Что будет, когда

      Питер рассеянно улыбается, приобнимая за талию Лиз. Ладонь едва касается теплой даже сквозь блузку кожи — Лиз прижимается бедром и счастливо улыбается в камеру. Её волосы щекочут Питеру шею.               Они, вроде как, вместе.       Они, вроде как, встречаются.               — Мы так хорошо смотримся, Питер! — Лиз клацает ноготочками по экрану телефона, заливая в инсту новое селфи и вбивая хэштеги. Возле губ надувается розовый жвачный пузырь и лопается с громким хлопком.               Питер кивает, хотя она и не смотрит, и оглядывается. Теперь у них есть фотография на фоне белой стены с каким-то плющом с мелкими розовыми цветочками. Или кустарником, растущим по ту сторону и дотянувшимся побегами на эту — Питер не разбирается.               Теперь у них есть, наверное, сотая фотография за последний месяц. Быть может и больше, чем сотая — Питер никогда не считает.               Все считают их парой. Питер не знает — так ли это.       Они были парой на выпускном; выпускной отшумел две недели назад, и теперь они видятся — почти каждый день и переписываются — каждый. Иногда держатся за руки. Иногда Лиз обнимает Питера.               Питер отходит купить мороженое — ванильное себе, вишнёвое — Лиз. Когда Питер отдаёт мороженое Лиз, она выныривает из телефона, она удивлённо приподнимает брови — «когда ты успел?», она улыбается — «спасибо».               Питер ощущает себя ведомым — и это неправильно.       Питер не знает, должен ли что-то делать — взять инициативу ли на себя, поговорить, обсудить.       Питер не уверен, что хочет.               В животе всё сжимается в тугой узел от мыслей, что всё должно быть не так.               Питер спрашивает:       — Куда пойдём?               Лиз наугад указывает рукой — вдоль по улице, к городскому парку. И тычет Питеру в лицо телефон:       — Боже, ты только глянь…

***

       Питер раскачивается на крутом повороте, цепляется за паутину — мышцы рук тянет от напряжения, в животе сжимается всё сладким восторгом полёта.        Питер летит; сменяются быстро картинки перед глазами, мелькают улицы, окна, столбы. Прохожие снизу сменяются чередой цветных точек.        Жизнь сменяется также быстро. Вчерашний школьник, завтрашний студент, а сегодня — что-то неясное, промежуточное. Питер не чувствует себя уверенным в чём-либо, не знает, куда несёт время, куда несёт ветер, подгоняющий в спину, свистящий в ушах.        Питер зависает на крыше старенькой многоэтажки в одном из окраинных районов города. Устраивает себе передышку: открывает рюкзак, достаёт газировку, усевшись на самом краю.        Жизнь сменяется стремительно, быстро. Незаметно для себя самого Питер вклинился в новую жизнь, в новый мир, втесался в удивительную рутину течения жизни внутри штаба Мстителей. Затерялся восторженно среди всяких технологичных штук, прописался в крутых тренировочных залах, зависая с боевыми дронами с сотнями режимов.        И, что уж говорить, влюбился в плазму и стереосистему в общей комнате отдыха.        Иногда Питеру кажется, что стоит уйти — и в штабе замирает даже время; эхом разносятся шаги вдоль светлых коридоров, и наткнуться на кого-то живого — почти что редкость.        Питеру, определённо, везёт: не всегда — но часто — Питер натыкается на мистера Старка. Мельком улавливает его тень в коридорах, выцепляет на кухне, днём или вечером, с привычной уже чашкой кофе, реже — с бокалом чего покрепче. Пару раз даже напрашивается в мастерскую — и едва не хлопается в обморок от восторга, получает уколы насмешки — не злой, не обидной — и от этого стыд и смущение выжигают щёки.        Питер с наслаждением вспоминает, перекатывает сотни образов, отпечатанных в памяти.        У мистера Старка глаза карие — правильно-карие, глубокие, умные — и почти всегда усталые; иногда устало-насмешливые, иногда — по-странному тёмные.        Питеру легко рядом с ним — ну, большую часть времени.        Питеру интересно рядом с ним — абсолютно всегда.        Питер надеется, что это хотя бы на половину процента взаимно.        Питер надеется, что это хотя бы на половину процента взаимно — не стал бы ведь сам Тони Старк терпеть чужого мальчишку по несколько часов в неделю, не будь ему самому это хоть сколько-нибудь интересно?        Рядом с ним Питер почти не ощущает себя неправильным. Почти — потому что навязчивые образы набиваются в сознание, невесть откуда взявшиеся, странные, смутные — и до того яркие, что едва не перекрывают собой реальность.        Вот мистер Старк пьёт кофе, говорит — тихо, спокойно, шутит в своей саркастичной манере. Питер не перебивает, Питер впитывает его голос, замирает, словно завороженный. Питер смотрит, взглядом прилипнув к чужим пальцам, обхватывающим почти пустую кофейную чашку — и внезапно почти видит, словно со стороны, как берёт мистера Старка за руку, подносит руку к лицу и прижимается губами к тыльной стороне ладони.        Жгучее ощущение стыда жаром облизывает щёки и выбрасывает из непонятной, внезапной фантазии — раньше, чем Питер успевает вообразить реакцию мистера Старка.        В тот раз Питер сбежал, сбежал, едва не забыв брошенный в углу кухни рюкзак, сбежал нервозно и наверняка прослыл в глазах мистера Старка последней истеричкой: ни одного мало-мальски убедительного повода для побега не было.        В другой раз говорит уже Питер; говорит сбивчиво, эмоционально, едва не проглатывая окончания, делится случаем с последнего патруля. Мистер Старк почти не перебивает, лишь изредка вставляет комментарии, смотрит — внимательно, словно с хитринкой, и всё равно — устало.        Питер не помнит, о чём говорил. Питер смутно помнит, что, кажется, шутя обещал слать фото котят, спасённых с деревьев (что абсурдно — на кой-они мистеру Старку?), обещал доставать фотографиями котят каждый день (что не реально — за всё время патрулей котята на деревьях попадались лишь дважды).        Питер не помнит точно, что говорил — Питер помнит, что впервые услышал смех мистера Старка. Смех был тихим из-за поднесённого бокала к губам, смех был тихим, вибрирующим.        Питер залип.        Питер залип, сбившись, забыв, что хотел рассказать ещё.        Непонятное смущение теплом разлилось внутри, скользнуло горячим в солнечном сплетении, спутало все ощущения в непонятное нечто.        Мистер Старк, конечно, заметил.        Мистер Старк бровь изогнул вопросительно, мистер Старк посмотрел насмешливо — и Питер вконец смутился.        В тёплом карем плескалось что-то, похожее на довольство. В тёплом карем плескалось что-то довольное, тяжёлое, гипнотическое.        Питер отвёл взгляд первым, неловко цепляясь пальцами за кофейную чашку.

