они теряют смысл. То ли мыслей просто слишком много, и они не умещаются в такое простое «а сейчас». — А сейчас у меня Наён, — понимающе продолжает за него Ли. — Но я тоже скучаю по тебе — иногда так сильно, что тошно становится. И беспокоюсь, я так беспокоюсь за тебя каждый раз, когда вижу вместе с теми ребятами. Прямо сердце не на месте… — ему хочется говорить дальше, ему ещё хочется так много сказать Джисону, пока у него есть возможность. Пока они вот так просто лежат и говорят в потолок, будто разговаривают вовсе не друг с другом. Но его перебивают: шелест ветра, шорох стелющейся по полу занавески, глухой лай собаки со двора и — А я тебя ещё и люблю. Кажется, — несмело, на тон потише, в надежде, что тот, кому эти слова предназначены, не услышит их. Ли давится своими словами, как жвачкой, глотает их и застывает, как вкопанный. Откуда-то снизу слышится сдавленное «Боже», и Минхо выдерживает небольшую паузу, прежде чем перекатывается на живот и смотрит на лежащего на полу Джисона. — Что ты… сейчас сказал? — Хан приподнимается немного на локтях и тут же падает обратно, на подушку, но Ли даже не дёргается, продолжая сверлить взглядом одну точку где-то между чужих бровей. Глаза Джисона бегают с невообразимой скоростью, перепрыгивают с полки на полку, проскальзывают по потолку и гладким стенам. Для него целью жизни становится смотреть куда угодно, но только не в горящие ожиданием глаза Минхо, что прожигают в нём дыру. — Но ты же слышал всё, зачем мне повторять? — Минхо вдруг резко переводит взгляд и смотрит прямо в расширившиеся от неожиданности зрачки Хана. Ему становится страшно. Если бы кто-то в этот момент сказал ему, что глупо бояться того, что уже сказано и сделано, он бы хорошенько врезал этому человеку. Потому что никогда нельзя называть чужие страхи глупыми (даже если они немножко кажутся такими тому, кто боится). Этот иррациональный страх, который он не способен ни объяснить, ни толком помыслить, приходит неожиданно и топит его гигантской волной, — так резко, что тот даже не успевает вытянуть руку над поверхностью, чтобы его хоть кто-то увидел. Чтобы хоть кто-то заметил и закричал: «смотрите, Джисон тонет, ему надо помочь!» Он просто продолжал тонуть в своём страхе и не мог ничего с этим поделать, тонул в холоде, даже когда под одеялом было до ужаса жарко, и всепоглащающем одиночестве. Почему он чувствует себя одиноко в комнате, где находится не один? Так и не дождавшись ответа, Минхо уже приподнимается на локтях, чтобы отвернуться снова и не поворачиваться больше до самого утра, как вдруг чувствует несмелое касание к ладони, сжимающей одеяло у самого лица. В глазах Джисона взрываются звёзды, а его губы не могут вымолвить ни слова, но его рука держится за чужую ладонь крепко-крепко и говорит лучше того, что он пытается из себя выдавить. Он перестаёт сопротивляться этому необъяснимому чувству, даёт страху течь по венам, заполнить лёгкие, противном шёпотом заползать в уши. Он погружается всё глубже и глубже в эту пучину страха и позволяет себе опуститься на самое дно, — потому что ото дна легче всего оттолкнуться. Минхо останавливается в неудобном положении и сосредотачивается на безмолвно двигающихся Джисоновых губах. — Я люблю тебя, — язык сворачивает дикобразом во рту, не желая воспроизводить звуки — даже самые прекрасные, правдивые и искренние звуки, — но он давит слова изо всех сил и скоро они сами начинают вылетать жалящими пулями из его рта, — наверно, довольно давно. Я не уверен, потому что никогда даже не задумывался об этом, — возможно я любил тебя с той первой минуты, когда мы встретились, а может полюбил только сейчас. Или в любое мгновение между этими двумя событиями. Но разве это так важно? Он тараторит с уму непостижимой скоростью, говорит всё то, что приходит в голову, и бегает глазами по комнате, боясь остановиться хоть на секунду. Боясь уже не сказать что-то, а не сказать что-то, забыть самое важное или глупую мелочь. Он, кажется, мог бы говорить вечно, забыв, кому говорит и что, мог бы перейти на другие темы, рассказать, как тяжело на