Когда Бог щёлкает выключателем

Некоторые вещи во Вселенной не поддаются объяснению. Само функционирование Вселенной, так или иначе, не поддаётся объяснению, если уж быть совсем честным. Законы физики? Шутка. Химические реакции? Ещё большая шутка. Человеческий фактор? Одна из любимых шуток Бога, вышедшая из-под Её же контроля так, словно это всё часть того самого плана, о котором беспрестанно твердят все вокруг. Вселенная — одна большая шутка, рассказанная их Богом на открытом микрофоне в каком-нибудь захудалом баре: проверка сырого материала — ничего больше. В таких выступлениях присутствует своё очарование: неловкость, которую можно поглощать прямо из воздуха, фальшивые смешки поддерживающих друзей и волнение выступающих. Антон обожает подобные мероприятия за искренность, сохраняющуюся до, наверное, третьего выступления: дальше поднаторевшие дарования юмора становятся смешнее для публики, но теряют всякий интерес для демона. Импровизационный жанр ему гораздо больше по душе, однако если бы Вселенная была не просто шуткой, но ещё и импровизационной шуткой, то никакого порядка вещей не было бы и в помине; даже его удачной иллюзии. Получается, конспирологи, строящие теории о том, что всё на свете — просто пробный проект чего-то большего, не так уж и далеки от правды. Наверное. Антон никогда не был хорошо знаком с Богом, чтобы утверждать точно, но иногда допускает мысль, что Эта Вселенная — не первая, хотя уж очень надеется, что последняя; в смысле — вечная. Вдруг Богу тоже нравится ощущение незавершённости, словно для идеального функционирования Этой Вселенной не хватает чего-то с первого взгляда совсем не существенного, но при ближайшем рассмотрении — глобального и решающего? Как, например, завершающего яркого мазка на огромной картине, который наконец вдохнёт в неё жизнь? Или последнего предложения в книге, без которого она теряет всякий смысл? Если вкусы Антона и Бога схожи хоть немного, то он имеет право надеяться, что Эту Вселенную Бог любит не меньше, чем он сам. Он не боится думать об этом, только потому что не ждёт никакого наказания: самое худшее с ним уже случилось, и, надо сказать, вероятно именно оно, худшее, привело его к Лучшему. Вот о чём он действительно боится думать, но думает всё равно: мысли же не слушаются разума, сколько ни пытайся. Антон не любит идеальные выступления и вообще терпеть не может всё «идеальное»: жаркую погоду в середине июля и дожди в октябре, свежий асфальт, на котором не скачут машины, не пузырящуюся плёнку на смартфонах. Всё идеальное ему претит, кроме, пожалуй, одного-единственного, о чём он так отчаянно старается не размышлять. — Ангел? Антону даже сквозь стёкла зеленоватых очков не нравится смотреть на этот город, поэтому он старается не разгуливать по улицам, а прятаться в маленьких душных заведениях; иначе он постоянно мёрзнет. Это заведение, однако, ни маленьким, ни душным не назовёшь — его и «заведением» назвать язык не поворачивается: просторный зал с огромным количеством шкафов от пола до самого потолка, заваленных разномастными книгами, большинство из которых Антон побоялся бы и в руки брать, настолько они кажутся древними. Хозяин находится моментально, выныривая откуда-то из недр этого хранилища чужих мыслей и знаний. Антон приподнимает брови, оглядывая его с головы до ног, и ангел устало вздыхает, мгновенно начиная перебирать какие-то ничего не значащие бумаги за стойкой продавца, которого здесь никогда не было: он ничего не продаёт и не так уж сильно жалует посетителей в целом. Наверное поэтому магазин находится так глубоко в Петербурге, и когда Антон говорит «глубоко», он не имеет в виду ничего приятного. Выразился бы погрубее, но не хочет травмировать атмосферу. — Ты знаешь, что подобное обращение имеет определённую коннотацию для несведущих людей? — бормочет ангел, наводя ещё больший беспорядок за стойкой. Антон опирается на неё локтями, уложив подбородок на правую ладонь, и ждёт, пока вопросительный взгляд идеально голубых глаз не наткнётся на его собственный. Когда мышка оказывается в ловушке, он говорит: — Я не виноват, что ты выдумал себе самое идиотское имя из всех существующих. — А я не виноват, что в этих краях нет другого имени, не привлекающего к себе внимания, и хотя бы как-то созвучного с моим. Давно ты видел Рафаэлей на здешних улицах? — Доводилось, — остро ухмыляется Антон. — На полном серьёзе предлагаешь мне звать тебя Арсением? — Да, — спокойно отвечает Арсений, и Антон закатывает глаза. Из его собственного имени (гениального и простого, переводимого на большинство языков мира) куда больше проку. Колокольчик на входной двери звякает, и