***

      Любое обычное утро каникул начинается в обед.               Солнце настойчиво лезет в комнату, сочится сквозь щели в плотных шторах и мажет по стенам светлые линии. Телефон на столе коротко вибрирует оповещением. За утро накопилось семнадцать непрочитанных сообщений, и все — от Неда.               Лето тянется медленно, растягивается пожёванной резинкой, затекает в вены густым ожиданием неизвестно чего; мешается там внутри с сумрачным ощущением тревоги и привычной почти болезненной тяжести в голове.               Питер чистит зубы, тщательно щёткой скользит по эмали, по дёснам, почти до крови царапая, и сплёвывает пасту в раковину. Взгляд упирается в зеркало, в отражение собственных глаз: светлый карий, с неидеальными крапинками зелёного и желтоватого — не тот оттенок, что хотелось бы видеть с утра.               Питер морщится и суёт голову под кран, остужая мысли.       Питер морщится и отфыркивается от воды, затекающей в рот и нос.       Питер морщится и перекрывает вентили, невидяще пялясь в крошечный водоворот у слива раковины.               Путь на кухню изгибается кривой линией через спальню — забрать телефон. С мокрых волос противно капает вода, впитываясь в футболку. В квартире тихо: Мэй на работе, а сам Питер не может создать достаточно фонового шума, чтобы ощущать себя не одиноким. Да и не хочет, на самом деле.               Хлопья в висящей тишине дома громко ссыпаются в миску, булькает следом молоко, разливаясь почти до краёв. Ножки стула со скрипом царапают пол.               Питер набирает полную ложку хлопьев, подносит ко рту, свайпая по экрану телефона. Шестнадцать сообщений от Неда, и все — о еде. Шестнадцать сообщений, чтобы высказать восторг от местного — настоящего — фахитас. Питер фыркает, читая, и самую малость завидует.               Родители Неда взяли спонтанный отпуск и утащили его с собой в Мексику — гулять, наслаждаться солнцем и местной едой. Он и наслаждается, то скопом засыпая Питера сообщениями (дорвавшись, видимо, до вай-фая), то пропадая почти на сутки.               Итак, шестнадцать сообщений о местной еде.       А в семнадцатом — фото шляпы. Ярко-красной, с какими-то висяшками.               Питер улыбается, набирая ответ.               Зелёный кружок рядом с аватаркой Лиз показывает, что она в сети — Питер пишет и ей, спрашивая о планах на день.               Питер листает ленту — сплошь пляжные фото и фото гостиничной еды — ха, как весело, видимо, тянется его лето, по сравнению с остальными. Он успевает доесть хлопья и ставит тарелку в мойку, когда приходит ответ от Лиз.               «Сегодня никак».               Питер не чувствует себя расстроенным — наверное, должен бы.       Питер не чувствует себя расстроенным — домывает посуду, неспешно вытирает полотенцем руки, и, наконец, отвечает:       «Ок».               Он решает завалиться на базу и до отказа мучить тренировочных дронов — почему бы и нет, если у него в запасе есть целый день и призрачный шанс пересечься с кем-нибудь из Мстителей.               С кем-нибудь конкретным, по имени Тони Старк.               Питер ставит тарелку в сушилку и идёт собираться. Незаполненные формы документов для университетов, оставленные на столе ещё неделю назад, смотрят с упрёком.        

***

      — Ты уже решил, куда будешь подавать документы? — спрашивает Мэй, ловко помешивая кусочки курицы в сковороде. — У тебя неплохие баллы с экзаменов, и рекомендации…               Питер согласно кивает.       Питер согласно кивает и хочет побиться головой об стол.       Питер согласно кивает и засовывает в рот печеньку — целую, чтобы не пришлось отвечать прямо сейчас.               — Я думаю, с твоими баллами ты можешь подать документы в МТИ, — Мэй мельком бросает тёплый взгляд через плечо, тут же отворачиваясь к плите. Курица пригорает и пахнет жжёным.               — Да, я… Да, думаю, что могу, — Питер сжимает пальцами переносицу, жмурится, пытаясь собраться в кучу.               Сбоку что-то чпокает.       — Я открыла тебе сок, будешь? — Мэй тянет банановый сок с мякотью в детской упаковке.       Трубочка торчит красным флагом, тянется вверх, как поражение всей взрощенной самостоятельности. Питер вытирает губы от крошек:       — Спасибо.       Кусает трубочку, втягивая сок:       — Я заполню их сегодня. Обещаю.               Мэй улыбается.        