самом деле учиться в этом году, как он не любит тёмное пиво и слишком громкую музыку. Мог бы, конечно, если бы человеку, что смотрит на него, улыбаясь одними лишь глазами, не хотелось сказать что-то на весь этот поток мыслей в ответ. Ли легонько сжимает чужую руку, намекая, чтобы тот остановился, на что Хан послушно кивает, вздрагивая всем телом. Его глаза слегка закатываются, на что Ли тихо усмехается. Рука Минхо полностью помещается в большой Джисоновой ладони, которая холодна, как лёд, но ему это почему-то очень сильно нравится. — Стой, погоди. Прежде, чем ты скажешь что-либо, можно я скажу ещё кое-что? Это последнее, обещаю, — и только после медленного кивка Хан продолжает. — Я так хочу поцеловать тебя прямо сейчас. Глаза Ли становятся больше и стекленеют от неожиданности. Он становится похож на прекрасную фарфоровую куклу со слегка бледноватой в лунном свете кожей и идеальными чертами лица, с любовью выточенными старательным мастером. «Безупречность» — шепчет Джисон полупрозрачному свету фонарей, ложащихся на его скулы апельсиновыми мазками. «Безупречность» — приоткрытым в немом изумлении губам. «Безупречность» — повиснувшей вдоль щеки длинной серьге-цепочке. Когда Хан тянет его на себя, без зазрения совести разрушая момент, им движет лишь желание прикоснуться к этой красоте не только взглядом, но и кончиками пальцев, тонкими губами, если ему позволят. Последнее, чего он хочет, — это услышать страшный грохот, который раздался, когда Минхо упал с кровати прямо на Джисона. Не дожидаясь следующих действий, Ли торопливо зажимает ладонью рот Хана, прижимается близко-близко, притягивая к себе за плечо, и одним только взглядом молит: «прямо сейчас — заткнись». За тонкой стенкой слышится неясное копошение, после чего по небольшой комнате разносится сонный женский голос: — Милый, ты там в порядке? — мама Минхо. Джисон в панике хватает Ли за талию, прижимая его к себе ещё ближе. Парень хватает ртом воздух, но ничего не говорит, — они так и застывают, прижимаясь друг к другу, боясь сдвинуться даже на сантиметр и дрожа от страха. Держат друг друга в собственных руках так крепко, будто от этого зависит вся их жизнь, словно не знают, за что ещё хвататься, или чтобы защитить, не упустить нужный момент, успеть прикрыть собой, если придётся. А может быть всё вместе. — Да, мам, всё в порядке, я во сне с кровати упал, — он прикусывает собственный язык почти до крови, чтобы не рассмеяться. «Это истерический смех, — думается ему. — Какой идиот в такой ситуации вообще будет смеяться?» И тут же, как в старой доброй шутке, чувствует, как под его руками тело Хана начинает потряхивать от еле сдерживаемого смеха. «А, нет, вот ещё один нашёлся». Ли ощутимо толкает его в бок локтём, за что получает несильный щипок за крепкое бедро. «Нас здесь сегодня двое. Два идиота» — думает он с каким-то безнадёжным удовлетворением. Удивительно, но эта мысль («нас здесь двое») заставляет его осознать кое-что очень важное. Он вдруг понимает, что впервые в жизни его вполне устраивает ощущать себя полнейшим дураком, — оказывается, это не так уж и плохо, если ты не один. Достаточно быть дураками вместе с кем-то. — Хорошо, милый, — не в обиду Минхо, но в когда на часах далеко за полночь, его маму явно больше интересует лишняя пара минут сна, нежели родной сын. Хотя вряд ли можно винить за это человека, который каждый будний день просыпается в пять утра. — Обязательно поставь стул рядом с кроватью и ложись спать. — Спокойной ночи, мам, — получив в ответ невнятное мычание, похожее на «угу», Минхо наконец расслабился, будучи до этого натянутым, как струна, и соизволил посмотреть вниз. Его встретил на удивление спокойный и внимательный взгляд Хана, который, убрав своей рукой чужую ладонь со рта, тихо прошептал: — Я, кажется, со всеми этими переживаниями протрезвел, — чем вызвал неконтролируемый приступ безмолвного смеха Ли. За окном шелестит опавшими листьями приближающийся ноябрь — самый противный и непонятный месяц осени, когда уже давно истёрлись под ногами прохожих яркие листья клёна, прошли долгие