Мы умрём в один день

       Других повреждений на трупе не обнаружено. Следов борьбы, взлома двери, а также присутствия в момент смерти в квартире посторонних лиц не установлено. Никто из опрошенных соседей (прилагаются 18 объяснений) не видел, чтобы в квартиру номер 23 кто-нибудь вечером 14 ноября заходил или выходил. Городской прокуратурой в возбуждении уголовного дела отказано. После развода с женой, с ноября прошлого года, Ольхов проживал в однокомнатной квартире вместе с матерью, которая умерла четыре месяца назад. Его неоднократно видели в нетрезвом состоянии. В квартире на кухонном столе обнаружена половина бутылки коньяка. Следов алкоголя в организме Ольхова вскрытием не установлено. Мыслей о самоубийстве Ольхов вслух не высказывал, но в то же время в его поведении отмечались элементы депрессии. Опрошенные сотрудники: Кузин, Голубев, Черных, Яковчук и др., — а также его знакомые слышали от него такие фразы: «Устал, все надоело, все опротивело, уехать бы куда-нибудь и не видеть ничего». Таков текст заключения. Под ним подписи Лисянского и Сергеева. Потом эту бумагу направят в область. Если в материалах не будет неясностей, их спишут в дело. А на очередной коллегии отметят, что в коллективе горотдела не на должной высоте политико-воспитательная работа. Сотрудники злоупотребляют спиртными напитками, оставляют: семьи — чего уж тут удивляться последствиям! Раньше по каждому происшествию приезжала целая комиссия из области. Теперь доверяют и местным работникам, Сергеев помнил Ольхова нескладным, сутулым, в сером костюме и широкополой шляпе. Он ходил, слегка приволакивая ногу, поврежденную еще в детстве. из-за этого Саню не хотели брать в милицию, и он попросил кого-то из друзей пройти хирурга вместо него. А может, по-другому был о. Саня Ольхов умел быть настырным. Сергеев знал это лучше других. Хотя мношх вводили в заблуждение его очки и сутулые плечи. Наверное, он был невезучим. Из вечных капитанов, которые учат лейтенантов, а потом те уверенно обгоняют своих учителей, становятся сами капитанами, а потом майорами. А Ольхов по-прежнему надевал в праздничные дни мундир с четырьмя маленькими звездочками. Одно из первых дел, с которого началась известность Ольхова, была раскрытие убийства водителя такси, совершенное неким Пономаревым. В город он приехал по оргнабору, заметая старые дела. Это было глухое убийство, без свидетелей, улик, а о мотивах оставалось только догадываться. За городом в лесопосадке нашли брошенную автомашину-такси и в нескольких шагах от нее тело водителя, убитого зарядом картечи в спину. В горком партии пришла делегация таксистов. Заявили, что пока не найдут убийц, таксопарк на линию не выйдет. Сколько лет назад это было? Десять? Или одиннадцать. Сергеев тогда только начинал работать в уголовном розыске. Ольхов задерживал Пономарева с кем-то из старых оперативников, и Помидор порезал ему стилетом пальцы. Сделанный из напильника, хорошо заточенный, с набалдашником на рукоятке в форме тигриной головы. Он метил в бок, но Саня схватил его за руки. У Ольхова имелся разряд по самбо, но было уже не до приемов — слишком быстро все получилось. Сталет несколько лет хранился в музее горотдела на стенде вместе с фотографиями. Потом по указанию очередного министра музеи стали убирать («ненужная парадность — наследие застоя»), и стенд исчез. Дело тогда зависло. Опергруппа, созданная по его раскрытию, несколько недель энергично отрабатывала версии, переполошив бывших уголовников. С маху раскрыть убийство не удалось. Группа топталась на месте и начала понемногу распадаться — хватало и других дел, которые ежедневно поставлял большой город. Ольхов числился в группе с самого начала. Не выдержав дерготни, противоречивых команд начальства и всевозможных представителей из областного управления, он попросил дать ему одного человека в помощь и возможность спокойно работать. Вряд ли кто-нибудь обратил внимание на самонадеянное заявление не слишком опытного старшего лейтенанта, но Бондарев, умевший в то время совершать рискованные поступки, согласился. Свернул группу и предоставил ему свободу действий. У Ольхова была своя система. — Слава, мне никто не мешал, а это очень много значит! Сергеев считал, что главное в его системе было хорошее знание людей и умение с ними говорить. Потом Ольхов рассказывал: «Кому-то срочно понадобилась машина. Может, совершить кражу или для каких других целей. Переворошили не меньше сотни подозреваемых. Пономарев в этот список не попал. Он к тому времени уже почти год жил у нас, пристроился сторожем в какой-то пригородной конторе, поигрывал в карты. Помидор хорошо знал дворы, где собирались компании играть под деньги. По картам он специалист; по возможности подшельмовывал, но не зарывался и сотни три-четыре в месяц имел всегда. Я заинтересовался им после разговора с одним из картежников. Ходит, мол, к нам во