***

      В один из следующих скучных вечеров телефон мягко вибрирует и подмигивает светящимся экраном.               Одно новое сообщение.       Одно новое сообщение от Лиз.               Питер сглатывает смутную вязкую тревожность вместе со слюной и свайпает экран вбок.               «Хэй»               Он не отвечает, блокирует телефон и уставляется в пыльное окно. Небо тянется акварельной линией и чуть розовеет с запада — день тянется к вечеру. Второе сообщение приходит почти сразу — словно Лиз не выпускала телефон из рук:       «Питер»               Спустя мгновение — может, чуть больше — телефон звонит, вибрирует гулко и катится к краю стола. Питер отвечает на звонок.       — Привет, не занят? — голос из динамика весёлым щебетом впивается в висок.       Питер прочищает горло, прогоняя хрипоту от долгого молчания:       — Нет-нет, — голос падает в динамик, как в чёрную дыру, — что такое?               — Сходим завтра в кино? Я афишу полистала, там…               Питер не слушает.       Питеру жгуче стыдно, опаляюще неприятно. Питеру плевать — и это ужасно.               Он говорит: «Да, конечно».       Он говорит: «Тогда завтра в пять?»       Он говорит: «До встречи».               Его тошнит.               Питер встречает Лиз у входа в кинотеатр, простояв на ступеньках почти полчаса.       Лиз лезет в объятия, весело выдыхает «привет» рядом с ухом и нежно целует в щёку. Питер смущается, неловко придерживая за талию, когда она отстраняется, и обводит взглядом бледно-розовый сарафан, открывающий голые коленки и острые плечи.               Питер говорит, что она красивая — говорит и чувствует острый укол вины в солнечном сплетении. Лиз улыбается и за руку тащит к кассам.               Перед фильмом Лиз фотографирует билеты на фоне уже начинающегося фильма, и Питер думает, не должны ли контролёры забрать у неё телефон — но фото уже сделаны и залиты в инстаграм.               Они смотрят какую-то комедию, которую выбрала Лиз. Едят вишнёвый попкорн (тоже выбранный Лиз), сталкиваются руками, сталкиваются коленями. Она смеётся, и смех у неё чистый, звонкий, девчачий.               Питер вспоминает смех мистера Старка. Вспоминает его тихий смех, едва слышный, и по затылку вновь бьют мурашки. Он ёрзает весь фильм, путается в сюжете и диалогах, проверяет время на телефоне. Тёплую ладошку на своём колене замечает не сразу, а, заметив, давится неловким смешком и накрывает сверху своей рукой, сплетая пальцы.               Питер кусает губы — обкусанные губы саднят, но остановиться не получается. Сердце тревожно стучит — всё неправильно, всё не так; вина снова спицами вонзается в мысли, и Питер чувствует себя последним предателем. Всё не так, всё должно быть иначе.               Вот только иначе — как?               Солнце на улице слишком яркое после мрачного кинозала, обжигает глаза, и Питер промаргивается, жмурится, пытаясь привыкнуть. Лиз рукой пролазит под локоть, прижимается вновь тёплым боком и просит проводить её до остановки. Щебечет довольно, вроде бы, о просмотренном фильме, что-то подчёркивает, на чем-то смеётся.       — Ты меня совсем не слушаешь, да, Питер?               Питер вздрагивает едва ощутимо, выныривая из омута собственных мыслей, смотрит виновато, растерянно:       — Я… Извини.               — Ничего, — улыбается понимающе, мягко.               Действительно — ничего. Огромное такое ничего чёрной дырой разверзается в сердце.               Автобус подъезжает почти сразу; Лиз чмокает в щёку, прощаясь, и легко взлетает по ступенькам — розовая юбка пеной взметается на мгновение — и исчезает в салоне.               Питер не смотрит вслед.       

***

      Питер спасает девушку от новых трат — успевает подхватить падающий телефон и всунуть ей в руку прежде, чем она что-то поймёт.               Питер спасает темнокожего парнишку от тюрьмы — вовремя забрав незаряженный пистолет и отговорив грабить аптеку, у входа которой тот нервозно замирает, так и не решившись.               Питер спасает ребёнка — подхватывает невесомое тельце, крепко сжимая, отводит в сторону от беды в виде падающего дорожного знака — и передаёт шокированным родителям.               Питер спасает, спасает, спасает — не в силах спасти себя; не в силах уберечь от отравляющих мыслей, мыслей душащих, неправильных, едких.               Питер взмывает на паутине и думает, что не должен вспоминать Тони Старка на свидании со своей девушкой; не должен мысленно таскать Тони Старка повсюду, дорисовывая образы, которые никогда не посмеет воплотить в реальность, не должен, не должен…               Какой-то парень на мопеде выхватывает сумочку у старушки, и Питер мчится за ним, цепляется паутиной, резко слетает в сторону на повороте — и летит спиной прямо в овощной открытый киоск. Больно в спину впиваются ящики с фруктами, ломаются щепками под его весом. На голову с верхнего ящика падают зелёные яблоки, обидно ударяя в макушку и лоб.               Питер, с досадой, стонет, пытаясь выбраться.               Так больше продолжаться не может.        