проморзглые ливни и оставили после себя только ледяной ветер и ожидание чего-то большего. Рыжие отблески уличных фонарей падают Джисону на лицо подобием веснушек, — Ли проводит по ним указательным пальцем, словно стараясь стереть. Останавливаясь на самом кончике носа, он внимательно смотрит в чужие глаза и шепчет одними лишь губами, почти не издавая звуков: — Мне послышалось, или ты говорил что-то про то, что хочешь поцеловать меня прямо сейчас? — Хан непроизвольно сглатывает и молчаливо кивает. Рыжие веснушки на его щеках полыхают алым пламенем. — Нас прервали немного… думаю, ты можешь продолжать. Минхо близко, — так головокружительно близко, как не был никогда в жизни. Даже когда тот болел и Джисон в полутьме читал ему его любимую книгу. Даже когда они пытались втайне от мамы Минхо протащить в его комнату старую облезлую кошку с улицы. Даже когда делились фруктами на перекусах в столовой. От него пахнет свежей выпечкой и немного — кисло — малиной, а глаза мерцают блеском драгоценных камней, названия которых он не знает. Минхо безупречен даже сейчас, — когда в своих желаниях до боли далёк от идеала. Разве безупречность будет хотеть, чтобы её касался парень вроде Джисона, — который не знает, чего хочет от жизни и что ему делать завтра? Даже что ему делать сегодня, прямо сейчас, — он не знает, даже подумать боится. — У тебя извилины в голове сейчас морским узлом завяжутся, если будешь так много думать. Принимать взвешенные решения — это, конечно, очень хорошо, но — дружеский совет на будущее — в подобных ситуациях думать нужно не только этим, — он скользит указательным пальцем по переносице вверх, проводя по широкому лбу под взъерошенной чёлкой, — но и вот этим тоже, — другой рукой он неожиданно касается его груди в том месте, где в идеале должно находиться сердце. От его ладони, оказавшейся зажатой между телами, исходит лихорадочное тепло, отчего Хан зажмуривает глаза крепко-крепко, а затем громко и отчётливо кричит в пустоту собственной души: «чего ты хочешь больше всего на свете?» Есть ли у этого вопроса однозначный ответ? Точный и похожий на фразы вроде «ответ: 8» или «работа над ошибками» в тетрадях у школьников — понятные и простые? Должен ли он быть таким на самом деле, или в жизни всё гораздо сложнее? Он снова слишком много думает… Было ли то, что падающей звездой промелькнуло где-то там, внутри, на мгновение осветив всё бледно-жёлтым затухающим светом, тем, что он искал? Или же это была одна из тех мимолётных мыслей-желаний, которые сейчас кажутся удачными, но покажутся тебе идиотскими уже через пару минут, когда ты снова вспомнишь о них? Или же он сам придумал её себе за неимением других вариантов? Джисон вряд ли когда-нибудь узнает ответ на это вопрос — может быть после смерти спросит у того, кто встретит его на полпути (если это всё ещё будет иметь для него значение). А пока он распахивает глаза, не давая себе испугаться, и быстро, удивившись даже самому себе, подаётся вперёд. Губы Минхо на вкус похожи на сладкий упругий персик, омытый тёплым летним дождём, — их хочется целовать бесконечно. Джисон прекрасно понимает, что у них не так много времени в запасе, но, даже зная это, он планирует потратить на Ли всё до последнего мгновения. Это опьяняющее чувство, будто бы он наконец добрался до того, в чём долгое время себе отказывал, хоть и безумно хотел (хотя почему «будто бы»?). Им приходится прерваться всего один раз, — когда Минхо, с силой оторвав парня от себя, легонько щёлкает пальцами перед его лицом, фокусируя на себе внимание. Джисон не может оторваться от губ Ли, которые выглядят пухлыми и оттого более соблазнительными, — зацелованными, и от одной только мысли, что это он сделал их такими, становится жарко. — Если мы останемся лежать на полу, наши спины и шеи завтра нам спасибо не скажут. Пошли на кровать переберёмся, — это звучит так по-домашнему, словно они делали это уже тысячу раз, мимолётно, в перерывах между счастливыми пьяными смешками. Он выглядит очаровательно в моменты простого, а оттого совершенного счастья. На кровати Хан покрывает поцелуями