магазин впускает внутрь девушку с покрасневшими щеками и носом: она растерянно улыбается двум молодым людям и спешит спрятаться за книжными полками; Антон её не винит, в Аду всё ещё считают, что надоедливые консультанты — его рук дело. Он ёжится из-за проникшего в помещение сквозняка, кутается в свою чёрную мантию (Арсений закатил глаза, когда Антон назвал так этот бессмысленный и дорогой кусок чёрной ткани) и прячет нос в сгибе локтя, ложась на стойку. Чихает. — Напомни мне, почему из всех чудесных местечек на планете ты выбрал именно это? — неразборчиво бубнит он. — Чтобы ты меньше здесь появлялся со своими дьявольскими происками, — Арсений позволяет себе улыбку, и Антон знает, что он несерьёзно, потому даже не злится; он вообще разучился злиться на ангела, и за такое его уволили бы из Ада, если бы это было возможным (вот бы это было возможным). — Просто этому городу не хватает чудес. Знаешь, сколько здесь мечтателей? — Столько же, сколько везде, — предполагает Антон. Теперь Арсений выглядит оскорблённым. — Ты зануда. — Я зануда? — Антон разгибается и хохочет, засовывая руки в карманы. — Ангел, ты забываешь, с кем говоришь. Девушка, выглянувшая из-за шкафа с двумя книжками в руках, выглядит озадаченной. Арсений недовольно смотрит сначала на Антона, а потом и на неё — желание приобрести книги у бедолаги пропадает мгновенно, и она послушно кладёт их туда, где взяла. Колокольчик снова звенит, и в магазине они остаются вдвоём. — Это ты называешь чудесами? — Антон коротко машет в воздухе рукой, перебирая пальцами. — Впечатляюще. — Я не хочу, чтобы кто-то забирал отсюда мои книги. — Тогда зачем было называться книжным магазином? — Чтобы не вызывать подозрений. — Чьих, ангел? Арсений наконец выходит из-за стойки и встаёт прямо напротив Антона — нос к носу. С демона мгновенно спадают и смелость, и спесь; он едва удерживается, чтобы не сглотнуть нервно и не отступить назад. Арсений делает с ним что-то интригующее и пугающее одновременно, и Антон — как бы себя ни называл всё это время, — пытается совладать с этим уже несколько тысяч лет. Безуспешно. — Я тоже соскучился, — серьёзно и невпопад говорит Арсений и тут же меняется в лице; Антон вечно может наблюдать за тем, как из упрямого праведника он превращается в обыкновенного, повседневного себя — взгляд становится мягче, спокойная улыбка тянет уголки тонких губ. — Чаю? Не дожидаясь ответа, Арсений уходит вглубь магазина; подсобка служит ему жилищем, и Антону нравится у него гостить некоторое время — до того, как у него начинает кружиться голова от смешения информационного флёра, неизбежно витающего вокруг каждой книги. Он не знает, как Арсений может выдерживать это сутками напролёт; дома у Антона нет ни одной книги. Табличка на двери магазина переворачивается сама, оповещая прохожих, что вход воспрещен по крайней мере до завтрашнего дня, и свет гаснет, едва они заходят в подсобку. Здесь всегда тихо и тепло, а ещё каждая вещица пахнет Арсением. Антон забивается в угол дивана, кое-как умещая длинные ноги в тёмных джинсах перед журнальным столиком, и следит за тем, как Арсений наполняет водой электрический чайник. «Я тоже соскучился», значит. И всё-то он знает. — Сделай себе, — говорит Антон, — я обойдусь. Он говорит так каждый раз, когда приходит к Арсению в магазин, и тот кивает, заваривая себе своё безвкусное (по авторитетному мнению одного демона) пойло, которое ему доставляют прямиком из Китая. — Так зачем ты приехал? Антон всегда появляется с какой-то причиной: похвастаться проделками (из-за которых Арсений почти не злится, потому что в сравнении с тем, чем обычно заняты демоны, Антон, ну, балуется и радостно смеётся, как совершивший безобидную пакость ребёнок) или поделиться тревогой о том, что их засёк кто-то из ангелов, или Бог его знает, зачем ещё, — но у Антона всегда есть предлог. Сегодня он щурит свои змеиные глаза, вдыхает поглубже и поуютнее устраивается на диване: вытягивает длинные ноги, предусмотрительно высушивая и вычищая кроссовки одним только укоризненным взглядом. — Просто так, — до смешного гордо заявляет Антон. — Я приехал просто так. Это правда: Антон в какой-то момент почувствовал, что они уж очень давно не виделись, захотел приехать и послал всё к чёрту (ха-ха), приехал. Выжал из своего новёхонького «Порше» буквально космическую скорость и добрался до Арсения в рекордные сроки, просто потому что захотел, захотел так, что, видимо, здравый смысл сдался и пал, взмахнув белым флагом на прощание. Арсений выглядит удивлённым не дольше пары мгновений, но Антон замечает и запоминает — тоже просто так, просто потому что хочет. Его низменные желания