Такие мягкие губы.

***

       Какой же, иногда, прекрасной может быть летняя ночь. Когда в комнате плывёт такой приятный, тёплый воздух, не то, что днём, — жара стоит такая, что ты начинаешь переживать за асфальт у тебя под ногами, который, словно вот-вот расплавится, несмотря на то, что он сделан из крепких материалов. Когда паруса штор легко вздуваются, а после также мягко опускаются, впуская такой ласковый ветерок. Когда даже сидеть в темноте, наблюдая за робкой луной, выглядывающей из окна, доставляет тебе некое удовольствие. Становится так спокойно на душе, и никакие тревожные мысли сейчас не способны пробить тебя. Такая мирная, убаюкивающая и родная идиллия…        Союз был всегда не прочь побыть в компании с гробовой тишиной, но которая, скорее не напрягала, а как-то ласково укутывала в себя, и успокаивала. И вот, как и всегда, тот сидел за столом, попивая уже холодный кофе, но всё ещё не утративший свой особый вкус с приятной горечью. Он следил за плавными движениями тонких штор, с головой погрузившись в свои мысли. Легко и небрежно, красный перебирал пальцами серые страницы книги, не спеша вчитываясь в аккуратные строки слов.        Всё это стало таким привычным, драгоценным и домашним. Но коммунисту ещё никогда не надоедало вот так просто сидеть, и пялиться в окно, рассматривая, иногда, чистое небо, либо усыпанное сверкающими звездами, или занимать себя очередным рассказом из толстой книжонки, с пожелтевшими листами и прочным переплётом. После, оказалось, что повесть, которую он выбрал на сей раз, очень нудная с кучей ненужных, для читателя, деталей, отвлекающих от самого главного. Поэтому особого желания сейчас читать — попросту, не было, но глаза сами собой бегали по абзацам, борясь с желанием сейчас же сомкнуться. Облокотившись лицом об руку, тот всё также продолжал безжизненно штудировать, заливая в себя добавочную порцию напитка бодрости, который уже совсем не бодрит.        Единственное, что не давало Союзу провалиться в дрёму это непрерывный, весёлый гогот и громкие шаги на нижнем этаже, что было, достаточно, странно, ведь на улице давно стояла глубокая ночь, и все нормальные люди (в их случае, страны) уже зарываются в одеяло, лёжа на своих кроватях. Ему было, абсолютно, фиолетово чем эти нарушители тишины занимаются в, столь, поздний час, его просто раздражало, что те набрались наглости нарушить его покой. Но сонливость и лень перекрывали все идеи, в тот час, пойти и надавать этим гадам люлей.        Наконец, Союз захлопнул книгу, отложив её в сторону, после того как понял, что совсем забыл об основной мысли в рассказе из-за того, что задумался о чем-то своём. Снова немного отпив из кружки, он услышал за собой хлопок двери. Кто-то, как последняя сволочь, просто бесцеремонно вошёл к нему, даже не постучав. Коммунист хотел взглянуть в глаза этому наглецу и грубо съязвить, но развернувшись, он лишь увидел Рейха, переминающего с ноги на ногу и что-то злобно бубнившего себе под нос. Всё желание нагрубить куда-то улетучилось. — Ах… Это ты… — он опять опустил взгляд на книгу, и снова захотел взять её в руки, зная, что Третий никогда не заходил к нему просто так, и уж лучше он будет выглядеть занятым. Авось отстанет с его обыденными просьбами, после выполнения которых даже простого «спасибо» редко услышишь. — Эти гады решили сыграть в Бутылочку и теперь орут так, что, я уверен, до Берлина их ор слышно. Поспать не дают, твари. — в один миг проговорил фриц. Ругаясь и кряхтя, он подбирался к, внушительных размеров, дивану, на котором обычно проводил ночи сам Союз. — Я у тебя посплю.        Последняя фраза прозвучала не как просьба, как нужно было, а скорее как приказ, на который нельзя ответить отказом. СССР вздохнул, отложив уже пустую кружку, в которой когда-то хлюпала горькая жидкость. Такое поведение со стороны Третьего было уже привычным, поэтому отвечать на это также же — бессмысленно, да и сил на это тратить не хотелось.        Нацист, на удивление Союзу, не сразу плюхнулся на прыгучий диван, бесцеремоно готовясь ко сну, а просто сел на краешек и как-то робко упал на спинку десадоса, рассматривая, судя по его взгляду, очень занимательный потолок. Казалось, что он просто задумался о чем-то, и иногда дергался, прислушиваясь к шуму снизу.        