каждый сантиметр лица Ли, желая заново узнать его через прикосновения губ. Он всё никак не мог поверить в то, что это происходит на самом деле, — он вот так просто и свободно касается губами лица своего лучшего друга, а тот жмурится от счастья и отвечает ему тем же. Что они лежат в одной кровати совершенно одетые, и этого достаточно, чтобы почувствовать себя обнажёнными и беззащитными, — а ещё, что это, оказывается, вовсе не страшно. Что такому безобразию и полнейшему хаосу, как он, позволено так касаться того, кто является бескомпромиссно безупречным. Наверно, ему понадобится ещё очень большое количество времени, много нежных поцелуев, скользящих касаний, искренних улыбок и хриплых вздохов на грани со стонами, чтобы поверить в то, что всё это по-настоящему. Даже сейчас, когда Минхо тихо шепчет: — Давай уже спать, — как котёнок потирая глаза тыльной стороной ладони. Джисону, в принципе, всё-равно, даже если это очень реалистичный сон или жестокие галлюцинации, а на самом деле он блюёт в том маленьком туалете в доме незнакомого китайского мальчика — пускай. Только если такие иллюзии будут приходить почаще и каждый раз оставлять напоминанием о себе расцветающие иссиня-фиолетовым орхидеи у основания шеи. Минхо — двадцать, Джисону — восемнадцать — Как же я ненавижу математику! — Ты держишь учебник вверх ногами. Переверни нормально и ненавидь по правилам, — Минхо невозмутимо перелистывает страницы с конспектами, которые посвящены пределам, и мысленно соглашается с Ханом. Он тоже чертовски ненавидит математику. Джисон на его кровати перекатывается с живота на спину и обратно, ударяясь голыми коленками в прорезях джинсов о многострадальные стены в комнате Ли. Ему скучно, и он хочет внимания, а Минхо, как всегда, занят и беспристрастен. — А может мне бросить школу и найти какого-нибудь богатенького папика? — Минхо опускает тетради чуть ниже и бросает на Джисона многозначительный взгляд в стиле «тебя ещё можно спасти для общества или бесполезно уже и пытаться?». — Да не смотри ты на меня так! Хочешь, ты будешь моим папиком? Ну, покупать мне дорогие вещи и возить по ресторанам, а я буду ходить голым по квартире и готовить завтраки. Как тебе идея? Ли чудом удерживается от того, чтобы не прыснуть со смеху. — Во-первых: моя мама точно не выдержит тебя голым в нашей квартире на постоянной основе. Ты и одетым умудряешься её одним только своим существованием задолбать. Во-вторых: завтраки ты всё равно готовить не умеешь, — мгновенный яростный протест Джисона был отклонён ёмким: «яичница каждый день — не мой формат». — И что, всего-то? Когда ещё две причины «против» меня останавливали? — Хан показательно тянет худи вверх, на что Ли, выверенным движением отбросив на стол раскрытую тетрадь, накрывает своими руками Джисоновы, останавливая их. — У меня есть ещё третья причина, — Минхо сгребает чужие ладони в свои и на секунду прижимает их к своим губам, — мне для начала надо закончить университет. И я не смогу сделать этого, если меня постоянно будут отвлекать. Если бы ты попросил помочь с математикой, я бы помог без проблем, а пока ты играешь нечестно. И я твоим правилам подчиняться не намерен. Минхо уже начинает приподниматься с кровати, чтобы снова занять своё излюбленное место — в углу с тетрадкой в руке, — как Джисон останавливает его снова, на этот раз уже показательно приподнимает свой блокнот. — Окей, математика, так математика. Помоги мне тогда только немного, вот с этим примером, я не уверен, что понимаю, откуда учитель эти числа вывел. Ли подозрительно вглядывается в неровные перечёрканные строчки и сам себе под нос бормочет: — Тут, наверно, он вывел через формулу частного. Да, скорее всего, но тогда у них должно было… и потом вот здесь он явно что-то сократил, но вслух, письменно он этого не прописывал. Так, ну, смотри… Ли сгибается в три погибели над многострадальным блокнотом и, убедившись, что Хан сосредоточился на его словах, тыкает в самое начало примера длинным указательным пальцем. Звук прогнувшейся бумаги заглушается протяжным вздохом Джисона, который