***

      Питер мнётся на крыльце, собираясь с мыслями, и тянется нажать на звонок. Дверь открывается раньше, чем он успевает, и на мгновение он нелепо зависает с протянутой вверх рукой.               Лиз встречает Питера смазанным поцелуем в губы и вкусом сладкой помады.               Лиз впечатывается упругими губами в губы и затягивает в дом — картинно, как в девчачьем кино, вцепляется в футболку на груди и тянет внутрь. Улыбается, отстраняясь — смущение розовым бликом скользит по щекам, но карие глаза блестят от довольства.       Питер зависает, сбитый с толку, вытряхивает себя из ступора и улыбается в ответ — улыбка выходит жалкой; жалом в затылок вбивается тема предстоящего разговора. Лиз ещё не знает — радостно щебечет, вспархивает бабочкой вверх по ступенькам, зовёт за собой лёгким взмахом руки.               Внутри гудит роем, жалится, стрекочет колючими крылышками — всё неправильно.               В комнате у Лиз персиковые обои и светлая мебель: укромный уголок из света, нежности и очаровательной девчачьей наивности. Взгляд бесцельно скользит по мелочам в разных углах, по деталькам, частичкам, из которых соткан образ владелицы комнаты. На комоде в дальнем углу ассорти из пудрениц, палеток, кистей, каких-то склянок и тюбиков, и всё расставлено слишком ровно — словно по линеечке отмеряли, переставляли, собирая композицию.       Рабочий стол почти пуст, если не считать нескольких канцелярских мелочей, а над столом на скотч прилеплен рисунок: цветок, акварельно-прозрачный, розоватый, начерченный поверх простого альбомного листа. Всё вокруг слишком розово, слишком приторно, душно — не выдохнуть, хотя окно распахнуто настежь. Ветер с улицы надувает парусом светлые тюлевые занавески.               Питер ощущает себя чудовищем в кукольном домике. Питер ненавидит себя за то, что скажет. Питер пялится на нарисованный цветок и представляет, как он открывается и вылетает в окно, сдуваемый сквозняком.               — Я уже выбрала нам фильм, — Лиз усаживается на кровать, придерживая тонкий белый ноутбук на коленях, хлопает рукой рядом с собой, улыбается мило. — Выбрала фильм и заказала пиццу.       В висках гудит ноющей болью, в груди гудит и ноет чувство вины — так больше нельзя.       Так неправильно.               Питер напротив Лиз.       Питер напротив Лиз, смотрит в её лицо — милое, доброе, красивое.       Питер говорит, что им нужно расстаться — припечатывает словами, и из комнаты враз испаряются звуки.               Рот с бледно-розовой помадой удивлённо открывается, и Питер не слышит — читает с губ:       «Что?»               Он говорит, что не может так больше.       — Не можешь как, Питер? Что случилось?       — Я… Дело во мне, ты замечательная, ты просто…               Лиз морщится горько, словно съела что-то кислое, а с губ падает злое: «да пошёл ты».       С губ падает злое, а глаза блестят подступающими слезами. Она зажимается, пальцами впиваясь в плечи, не встаёт, не кричит — только смотрит.               Карие глаза блестят «не уходи».       Карие глаза блестят «объясни, что происходит».       Карие глаза в обрамлении пушистых ресниц и острых стрелок блестят «почему?»               Питер не выдерживает и шепчет: «Прости»; шепчет, выдавливает из себя звуки, искренне, с надрывом.       Питер задыхается чувством вины и облегчения. И вновь вины — за то, что чувствует облегчение.               Ступеньки мелькают одна за одной — спроси Питера позже, и он никогда не смог бы вспомнить, как выскочил из её дома. Кажется, он слетел с лестницы, едва не споткнувшись; кажется, он едва не врезался — или всё же врезался — в стоявшего в дверях курьера. Коробки с пиццами посыпались на порог, открываясь.               Питер дорывается до свежего воздуха и жадно дышит, прислонившись плечом к кирпичной стене многоэтажки. Адрес на доме указывает, что он пробежал не меньше квартала. Солнце совсем скрылось за крышами.               Питер бьёт кулаком в кирпич и скулит от боли — в разбитой руке и разбитых мыслях.       

***

      Мэй суетится, собираясь на дежурство.       Мэй суетится, собираясь на дежурство, в третий раз проверяет, взяла ли ключи, в четвёртый раз напоминает, что ужин в холодильнике.       Мэй суетится и, кажется, не хочет уходить.               Питер вышел её проводить, стоит в коридоре, плечом подпирая стену, в третий раз говорит про ключи, в четвёртый раз обещает, что не забудет поужинать.               — Милый, у тебя всё в порядке?       Голос у Мэй грустный, голос заботливый. Она нежно треплет его по волосам, неловко замирая рядом:       — Ты выглядишь расстроенным.               Питер улыбается (выходит слишком натянуто, кисло) и мягко отстраняется от лезущей к волосам руки:       — Я в порядке, честно.       — Честно-честно? Ты всегда можешь мне всё рассказать…               Питер перебивает, добавляя в голос весёлых ноток:       — Ага. Просто маюсь со скуки, и всё.               Мэй не выглядит убеждённой, но руки, наконец, убирает, вцепляясь в сумочку:       — Что ж… Завтра у меня выходной, можем погулять или посмотреть что-нибудь, как тебе?               — Да, да, отлично.               Она уходит, тепло обняв на прощание. Питер закрывает дверь и устало прислоняется к ней лбом.