Тем для разговора не было, как и, вообще, желание общаться. Эти двое слишком разные, чтобы спокойно беседовать. Они никогда не могли, нормально, поговорить, всё всегда оканчивалось одинаково. Даже в далёком детстве, им было легче придумать тему для ссоры, чем для беседы. Вдобавок, ко всему, настала масштабная война, которая не оставила их в стороне. Они и раньше не ладили, но после этого исторического события, забравшая с собой жизни миллионов людей, как и со стороны Рейха, и как и со стороны Союза, их отношения стало сложно, вообще, назвать «отношениями».        Даже обычного «привет», «как дела?», «пока» нельзя было услышать из их уст в адрес друг друга, когда те пересекались. Это и было, правильным, но, ведь, они будучи маленькими, хоть и ругались из-за разных, бессмысленных причин, но всё же дружили. Они делали всё вместе: плакали вместе, радовались вместе, знакомились с другими детьми вместе, лазили по деревьям вместе, а затем даже получали люлей от родни за это вместе. Из-за чего Союз чувствовал себя паршиво. Вроде, когда-то не отходили ни на шаг от друг друга, а сейчас заговорить при встрече не могут.        После долгих раздумий, тот твёрдо решил, что хочет наладить отношения с Рейхом. Это странно, глупо и рискованно, но он считал, что мягкий, добродушный и ласковый нацист, которого он знал в детстве, живёт ещё в нем, где-то в глубине души, в самых укромных уголках его сердца — он есть. Поэтому когда СССР увидел сидящего около набережной Третьего в полной растеряности и унынии, который после долгих распросов признался, что теперь ему негде жить, то сразу взял его к себе, не слушая никакие возражение фрица насчёт этого.        И вот, прошло достаточно времени с того момента. С тех пор, их отношения не особо продвинулись, но теперь они хотя бы могут переменяться парочкой словечек, это уже прогресс! Союз узнал побольше о «новом» Рейхе, и был, скорее, разочарован, ведь понял, что маленький, но с большим сердцем, нацист давно погиб в нём. Это, окончательно, выбило из него мотивацию продолжать сближаться с ним, но выгонять из дома тот не стал. Всё же он ещё не настолько мразь, чтобы так поступать. Да, и выглядело бы это глупо.        «Бутылочка?..» — резко переменив тему мыслей, коммунист стукнул указательным пальцем по кружке, — «Я, конечно, понимал, что наши не хороши в выборе игр для больших компаний, но чтобы настолько…».        Снизу, будто бы специально, послышались пыхтящий крик, отборно приправленный русскими матами и непрерывный, заразный хохот, по всей видимости, принадлежащий Америке, судя по вставочным, английским фразочкам, как он любил делать. — Какого, мать вашу, Путина?!.. Блять, зря я подписался, вообще на это… — прохрипел русский, быстро вытирая свои распухшие губы тыльной стороной ладони, — И отцепите от меня уже этого пендоса! Боюсь, стану из-за него педором каким-то. — Ahaha! God, Russia is your face like a tomato! Ahah!.. — заливался смехом Мурик, которому ранее выпало чмокнуть Россию, что было жутким неудобством для последнего.        «Даже, если игру они выбрали неудачную.» — подумал снова Советы, — «Похоже, что им весело». Он облокотился на спинку стула, оглядывая комнату. Его мысли настолько завлекли его в небытие, что тот и забыл об немце, который и до сих пор, также не устано, пялился в потолок.        Он сидел на диване так, что казалось и вовсе не сидел, а, буквально, парил над ним, что даже небольшой складочки на своеобразной кровати не появилось. Рейх, по всей видимости, разглядывал еле-заметные трещинки у основания хрустальной люстры, произведенной в начале 90-х. Нацист закинул ногу на ногу, будто понимая, что сейчас за ним наблюдают, и подсознательно позирует для него. Одну из рук он аккуратно положил себе на бедро, а другую закинул на верхушку дивана, утыкаясь локтем в мягкую спинку. Но уже тот глядел не в потолок, а куда-то в сторону.        