хватается за голову и несильно тянет волосы на затылке назад. Стоит ли говорить, что продержался Минхо чуть больше пятнадцати минут? Это почти его личный рекорд, потому что заниматься с Ханом — та ещё мука. Неусидчивый, ребячливый, быстро увлекается чем-то и так же быстро это занятие бросает, — ему бы по-нормальному репетитора нанять, но одна мысль о том, что он так же вызывающе будет вести себя с совершенно неизвестным человеком отбивало у Ли всякое желание пытаться найти подходящего учителя. Джисон целует его, застыв в неудобной позе, хватаясь за чужое плечо цепкими пальцами, и вот они снова те же подростки, что и четыре года назад. Совсем ещё дети с расплывчатым будущим и уже не важным прошлым накрепко застряли в настоящем, — зыбкой, неуловимой субстанции. Четырнадцатилетний Джисон, мысли в голове которого ещё расплывались от алкоголя, и шестнадцатилетний Минхо, который слабо надеялся, что Хан ничего не вспомнит на утро. Им казалось, что не будет конца этой тёмной холодной ночи, которая навсегда укроет их от высокомерных взглядов и гадких перешёптываний, что они смогут провести всю жизнь на этой кровати, в звенящей тишине заново узнавая друг друга. Никто не обещал им счастливое «вместе и навсегда», но они ни на секунду не отпускали друг друга, продолжая хаотично касаться губ, шеи, рук, бесконечной, скользящей от пота кожи под горячими ладонями. Потому что кто вообще думает о таком далёком завтра, когда тебе шестнадцать (а уж тем более когда тебе четырнадцать) и прямо перед тобой — лицо, которое ты хочешь целовать больше всего на свете? И кто бы мог подумать, что их «завтра» растянется так надолго? Что то «завтра», которое аспирин, болезненный жар, стаканы с ледяной водой, маленькая ладонь, заботливо порхающая у чужого лица, и пара гренок, чудом украденная со стола перед лицом у мамы, перерастёт во что-то глобальное, вроде совместной уборки в комнате, походов в магазин за туалетной бумагой и овощами, ссор о том, чья очередь мыть посуду, одной пары варежек на двоих и ворчливого «только попробуй не завести будильник на завтра». Они оба боятся громогласных слов — «мы справились», «во всём мире не осталось того, что бы мы не пережили», «кажется, это уже навсегда» — потому что они навевают тоску, будто дальше двигаться уже некуда (либо назад, либо топтаться на месте), и им вообще не подходят. Если бы Минхо когда-нибудь спросили, каково это, встречаться с парнем вроде Джисона, тот бы сказал что-то наподобие: «да вообще не знаю, как я его терплю». А Хан, стоящий рядом, только согласно кивнул бы головой и повторил: «понятия не имею, как у него терпения хватает». А потом они бы, извинившись, в последнюю секунду забежали в уезжающий трамвай, потому что снова опаздывали на сеанс в кино, не переставая переругиваться друг с другом по дороге. Но Минхо неизменно отдал бы Джисону место получше, а Хан оставил свободными для Ли подлокотник между ними. Странно? Вовсе нет, это просто любовь — в единственном виде, что может существовать между ними. В единственном виде, в котором она совершенно полностью устраивает обоих. Они ссорятся по пустякам почти каждый день, — кто-то оставил в раковине кучу грязных тарелок, устроил в углу склад грязных носков, забыл дома проездной и так далее, — но по-крупному почему-то почти никогда. То ли поводов нет, то ли просто неохота, — смысла-то в этом всё-равно нет, помирятся ведь если не сегодня, то завтра точно. Живут парни на два дома, — и в обоих в строжайшей тайне от родителей. Раньше им казалось, что удобнее у Джисона — спрятаться в такой махине двоим находчивым парням труда не составит, — но после того, как одним прекрасным утром их случайно застала полуголыми в постели горничная, у Хана оставаться они почти перестали. Мама Минхо же либо имеет крайне недолгосрочную память, раз не замечает, что с ними почти на постоянной основе живёт ещё один человек, либо просто слишком умело притворяется. Либо она так устаёт, что такая мелочь, как Хан в их доме, ей уже кажется недостойной пристального внимания. В любом случае, пока живут, как получается, и