***

      В очередной летний вечер Питер бессмысленно зависает на базе в общей комнате. По телевизору показывают политические дебаты, и Питер не вслушивается, но и не переключает, лениво взглядом скользя по кричащим людям с высокими должностями в правительстве.               Двигаться лень: Питер часами гонял тренировочных дронов, уклонялся от их атак, подстраивался под меняющиеся программы боя.               Питер разваливается на одном из диванов, стоящем спинкой ко входу, и чувствует, как гудят остывающие мышцы. В голове звенит — от удара, полученного менее часа назад, от усталости общей.       Ведущий и приглашённые гости спорят, ругаются — их голоса тяжестью наваливаются в голову, вбиваются в мысли, и с каждым словом боль в висках усиливается.               И сквозь шум и споры ведущих чуткий слух улавливает знакомую поступь. Звук шагов тихим гулом проносится вдоль стен пустых коридоров, разлетается едва ощутимым эхом. Питер быстро и нервно облизывает губы — каждый шаг тонкой вибрацией отдаётся в сердце.               Чужие голоса гаснут, не долетая до сознания, не вбиваются больше в голову, словно динамики выкрутили на минимум — так, что можно уловить почти неслышимый треск, издаваемый работающим телевизором.               Тихий шаг уже рядом — уже в комнате. Так ходит только один человек, и Питер узнает его поступь из сотен, из тысяч. Плечи сводит от напряжения, в затылок колко упирается взгляд — невероятных усилий стоит не оглянуться, не прикипеть глазами, что не оторвёшь. Пальцы впиваются в грубую джинсу на коленях в попытке унять дрожь.               Мистер Старк останавливается в паре шагов от дивана, останавливается в паре шагов от Питера, сидящего на диване — и замирает, словно раздумывая. Питер пропускает вдох, и думает, что вот сейчас, сейчас его окликнут, позовут; что мистер Старк обозначит своё присутствие, и у Питера больше не будет повода не оглядываться. Не смотреть.               Шаги возобновляются — тише, плавнее, едва уловимым шорохом приближаются со спины. Питер едва не давится воздухом, восторженно и удивлённо моргает: мистер Старк что, крадётся?       Нервозность и странное ощущение азарта горячим плещутся внутри. Питер не отрывает жадного, ищущего взгляда от телевизора — яркая картинка мешает рассмотреть отражения приближающейся тени позади.               Мистер Старк останавливается за спиной — прямо за диванной спинкой.               «Вот сейчас напугает», — думает Питер, — «напугает, пальцами может щёлкнет перед лицом, или крикнет что-то резкое рядом с ухом, и застебёт».               Мягкая спинка дивана упруго прогибается. Мистер Старк упирается в неё локтями, наклоняясь вперёд, скрещивает руки и опускает на них подбородок. Совсем рядом с затылком Питера, почти касаясь — скашивая взгляд вбок, Питер видит голую кожу предплечья и проступающие под ней мышцы.               Если закрыть глаза, легко представить, что мистер Старк мог бы также опереться на плечи Питера; подойти со спины и опереться, упереться подбородком рядом с виском. Кожа на плечах горит, ощущая не случившееся прикосновение. Тяжёлое и горячее внутри протекает по венам и ударяет жаром в щёки.               И тогда Тони Старк спрашивает:       «Интересно?»               Нет, не пугает.       Нет, не пугает — спрашивает тихо, свистяще, почти интимно, дыханием задевая кожу.       Нет, не пугает — от одного такого голоса рядом с ухом по затылку катятся колючие искры, ссыпаются за ворот футболки, впиваются в спину.               Питер испуганно вскрикивает и рвано сдвигается в сторону, едва не слетая с дивана. В горле камнем сжимается сердце.       — Мистер Старк! — голос звучит возмущённо, звучит высоко, и за это тоже становится стыдно. — Зачем так подкрадываться?               Мистер Старк выпрямляется с коротким смешком, иронично брови приподнимает — и спрашивает:       — Ты действительно меня не услышал?               Крики с телевизора прекращаются — передача заканчивается. Приедающаяся песня из рекламы вытекает из динамиков и затекает прямо в уши, нелепицей бьётся в мысли — и Питер ощущает себя таким же нелепым, и все чувства свои, и все мысли, и…               — У Мэй скоро смена закончится, хорошо бы быть дома, прежде чем, ну… — оправдывается, рукой неловкий жест делает, почему-то в сторону окна, а не выхода. — Пойду я, в общем.               И зачем-то уточняет:       — Домой.               — Ну иди, — мистер Старк фыркает по-доброму, мистер Старк шаг в сторону делает, давая пройти — а в глазах что-то странное, тяжёлое, что Питер никак не может прочесть, разобрать.               В карем — правильно-карем, насыщенно-карем — светится что-то, и что-то темнеет на дне зрачков.               — Да, ага… — Питер сглатывает, взгляд отводя, под ноги уставляясь, глупо рукой отмахивает на прощание. — Да. До встречи, мистер Старк!               И вылетает из комнаты пулей.               Уход Питера больше напоминает бегство. Он влетает в лифт, торопливо, нервозно бьёт по кнопке первого этажа и уставляется взглядом на отполированную панель.               Это всё неправильно.       Он не должен так ощущать себя, так реагировать, так…               Питер ловит свой взгляд в отражении натёртых до блеска дверей.       Питер ловит свой взгляд в отражении, и в светлых карих глазах плещется тьма.               — Да что же это…        