Красный негромко хмыкнул, поворачиваясь к маленькой полке с книгами, стоящую у него перед носом, и уже проводя пальцем по толстым и тонким книгам, быстро прочитывая заголовки на корке. Он снова искал что-нибудь, что сможет его занять. — Чего не ляжешь? —  невольно спросил Советы, уже доставая тонкую книжонку из натиска толстых. — Не хочется. — фыркнул Рейх в ответ. — И почему же ты решил поспать именно в моей комнате?.. — ловко раскрыв книгу, перелистывая листы, тот взглянул на немца, который уже следил за каждым его движением. — Потому что, она дальше всех от нижнего этажа и здесь тише, чем в других комнатах. — он прислушался, точно знал, что сейчас громкий гул раздатся из кухни внизу, так оно и было, — Хотя… Слышишь? — прошептал Третий, и зачем-то указал пальцем вниз — Даже досюда их крики доходят.        Союз навострил уши, хоть для того, чтобы услышать то, что там происходит, не нужно было прилагать больших усилий. По всей видимости, люди на нижнем этаже уже успели перебить друг друга, если судить по звукам.        Он усмехнулся, снова полубоком поворачиваясь к Рейху. Тот скрестил руки на груди, и опять оглядывал комнату, не зная в какую точку ему смотреть. — С чего это, вдруг, ты отказался играть? На тебя это не похоже. — задал, наконец, один из интересующих сейчас его вопросов. Красный медленно встал из-под стола, когда понял, что поговорить с этим нацистом будет куда интереснее обычного чтения. Он прислонился спиной к голой стенке около дивана. Чуть склонив голову, тот заметил, что, вероятно, задал не очень удобный для Рейха вопрос. — Не хочу, и всё. — коротко и растерянно ответил он, поджав к себе колени.        Ответ, явно, озадачил Союза. Рейх, который отказывается от игры, и не жаждет выиграть, во что бы ему это не стоило, лишь бы после называть всех «никчемными, не умеющие даже противостоять ему». Да черт, он раньше мог хоть Третью Мировую начать ради победы, пускай в самой глупой настольной игре! А сейчас просто так легко отказывается? Нет, СССР просто не верит, что его внутренний игрок, помешанный только на возобладаниях, так быстро, и без усилий, утих. — Как-то не верится, что ты легко сдался. — высказал, тот, мысли вслух, изогнув бровь. — Сдался?.. Пф, не… — вяло отнекивался немец, стараясь не глядеть в глаза Союзу. — Или, погоди… Может дело не в том, что ты не хочешь?.. — продолжал выпытывать он, — А в том, что ты не хочешь чмокать кого-нибудь?        СССР очень непонятно пытался докопаться до Рейха и раскрыть его маленький секрет, который уже плавал на поверхности и было бессмысленно отнекиваться. Но даже с помощью таких смутных, плохо сформулированных, намёков нацист догадался о чём тот хочет узнать, поэтому отчаянно пытался скрыть раскрасневшееся, от смущения, лицо. — Ах, Рейх, так ты никогда не целовался? — красный насмешливо улыбнулся, глядя на Третьего, который безнадёжно пыхтел, стараясь не выдавать свою невинность.        Конечно, тот не смог ничего ответить, лишь надул щечки и неразборчиво бубнил что-то под нос, наверное, даже уже успел послать Союза на три немецкие буквы, который сейчас усмехался над ним, глядя прямо ему в глаза.        Рейху хотелось стереть эту довольную улыбку, кинув в его коммунистическую морду тяжёлой книгой из его полки. Но рука так и не поднялась сделать такое, и мысли об создании громадного синяка на лице СССР, так и остались нереализованными. Это было странно. Третий ещё никогда не слабел перед идеей сделать больно своему «врагу». Раньше и выстрелить ему в череп, было мечтой всей жизни, и если бы была возможность сделать это, то не доставляло бы для него труда. Возможно, жизнь с СССР всё же смогла как-то размягчить его отношение к нему. — Хочешь попробовать?.. — только после того, как коммунист произнёс это, он понял насколько глупо звучит его вопрос.        