медленно копят на собственную квартиру — «с черепашьей скоростью, я бы сказал, но в крайнем случае будем снимать какую-нибудь однушку подальше от центра». Их жизнь похожа на стандартный семейный ситком, который длится уже так долго, что и не помнишь, с чего он начинался. Который смотришь только с мыслью: «ну, раз начал, значит надо досмотреть, интересно же, чем кончится». Им и самим иногда становится интересно, чем кончится их тривиальная любовная история, растянувшаяся на целую вечность, иногда — страшно, потому что не хочется, чтобы то, что между ними, кончалось. Минхо любит Джисона, а Джисон любит Минхо так, как может, как сам умеет. Такие чувства не меняются ни через год, ни через пять, ни через десять лет. Любовь вообще вряд ли когда-нибудь уходит, это они усвоили наверняка. Вот горит себе, горит огонёк вашей любви ярким и красивым пламенем, искры в воздух пускает, красивый такой, что задыхается иногда от восхищения, когда смотришь на него. Но и огонь не вечен (особенно такой сильный и яркий), и начинает он потихоньку затухать — перестаёт искриться, становится спокойнее, уменьшается в размерах, теперь его обуздать можно безо всякого труда. Смотришь ты на него и думаешь, что всё — перегорел огонёк, только угольки от него и остались, — и так жалко становится и себя, и свою потухшую любовь, которая ещё недавно так красиво горела, так тоскливо на душе. А потом лежишь как-то утром, смотришь на него, лежащего, как всегда, совсем рядом с длинным отпечатком от подушки на щеке, дрожащими во сне ресницами, растрёпанными волосами, и в сердце что-то так трепещет и тихо, спокойно продолжает гореть огонёк. И тогда ты обещаешь себе помнить, что он никогда не потухнет, — может стать меньше, не трещать больше, не искриться, не поджигать своим жаром воздух вокруг, но исчезнуть никогда не может. От этой мысли и дышится легче, и живётся спокойнее, и улыбается шире. — Слушай-ка, — Джисон прерывает бесконечный поток мыслей Минхо хриплым вопросом, — а Наён не сможет на следующей неделе сходить со мной на одно мероприятие? Иначе мать меня заживо сожрёт. Да, точно, Наён. Про неё не забудешь. Как-то так получилось, что она оказалась единственным человеком в окружении Минхо и Джисона, который знает об их отношениях и который совершенно спокойно принял их, когда они честно ей обо всём рассказали. — Так она просто твоя подруга? — Джисонов возглас, кажется, облетает весь школьный коридор и почти сбивает с ног стоящую напротив него Наён. Девушка таращит на парня блестящие глаза и мимолётно спрашивает у умирающего со смеху Минхо: — А что, собственно, здесь происходит, можешь мне объяснить? Ли уже наверняка лежал бы, если бы не опирался подрагивающей рукой об угол, наверняка повидавший немыслимое количество детских слёз и только один искренний смех. В любой другой ситуации, Хан бы за этот угол очень порадовался, но, к сожалению, сейчас для этого времени нет. — Я чувствовал себя так, будто женатого мужика из семьи увожу, а мне вообще получается переживать не из-за чего было? Минхо на мгновение замолкает, проверяя реакцию девушки, а затем взрывается новым приступов смеха, заставившим его осесть на пол, и получает прицельный, но несильный пинок под зад от Джисона. Глаза Наён увеличиваются до невообразимых размеров, рот от неожиданности распахивается, после чего она выдаёт чувственное: — Твою ж мать… Чего?! Вот так, собственно, она и узнала. Незапланированно — Минхо правда собирался сказать ей, но явно не в тот день, а значительно позже, — и, как оказалось, в самое подходящее время. Потому что вскоре отец начал настойчиво капать Хану на мозги насчёт женитьбы, и в один из бесчисленных разов, когда парень жаловался Наён на это, та предложила на удивление смелую для неё идею. — А хочешь я буду играть твою девушку? — в ответ на непонимающий взгляд Хана и напрягшийся Ли, она поспешно объясняет. — Ну, типа не по-настоящему. Я в фильме такую штуку видела. Родители твои ничего не заподозрят, я классная актриса, и отец тебя доставать перестанет. Если про свадьбу спрашивать будет, — скажешь, что я хочу