***

      Тьма наваливается вокруг густым плотным туманом, тьма сочится отовсюду, шевелится, словно живая.       Питер не чувствует тела, словно застрял в толще воды.               По обнажённой коже ведёт горячим, ведёт раскалённым и влажным — словно языком оставленная тянется дорожка от пупка вверх по груди. Дыхание в шею, тяжёлое, хриплое, кажется до того реальным, что по позвоночнику катятся колючие искры.               Кожа касается кожи, и сверху нависает чужое тело — Питер вглядывается судорожно, вглядывается ищуще — и не может сконцентрироваться на очертаниях лица.       У смутного образа лица просто нет.       У смутного образа лица нет — и это успокаивает кольнувшую нервы панику.       И это хорошо, да, хорошо.               Чужие руки впиваются в бёдра, сжимают сильно, большими пальцами оглаживая тазовую кость. Питер хватается за предплечья, ощущая, как под ладонями перекатываются мышцы — и наконец-то можно коснуться, сжать, впиваясь ногтями.               Питер ведёт носом по груди, собирая запах, скользит мимо острых сосков и останавливается ниже плеча, почти утыкаясь лицом в подмышку. Отцепиться от знакомых рук почти невозможно, но он справляется — разжимает пальцы, ладонью ведёт по животу, цепляя короткие волоски, ползёт вверх к груди и утыкается в горячее, мокрое.               Сердце нервно дёргается в горле, так и остаётся комом, пережимая дыхание.               На пальцах кровь.       На пальцах кровь, кровь сочится из неровных краёв раны по центру груди, сочится из бугрящихся рубцов, которые никак не могут кровить.               Паника холодом впивается в кожу, впивается спицами меж позвонков. Питер смотрит вверх и ловит взгляд — взгляд тёмно-карих глаз.               В карем жестоко плещется знакомая тьма.               Питер распахивает глаза, уставляясь в белый потолок, и со свистом втягивает воздух. Солнце настойчиво лезет в комнату, сочится сквозь щели в плотных шторах и мажет по стенам светлые линии. Телефон на столе коротко вибрирует оповещением — три непрочитанных сообщения от Неда.               Тревожно стучащее сердце успокаивается нехотя, неспешно, словно желая подольше задержаться в тисках неправильного, пугающего сна. Питер пытается проморгаться и тянется за вибрирующим телефоном.       Непрочитанных сообщений уже семь.       Питер блокирует телефон.               В ванной Питер чистит зубы, тщательно щёткой скользит по эмали, по дёснам, почти до крови царапая, и сплёвывает пасту в раковину.               В зеркало он не смотрит.        

***

      Нед возвращается в конце июля — и тем же вечером они сидят в его комнате на мягком ковре, втыкая в старенькую приставку, поедая чипсы и запивая всё вишнёвой газировкой.               Нед возвращается подкопчённым на солнце и жутко довольным, с кучей всякого сувенирного барахла — Питер подмечает ту самую красную шляпу, почётно висящую над полкой с учебниками. Не замолкая ни на минуту, Нед смеётся, успевая совать очередную чипсину в рот, выплёскивает эмоции от поездки, комментирует свои же истории смешно и громко. Впервые за последний месяц Питер чувствует себя по-настоящему легко и расслабленно, смеётся вместе с ним, едва успевая отвечать.               Внутри ласково покачивается ощущение тепла в противовес унылой серости за окнами; Питер щурится, подаваясь вперёд, активно ударяя по клавишам джойстика.               Он успевает дважды продуть в «Мортал Комбат» и один раз отыграться, когда Нед с набитым чипсами ртом спрашивает, что у них с Лиз.       — Расстались.       — Ага, ясно… — Нед делает комбо, приподнимается, с силой вжимая клавиши, — Стоп, вы что?!       Джойстик падает на ковёр. Нед косится, комично приоткрыв рот с налипшей на нижнюю губу крошками — Питер пользуется моментом, добивает, сравнивая счёт.       — Почему? Что случилось?               «Потому что Тони Старк. Случился».               Питер неопределённо ведёт плечом и отпивает газировку, набирая полный рот — пузырьки сладко и щекотно прокатываются по языку — и, проглотив, отвечает:       — Так вышло. Давай не будем, ладно?               Нед смешно поднимает бровь, не выглядит удовлетворенным ответом, но не продолжает выспрашивать, за что определённо заслуживает благодарности.       — Чувак, ты же меня добил, эй! Нечестно, я отвлёкся!        