И неловкая тишина, что так давила, заставив Союза смутится, лишь подтвердила это. Ответа, как и на предыдущий вопрос, не последовало, но на этот раз Рейх даже ничего угрожающего не бубнил. Он будто бы и вовсе не слышал, словно совсем перестал замечать своего собеседника. Хотя его личико, заметно стало пунцовым, а его глаза, лишь, потеряно глядели на одну точку. Но, черт возьми, не на Союза, который так и требовал внимания сейчас! — Хочу. — наконец, сдался Рейх, — Хочу, настолько, что ты даже вообразить не можешь…        Эта фраза, и то с каким сладким, манящим к себе, тоном она была произнесена, натолкнула коммуниста на не очень приличные мысли, которые он безуспешно пытался отогнать. Но вот острый взгляд Третьего и, до ужаса, соблазнительная полу-ухмылка, которые словно говорили «давай! сделай это!», — окончательно пробили его барьер приличия. — Раздвинь ноги. — он резко встал перед немцем. — Чего?.. — Рейх лишь сильнее поджал их к груди, ошарашено осматривая «предстоящую опасность», снизу вверх. — Ноги, говорю, раздвинь… В-о-о-о-т. Так~ — не дожидаясь выполнения своей просьбы, тот небрежно, схватившись за чужие, тонкие ножки, расцепил их, и в образовавшуюся промежность ткнул коленом, которая, в тот час, стала утопать в мягком диване. А одной из рук, упёрся об крепкую спинку. — Что… Ты-… — он не успел договорить то, что хотел, после того как поднял глаза. Лицо этого проклятого СССР было слишком близко, и на нём опять красовалась нервотрепочная улыбка. Капелька пота проскользила по лбу Рейха.        Союз, почувствовал какой жар от него исходит. Он, будучи настолько неприлично близко, чувствовал собственной грудью сердцебиение Третьего. Он чувствовал, как сильно был тот встревожен. Он чувствовал его дрожащие коленки, и скрип плотно сжатых клыков. Он чувствовал и ласково усмехался про себя.        Плавно и легко, красный провел рукой по его волосам, и он готов поклясться, что они дрогнули как-только тот прикоснулся к ним. А после, СССР медленно переместил ладонь к раскрасневшейся, от неловкости всей ситуации, щеке. — По-… Погоди. Что ты собираешься сделать? — в замешательстве, спросил фриц. Он уткнулся кулачками в плечи Союза, норовя оттолкнуть его от себя, но хватка красного оказалась сильнее, чем казалось на первый взгляд. — Глупыш… Сам же сказал «хочу», а сейчас строишь из себя дурочку? — совет придвинулся к нему теснее, что даже их лбы соприкоснулись, готовый в любую минуту впиться в, ещё нетронутые, губы. — Стой! Я… — нацист нервно сглотнул, прикусив губу, что ещё больше побудило желание, в Союзе, повалить его прям здесь. Но тот сдерживался, хоть и уже собирался «накормить» своего внутреннего извращенца хотя бы лёгким поцелуем, — Я ведь ещё н-не го-… — закончить предложение ему не дали чужие губы, которые нагло и неожиданно прижалась к его, что Рейх, даже, обранил тихий, сдавленный стон.        По-началу, поцелуй был таким мягким, и ненавязчивым, но он утратил свою невинность почти сразу. И все планы об «лёгком поцелуе» развеялись в воздухе, также как и нетронутость Рейха.        Нацист зажмурился, крепко ухватившись за плечи СССР, вонзая в них маленькие коготочки. Не так он себе представлял свой первый поцелуй. Совсем не так. Не то, что он был разочарован в человеке, который решил сделать это… Нет, он просто не понимал, что ощущает внутри себя. Хотелось сейчас же отбросить его от себя прокричать столько оскорблений в его адрес и убежать, хлопнув дверью, но в то же время хотелось прижаться к Союзу, обвив руки вокруг его шеи, и даже, хоть и беспомощно и не грамотно, пытаться откликаться на поцелуй. «Такие странные чувства… Похоже, я стал психом вдвойне».        Красный грубо сминал тонкие губы Третьего, с лёгкой осторожностью, слегка покусывая их. Он не спеша пробовал их на вкус, наслаждался каждым обрывистым стоном немца, который он невольно выбрасывал прямо в поцелуй. Тот чувствовал как Рейх старается незаметно переманить доминирование на себя, но одновременно пытается оттолкнуть его. От этого он просто не смог сдержать тихой усмешки.        Союз дразнил его. Издевался над ним, зарываясь пальцами, и взъерошивая его, и так, растрепанные волосы. Он сильнее прижимал его к дивану, и медленно приоткрывал глаза, чтобы взглянуть на покрасневшие щеки нациста.        Похоже, сегодняшняя ночь запомнится им навсегда.        Время шло, как никогда, медленно. Оно тянулось лениво, неторопливо и, невероятно, утомленно. Рейху даже показалось, что оно окончательно остановилось.        