сначала университет закончить, а там уж что-нибудь придумаем. — Сколько ты придумывала это всё? — перебивает её Минхо. Наён хмурит тонкие бровки и смотрит куда-то наверх, на пролетающих птиц, будто они могут дать ей ответ. — Слушай, не помню даже. Но круто ведь, скажи? У меня всё продумано, не волнуйтесь! А то мне уже надоело ваши кислые мины дважды в неделю видеть. С тех пор Наён стабильно играла свою роль девушки Джисона — раз в месяц ходила на публичные мероприятия, званые ужины, принимала подарки от Джисоновых родителей, — от неё, оказывается, требовалось совсем немного. Старшие семейства Хан с сыном о ней почти не разговаривали, и за них совсем не волновались, — не было ещё на свете человека, который бы не сдался очарованию Наён. — На этой неделе? — переспрашивает Минхо и после утвердительного кивка качает головой. — Даже не знаю. Она говорила, что у неё скоро какие-то экзамены в университете, она сейчас по уши в подготовке. Джисон поджимает губы, перекручивается в объятиях Ли и вытягивает ноги. Те свисают с кровати двумя белыми червяками, и Хан задумчиво почёсывает висок, болтая ступнями в воздухе. — Без неё беда будет. Отец ей по-моему ожерелье какое-то купил. Минхо хмыкает и, изогнув бровь, предлагает: — А хочешь я буду играть твою девушку? — Хан переключает своё внимание на парня, переставая болтать ногами, и оглядывает его белым взглядом. — Надену паричок, накрашусь маминой косметикой, найду у неё самые высокие шпильки, — и айда знакомиться с твоими родителями! Не девушка, а мечта, согласись? Джисон тепло посмеиваеися и проводит указательным пальцем по чужой груди, ловя слабые удары самым кончиком. — Ну уж нет, из тебя такая некрасивая девчонка получится, мне даже представлять страшно! Сердце под рёбрами бьётся ровно и медленно, и Хан искренне не понимает, почему в книгах считается романтичным быстрый, прерывистый ритм. Разве не приятнее осознавать, что рядом с тобой человек чувствует себя спокойно и в безопасности? Минхо притворно удивляется. — Ах так? Может быть я вообще тебе не нравлюсь? — он, конечно, шутит, но Джисону такие шутки не по нраву. — А парень я, в таком случае, какой? Хан делает вид, словно на секунду серьёзно задумывается, обдумывает сказанные Ли слова, а затем опускает взгляд на чужое лицо, улыбаясь так ярко и светло, как умеет только он, и, обхватывая обе его щёки большими ладонями, шепчет: — А как парень — для меня в самый раз. «В самый раз» — его личная замена избитому «безупречно», — как «завтра» вместо «навсегда» и «настоящее» вместо «будущего». Потому что Джисон тоже боится всего вычурного и абстрактного, ему по душе лёгкое и понятное. «В самый раз» — это почти как «идеально», с одним только отличием: «идеально» для всех, а в «самый раз» — только для него. Где-то глубоко за сплошным стопками толстых переплётов спрятан истёртый корейский словарь, покрывшийся пылью от того, что его давно не открывали и вряд ли скоро откроют. Язычком между двух пожелтевших страниц торчит ядовито-оранжевая закладка, напоминающая о существовании пугающего и оттого бесконечно прекрасного «безупречно». Слова, которое Джисон так любил вплоть до четырнадцати лет, когда собственными руками изучил своё собственное «безупречно» с ног до головы, пока не убедился, что оно ничем качественно не отличается от него самого. Те же руки и ноги, редкие головные боли и несвежее дыхание по утрам. Он был так уверен, что разрушил своё «безупречно» своими руками, пока не понял вдруг, что Минхо всегда был таким и потому столь абстрактный термин не подходил ему изначально. Безупречным может быть только то, что далеко и недостижимо, — всё, до чего можно дотронуться, в то самое мгновение предполагаемого касания становится на шаг ближе ко всему земному, неидеальному. Но Минхо всё же был чем-то совершенным. Не безупречным, — ведь коснуться его больше труда не составляло, — но чем-то по-земному прекрасным, чему Джисон сам придумал название — «в самый раз». За это Минхо поцеловал его в кончик носа, заставив щуриться от счастья, и выдохнул: — Что ж, теперь… займёмся математикой?