двор один молодой, почти всегда выигрывает. Не пьяный, а глаза дурные, и папиросы сам крутит. По всему видно, что анашой балуется. Познакомился я с ним на всякий случай. Оказалось, контора, где он работает, находится в той стороне, куда двигалось такси. Копнули поглубже. Что делал в день убийства и так далее. Ну и поплыл Помидор. А машина ему нужна была для кражи. Он собирался взломать сейф в колхозной бухгалтерии, а если сразу не получится, то погрузить этот сейф в багажник и вывезти. Помощника себе уже нашел, оставалось дело за машиной. Ни за что человека погубил, сволочь! Когда за руль уселся, мотор заглох, а завести не сумел…» Бондарев долго читал заключение, морща бугристый лоб и перебирая пальцами. «Пальцы, наверное, от нервов», — механически подумал Сергеев. Начальник милиции снова собрал листы и достал из стакана ручку с красной пастой, которой он обычно правил документы. — Вот здесь надо усилить, я же тебе говорил, Вадим Борисович. — Он посмотрел на замполита. — Развод с семьей произошел на почве злоупотребления спиртными напитками. — Не из-за этого они развелись! — не выдержал Сергеев. — И про злоупотребления зря пишем. Выпивал он, но зачем до предела доводить? На работе его отродясь с запахом не замечали, по улицам тоже не шатался. Так про любого из нас можно сказать Сергеев понимал Бондарева. Тот хотел от них документа, где бы четко прослеживались причины самоубийства и не оставалось неясных мест. Лисянский, помаргивая, смотрел на Сергеева поверх очков. Он возвышался над ними обоими на целую голову. — Министр четко заявил, что употребление алкоголя несовместимо с работой в милиции. Ольхова надо было гнать раньше. Это удар по нашему авторитету. Пил, бросил семью, потом застрелился. Конечно, он считался хорошим работником, с ним нянчились, и вот к чему это привело… «Он не считался, а был хорошим оперативником. Может, самым сильным в горотделе». Сергеев хотел это сказать, но не сказал. Может понимал, что его слова в защиту товарища сейчас ничего не значат, а может не решился возразить начальству. — Аморалка и распущенность, конечно налицо, — проговорил Бондарев, — и надо, чтобы в заключении это проглядывало. Подумайте, какие факты еще можно добавить. «Наскрести», — подумал Сергеев. — Про пустые бутылки в кладовке можно упомянуть. Там нашли пять штук пивных и одну из-под водки. Так и укажите. В квартире обнаружены пустые бутылки из-под спиртных напитков. Это ведь о чем-то говорит? — Бондарев продолжал чиркать красной пастой. — Надо отразить наши недостатки в политико-воспитательной работе. Такую фразу, например: «В отделе не было создано обстановки нетерпимости к негативным явлениям: злоупотреблению спиртными напитками, моральной распущенности…» Лисянский кивнул и сурово посмотрел на Сергеева. Тот тоже кивнул машинально. Разумеется, он согласен с руководством. Стало противно за себя и стыдно за эти ничего не значащие суконные фразы, которыми, как досками, обкладывали Саню Ольхова. Раздался телефонный звонок, и начальник, поздоровавшись, долго и терпеливо стал объяснять порядок прописки в оползневой зоне. Звонило, видимо, какое-то начальство, впрочем, и с подчиненными Бондарев разговаривал почти в такой же манере, не повышая голоса и терпеливо разъясняя свою точку зрения. Скольких городских руководителей уже пережил Бондарев? Со всеми умел находить общий язык. Осторожный дядька. Работать с ним можно. Всегда пойдет навстречу. Худо-бедно, а две-три квартиры в год для милиции постоянно выделяются. Ольхов ладил с ним плохо. Особенно последние годы. Спорил на совещаниях. Однажды оборвал, когда Бондарев стал выговаривать ему за то, что он оставил семью. Впрочем, он и с другими часто был раздражителен. С Сергеевым они тоже не очень хорошо жили. Лисянский как-то заметил, что это типичное поведение неудачника. — Невнятно изложены основные мотивы самоубийства. — Начальник милиции провел волнистую красную черту. — На твой взгляд, какие? — обратился он к замполиту. — Мы указали. Под словом «мы» Лисянский подразумевал, видимо, Сергеева и себя. — А все же? — Прежде всего, личная жизнь. Разлад с семьей. Неудачи на службе. Когда-то Ольхову предрекали большое будущее, о нем писали в газетах, конечно, это отразилось на самомнении, вспомните его выкрики на совещаниях. Я! Кругом надо было показать свое «я». А результат нулевой — один пшик. В сорок лет рядовой работник, полтора срока ходил капитаном. Согласен, Вячеслав Николаевич? Очки повернулись в сторону Сергеева. Тот промолчал, перекатывая в пальцах авторучку. — Конечно, лучше о покойнике вообще не говорить плохого. Тем более, Ольхов был хорошим товарищем, и как работник проявил себя. Но… — он развел руками, — наше дело дать объективную картину без эмоций. На следующее утро заключение ушло в область. Несмотря на кажущееся спокойствие, Лисянский заметно нервничал. Происшествие по личному составу.