***

      Солнце настойчиво лезет в комнату, сочится сквозь щели в плотных шторах и мажет по стенам светлые линии. Время тянется медленно, растягиваются минуты в бесконечный поток. Настойчиво жужжит невесть как залетевшая в комнату муха.               Питер лежит на кровати, сцепив руки на животе, и пялится в потолок.               На столе белеет распечатанный конверт с эмблемой МТИ, а в нём — приглашение.       Его приняли.               Питеру бы кричать от радости, скакать по комнате, изводясь восторгом; Питеру бы ликовать, звонить тёте, Неду, знакомым; броситься гуглить бы — а на чём туда ехать, а где общежитие, а выставили ли полный список предметов, а на каком Питер месте в рейтинге…               Питер лежит на кровати, сцепив руки на животе, и пялится в потолок. Голова гудит от жары, в мыслях — иссушающее пусто.               Питер не знает, сможет ли…       Бросить всё — и свалить за 200 миль.       Бросить всё — и родных, и друзей, и знакомых, и город, что пытается защищать.       Бросить всё — и то смутное внутри, тяжёлое внутри, парализующее внутри, что тенями вползает под кожу.               Питер не знает — а хочет ли?               Питер думает — обрывки мыслей возятся в голове, как жуки, царапаются, крылышками лупят по стенкам.       Питер думает, что ему со всем этим делать.       Питер думает, думает — и засыпает.               Просыпается за полночь, просыпается в густой темноте, просыпается разбитым, опухшим, тяжёлым. Голова противно гудит, в груди что-то ноет тоскливое, терпкое — хочется сплюнуть.               Телефон не жужжит, не светится — новых сообщений нет.       Пропущенных — тоже.               Хочется прогуляться — проветриться, вырваться из тесной и душной комнаты, хочется в небо взлететь, пронестись вдоль улиц, хочется свободным себя почувствовать — хоть на миг.               Питер надевает костюм.               Паутина стреляет быстрыми линиями, ветер свистит, бьётся в лицо сквозь маску. Питер отвлечься пытается, проветрить мысли, сбросить их в дрожащие лужи у подворотен.               В городе тихо — нет, шумно, конечно, как и в любую летнюю ночь — но, как назло, не встречается даже карманника. Питер дважды облетает и уличные банкоматы, и знакомые клубы, где обычно бывают пьяные драки.               Город пьян от субботы, город сияет, город весел — и безмятежно спокоен; Питер может оставить его — таким.               У города есть Мстители — не полным составом, но всё же.       У города есть Тони Старк — и его одного хватит на целый мир, Питер верит.               Питер бесцельно рассекает на паутине, проносится по кварталам молчаливо и быстро, взметается к тёмному небу, едва не касаясь крыш, падает, почти касаясь асфальта — и рвётся вперёд.               Питер спасает щенка — или взрослую собаку, какого-то рыжего полу-игрушечного терьера, выбежавшего на проезжую часть; спасает прямо из-под колёс, едва сам не угодив под машину. Смеётся мысленно — что бы сказал мистер Старк, узнав, ради чего Питер рискует жизнью?       (Вряд ли, конечно, жизнью — отделался бы переломом.)               Пожилая женщина — это мой Мотти, спасибо, спасибо — долго и громко благодарит за помощь. Питер слушает, скромно отмахивается, желает хорошего вечера; он бы давно убрался подальше, если бы не узловатые пальцы с пигментными пятнами, впившиеся в запястье.               Через три минуты благодарностей Питер знает, что собачка страдает запорами и «вообще немного чудная».       Через пять минут Питер дважды обещает передать спасибо родителям (что воспитали такого чудесного юношу) и трижды — что будет хорошо питаться.       Через восемь, не прощаясь, взмывает в небо на паутине, едва слабнет цепкая хватка.               Городское небо разворачивается беззвёздным бархатным полотном, разрывается местами редкими голубоватыми дымками облаков. Город объят огнями: сверкают, искрятся золотистым светом окна, неоном пестреют вывески ближе к земле, отгоняя тени. Широкие пустые почти дороги многополосными линиями тянутся вдоль многоэтажек.               Питер зависает на одной из многочисленных крыш, стянув маску, оглаживает взглядом улицу. Внизу гулкой вибрацией льётся клубная музыка, кипит и гудит пульсация ночного города, взрыкивают моторы редких машин. Питер пьёт газировку из жестяной банки, перекатывает на языке холодные пузырьки и сладость, лицо подставляет ветру. Остаться бы в этом мгновении — прохладном, пёстром, летнем; остаться бы и не думать, что за дурные чувства он носит за сердцем.               Остаться бы…               Навязчивой пеленой воображение затмевает реальность. Фантазия запретна, фантазия сладка: видится мистер Старк — сидящий рядом, расслабленный, лицо подставляющий ветру. Улыбка едва заметная чертит губы, взгляд спокоен и тёмен — в карих глазах отражается сияние огней.               Мистер Старк рядом — настолько рядом, что руку протяни — и коснёшься плеча; что выше скользни вдоль ворота пиджака, что пальцами горячей кожи дотронься, царапая у самой кромки волос. Пальцы зудят: Питер почти чувствует касание, чувствует жар чужой кожи, чувствует, чувствует…               Что будет, если однажды Питер коснётся?       Что будет, если Питер ладонями заскользит вдоль шеи, пальцами вопьётся в затылок, в челюсть?       Что будет, если однажды Питер ладонями заскользит вдоль шеи, касаясь неправильно, вопьётся пальцами в кожу, развернёт к себе, жёстко держа за челюсть — и поцелует?               Жар тугой лентой сворачивается внутри, жар огнём опаляет щёки, жар вырывается с прохладный воздух с жалобным всхлипом.               Питер резко ведёт плечами, стряхивая слишком неправильные видения, допивает газировку одним гулким глотком — газировка колючим комом катится в горле — и сминает банку. Рвано маску натягивает, отталкивается от края — и камнем летит вниз.               Питер летит, летит, руки расставляя в стороны, раскрываясь навстречу ветру и приближающейся земле; калейдоскопом проносятся городские огни.       Питер летит, летит, понимая, что падает.               В последний момент паутина лихо врезается в столб, тянет за собой, не давая коснуться земли. Паутина стреляет быстрыми линиями, ветер свистит, бьётся в лицо сквозь маску.         