Так получилось, что рот Третьего был слегка приоткрыт, поэтому совет безотчетно протиснул язык внутрь, углубляя поцелуй. Фриц тихо пискнул, сжав чужие плечи сильнее, что кажется на них останется заметный след от его рук, который ещё долго не будет отходить.        «Это всего лишь поцелуй, а он дрожит так, будто я его здесь насилую» — подумал СССР, чуть отодвинувшись от него, чтобы тот смог немного успокоится, — «Похоже, это и в правду его первый поцелуй».        Их языки красиво сплетались, сладко причмокивая. Горячий язык проходил по деснам, и подчёркивал подточенные клыки Рейха, доставляя незаметные, такие неизвестные, приятные ощущения. Союз наглел и всё грубее углублял поцелуй. Ему хотелось большего.        Им уже никто, и ничто, не мешало. Даже жуткий, надоедливый шум снизу, на который они, ранее, могли жаловаться вечно, прекратился, словно специально для них.        «Он сразу полез ко мне с языком?.. Может ещё и трахнет прямо здесь?!» — возмущался у себя в голове немец, хотя ему, определённо, нравилась такая обстановка, и ему не хотелось, чтобы это заканчивалось.        Рука Союза проскользнула по его спине, приподняв мятую рубашку. От неожиданного прикосновения холодных пальцев, Рейх прогнулся, тихо поскуливая. СССР будто бы услышал его мысли, и принял их как просьбу или вызов.        Подушечки пальцев касались чёткого позвоночника, чувствуя как всё тело Третьего пробивало дрожью. Они так мягко скользили по спине, вынуждая немца прогнуться сильнее, чуть ли не до хруста костей. Это были лишь лёгкие прикосновения рук, от таза до лопаток, но фрицу это, до чёртиков, нравилось. Стоны было уже невозможно сдерживать. Они всё ещё не разрывали поцелуй, и это только больше возбуждало нациста.        Рейх, сам того не осознавая, обнял Союза, обхватив его шею руками, тем самым ближе прижимая к себе. Это действие, словно было небольшим звоночком для СССР, что видимо ему стоит остановиться. Слишком далеко это всё зашло.        Он медленно, с тихим вздохом, будто бы сожалея, что не сможет закончить начатое, отстранился, и тонкая «нитка» слюны потянулась, всё ещё соединяя их губы, а после, и вовсе, незаметно исчезла. — Ах… Видимо, я заигрался. Прости уж. — отодвигаясь от него на уже приличное расстояние, процедил коммунист.        Рейх сбито дышал, и таким мутным взглядом смотрел на Союза. Он не до конца, понимал, что произошло некоторое время назад, лишь глядел на виновника такого состояния, стиснув зубы. Ощущения были, будто его отымели. «Что за черт?!.. Чувствую, теперь себя шлюхой» — огрызнулся он, то ли на себя, то ли на, чертового, коммуниста.        Сейчас Рейх жалел о том, что не оттолкнул его, а просто смирно давал делать с собой всё, что ему вздумается. И ещё сам помогал ему с этим, пробуждая в нём интерес своими действиями. — Т-ты… — тихо, с силой, выдавил он из себя, прикладывая ладонь к раскрасневшимся губам.        СССР уже не было в комнате, и осторожный хлопок двери подтверждал об его уходе. Странно, но его мучила совесть. Он ведь украл у Третьего самое ценное, что он, наверняка, лелеял годами для своей будущей любви — его первый поцелуй. А он нагло воспользовался ситуацией, и бесстыдно отобрал его у Рейха. Да, и ещё ушёл с «места преступления» безнаказанным.        Теперь он ненавидит себя больше, и наладить отношения (хотя, он всё равно бросил эту затею) с немцем будет ещё труднее. СССР прижался к двери, плавно скользнув на пол, и усевшись, уперевшись затылком об неё. Он вздохнул, и рефлекторно провел кончиками пальцев по своим губам, ощущая пылкий жар на них.        Ах, если бы он мог сказать о том насколько сладки на вкус его уста. Если бы мог перебороть стыд и позор перед ним, и описать насколько мягкие у него губы, что тот даже не сошёл с ума. Хотя, возможно, это уже случилось. Неопытность Рейха и, девственно чистые, полные невинности, глаза врезались ему прямо в сердце.        Его губы вскружили ему голову. Союз не раз целовался, но этот поцелуй останется навечно в его памяти, во всех деталях.        Это именно те детали, которые будут ему интересны, а не те, что в рассказе из толстой книжки.

***