не навредят Арсению, пока хранятся внутри, а Антон пока и не собирается их выпускать. Желание приехать к нему в магазин Антон как низменное не расценивает: что может быть невиннее, чем зайти в книжный магазин в Санкт-Петербурге? Вельзельвул бы развоплотила его, узнай, какими мыслями он здесь занят. Невинность, надо же. Очень в духе Ада. Вместо ответа Арсений вопросительно смотрит и делает глоток чая, словно ждёт, что Антон скажет громкое «шутка!», посмеётся и перейдёт к сути дела. Вместо этого он снимает с носа и без того сползшие круглые очки, небрежно кладёт их на стол стёклами вниз и трёт глаза: ехать из Москвы в Петербург не такая уж и лёгкая задача, — даже для демона. — Давно ты изменил цвет волос? — уточняет Антон, лениво приоткрывая один глаз. Арсений выглядит немного смущенным. — Не очень. Люди здесь начали называть меня седым и всё удивлялись, как это вышло в таком молодом возрасте. — Арсений, нам тысячи лет. — Я знаю. Они — нет. Антон устало улыбается и чувствует, как его окутывает теплом и заботой с головы до ног; наверное, так и должен ощущаться ангельский дом, но он всё равно из раза в раз удивляется, откуда в Арсении столько любви ко всему живому, и как Божественный план может подразумевать войну между Адом и Раем, если ангелам положено любить всё сущее — и демоны к этому понятию относятся тоже. — Тебе идёт, — наконец говорит Антон и, чтобы не смотреть больше нужного на Арсения, закрывает оба глаза. — Спасибо, — несколько смущённо бормочет Арсений, а потом, выждав какое-то время, уточняет: — Ты останешься? Это довольно привычная практика, Антону не впервой ночевать у Арсения, но впервые он пришёл только за этим — сколько бы ни бегал от этой мысли. Спокойнее, чем у Арсения в подсобке, ему нигде не спится: у себя дома то слишком светло, то слишком шумно, то кажется, что туда в любую секунду может прийти надоедливый идиот Хастур. Антон, знаете ли, обожает спать, и Арсений может сколько угодно потешаться над этой совершенно человеческой привычкой, — Антон от неё не отступится. Умение отключать голову на несколько часов должно цениться, а не обесцениваться, и люди, не пользующиеся им — глупцы. — Можно? — без надобности спрашивает Антон. — Конечно. Они молчат какое-то количество времени; Антон не расценивает это как «долго», хотя пройти могло больше часа, — время не имеет значение, когда ты так или иначе бессмертен. Арсений допивает свой чай и тихо, надеясь что Антон ещё не спит, говорит: — Я оставлю тебя ненадолго, у меня дела в городе. — Какой-нибудь ребёнок снова загадал желание, пока смотрел в ночное небо? — уточняет Антон сиплым голосом, переворачиваясь с одного бока на другой и утыкаясь носом в обивку дивана; зевает. — Там даже звёзд не видно. Ты не можешь исполнять детские желания просто так, даже Дед Мороз просит взамен быть послушными. — Я и не собирался. Просто наколдую детям хорошие сны, — Арсений немного наклоняется к Антону, пока проходит мимо дивана, и говорит: — И кстати, Деда Мороза не существует. — Отстань, — расстроено выдыхает Антон и вдруг ловит его за руку. Они оба смотрят на то, как на бледном запястье Арсения смотрится цепкая ладонь Антона, и демон немного ослабляет хватку, но не отпускает до конца. — Это же не из-за меня ты уходишь? Взгляд Арсения смягчается, словно он только что услышал какую-то очаровательную глупость от ранимого ребёнка, и он коротко мотает головой. — Если бы я уходил из-за тебя, — Арсений немного думает, — от тебя, то мне бы пришлось спрятаться Богу под юбку — ты бы только там меня не нашёл. Антон не позволяет себе сально шутить на эту тему, отпускает Арсения и серьёзно кивает. Тот улыбается на прощание и выходит, а Антон ёрзает на диване, безуспешно пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Если бы Арсений хотел, чтобы Антон его не нашёл — он бы спрятался где угодно, но Антон всегда знает о его передвижениях, чаще всего из его же уст. Арсений его любит — у него нет выбора, и это, как думается Антону, не та же самая любовь, что жрёт его изнутри уже которое десятилетие. Арсений любит его по умолчанию; Антон любит его молчаливо, потому что не должен. Демон, влюбившийся в ангела, должно быть, самая любимая шутка из всего Божьего арсенала. Шутка ли? Антон и сам не замечает, как проваливается в сон, и смутно помнит, как чем-то шуршит Арсений, вернувшийся обратно через пару часов, но в плед, накинутый на плечи, кутается сразу, прижимает колени к груди — хладнокровный, Антон всегда благодарен теплу. Чужая ладонь в собственных волосах ему, очевидно, мерещится, поэтому он не утруждает себя запоминанием. Арсений тихонько прикрывает за собой дверь.