***

      Питер дожидается мистера Старка на общей кухне.       Ждёт долго, не меньше часа, успев известись. Солнце алеет за спиной, медленно к земле падает, распаляясь апельсиновым, переливается розоватым.       Питер выпивает две чашки кофе, раздумывает над третьей — желудок сжимается тошнотой. Питер наливает воду, в очередной раз падает на высокий стул, пальцами перестукивает по столешнице.               Мистер Старк приходит, когда Питер почти готов уйти.               Заходит, на ходу снимая пиджак, небрежно свешивает его на стул — галстук, видимо, уже снят по пути:       — Пятница сказала, ты меня ждёшь?               Мистер Старк подворачивает рукава, отворачивается к шкафчикам бара и неоднозначно хмыкает.       Мистер Старк неоднозначно хмыкает и наливает воду, простую воду. В преломлённых закатных лучах рубашка кажется не белой — розоватой, и Питер залипает на неровные складки там, где ткань заправлена в брюки.       Мистер Старк садится напротив, ставит перед собой стакан с простой водой — такой же стоит напротив Питера — и приподнимает брови:       — Ну?               Питер дожидается. Дождавшись — выпаливает, нервно губы кусая, — про поступление своё, про город другой.               Питер говорит, что, скорее всего, поедет.       Питер говорит, что глупо, наверное, отказываться.       Питер говорит, говорит…               Питер замолкает, пальцами держится за стакан с водой, ногами цепляется за ножки стула. Прочищает горло, и осторожно добавляет:       — Я не уверен, что хочу этого.       Исправляется:       — Нет, конечно, хочу, это здорово — правда, здорово — но я не уверен, что готов вот так сразу и…       И вновь добавляет:       — Скорее всего, соглашусь.               Мистер Старк смотрит странно, с тяжестью, тёмным тоном ложащейся поверх карих радужек, не мигает почти — словно задумался. Смотрит странно — завороженно, заморожено — а взгляд примерзает к губам.               Смешок застревает в горле.       Питер неловко плечами ведёт, стряхивая зажатость, смаргивает уязвимость во взгляде — и осторожно зовёт:       — Мистер Старк?               — А, ничего, — хрипотца надламывает голос, словно молчал он не несколько минут — часов. — Ты уж поаккуратнее там на своих патрулях. В незнакомом-то городе.               Тоска ворочается внутри, сжимается, словно внимания просит. Питер кивает:       «Буду».               Смазано взгляд облетает кухню, залитую акварельно-розовым, рыжеватым, закатным — словно прощается, словно не через месяц уедет, а прямо сейчас его увезут, заберут отсюда, из города родного, из этой кухни, утащат подальше.               Словно Питера забирают у мистера Старка — или мистера Старка — у Питера.               Питеру жаль оставлять это; жаль отпускать — это, чем бы оно ни было. Смешанное внутри, странно, давящее — одностороннее, не озвученное, непойманное.               Сердце просится остаться.       Сердце просится остаться, теплится внутри смутная надежда неизвестно на что, дрожит светлым, смешивается с закатным, и тает тёплой водой.               Хочется сохранить это — чем бы оно ни было.       Хочется перегнуться через стол, дотянуться до руки, сжимающей бокал, обнять пальцами, сжать…       Питер прячет руки под стол и впивается в грубую джинсу на коленях.               — Мне кажется, ты уже всё решил.               Питер вскидывается встревоженно, выныривая из омута собственных мыслей — и натыкается на внимательный взгляд. Молчание затянулось.               Питер думает, что будет, если…       Внутри зреет уверенность — слабая пока, нераскрытая — зреет, бледным румянцем несмело касается щёк.               Питер думает, что будет, если…       Что будет, когда Питер коснётся?       Что будет, когда Питер перегнётся через стол, ладонями заскользит вдоль шеи, пальцами вопьётся в волосы на затылке — и поцелует?               Питер прочищает горло и делает ход: копирует позу мистера Старка, одной рукой обхватывая бокал с водой, указательным пальцем обводит край, собирая влагу. Питер говорит:       — Возможно, я просто был напуган всем этим… — и смотрит ищуще, жадно, высматривает детали, высматривает тени в глуби зрачков.               — Возможно, не стоит бояться.               Питер видит знакомую тьму — отражение собственной — в карих глазах.       Питер подносит бокал к губам, не разрывая взгляда, делает глоток — они сглатывают синхронно.       Да, мистер Старк прав — Питер уже решил.               Волнение птичкой бьётся в груди, сбивая сердце — волнение приятно, теперь приятно. Питер перестукивает пальцами по собственному колену и вполне искренне говорит:               — Спасибо вам, мистер Старк. Вы помогли мне определиться.               Улыбка ползёт по губам — облегчённая, свободная. Питер легко поднимается на ноги, словно взлетает:       — Я вернусь завтра. Можно?               Мистер Старк фыркает, смотрит насмешливо, смотрит по-доброму, окончательно стирая минувшее напряжение:       — Тебе и на это мой совет нужен?               Питер улыбается — больше не может сдержать улыбку. Питер уходит, точно зная — вернётся.               Питер спиной ощущает тёплый взгляд, искрами вдоль позвоночника — а из лопаток словно ломятся крылья. Питер уходит, не оглядываясь, а сердце радостно ёкает, рвётся наружу теплом.               Впереди новый день, впереди целый месяц лета, впереди целая жизнь — столько всего, и всё это нужно обдумать, понять, принять внутри, выпустить.       И всё это впереди — волнующее, яркое, всё ещё пугающее, но — Питер верит, теперь возможное.       Всё это впереди — а пока…               Питер останавливается у выхода из штаба; громко взвизгивает молния на рюкзаке, расстёгнутая в спешке. Белые листы, с печатями, подписями, готовые к отправлению сами скользят в ладони.               Питер комкает их, не жалея, комкает — и бросает в мусорку.               Уходящее солнце розовой акварелью разливается в небе.