Иллюзия обмана

Недавно она откопала в доме матери гитару, выпрошенную на шестнадцатилетие и потом ни разу не тронутую; проводит по струнам – слышит рядом звуки каягыма*, когда-то издаваемые Бэк А, и даже может, если постарается, различить легкую улыбку сестры. В построении иллюзий ей нет равных: сложно не научиться, когда все сны заполнены образами тысячелетней давности, не имеющими срока годности. Вечером она бродит по улицам Чонногу, будто бы ненароком сворачивая на самые старые и безлюдные; касается рукой ловца снов, висящего у дверей антикварной лавочки – звон колокольчиков приятно ласкает слух. Она следит за тенью руки на желтой стене, и ей на миг кажется, что к отпечатку ладони тянется чужая, мужская. Чжин подавляет искушение и не оборачивается, ведь знает: в переулке никого нет. Она бы очень хотела ошибиться. Вернуться в рабочую колею оказывается на удивление легко, будто это не она больше года успешно подражала лежачему камню. Временами, демонстрируя очередному покупателю оттенок тонирующего крема, она чувствует, как под пальцами прячется слегка шершавый рубец. Чжин знает, что стоит проследить его до развилки, и он погрузится под кожу, не оставив и следа. Самым смешным ей кажется то, что единственный шрам на ее теле был линейным. Постепенно частота миражей возрастает. Колючие мурашки чужого взгляда концентрируются на лбу под отросшей челкой, и, лишь она вскидывает глаза на окна дома напротив, силуэт, стоявший возле занавески, резко отстраняется от бликующего стекла. Руки музыканта, каждый вечер исполняющего хиты 90-х на пианино в подземном переходе, странно знакомы и в ее воображении покрыты кровью и копотью. А в субботу вечером Чжин, прикасаясь к кованым перилам парковой лестницы, с удивлением ощущает тепло, словно до нее кто-то едва успел убрать руку. Пробегавший на перекрестке прохожий привлекает внимание, и она, словно ее дернули крюком, срывается следом, боясь на секунду отвести взгляд и потерять то неуловимое ощущение, что преследует вот уже полгода. Чжин толкают к тротуару, она хватается за фонарный столб и удерживает равновесие, но момент упущен – мужчина затерялся в толпе. И откуда столько людей на улице в будний день? Она чертыхается сквозь зубы и вновь заплетает растрепавшуюся косичку. Пригладив прядь, Чжин оборачивается и замирает, столкнувшись с тем, кто столько времени путал ее сны с реальностью. Он с усилием выдыхает, словно до этого и не дышал вовсе. Его глаза исступленно исследуют ее лицо, пробегаясь по челке, удивленно вскинутым бровям, родинке на левой щеке. В ответ она рассматривает его, подмечает короткую стрижку и цепляется взглядом за прокол от сережки. Эта деталь отчего-то заставляет ее почувствовать облегчение, и Чжин притрагивается к губам, чтобы не проговориться раньше времени. Она слышит смешок и смотрит, как его рот искривляется в подобии улыбки; можно подумать, он давно разучился смеяться. – Нашел. Столь знакомая, слегка дразнящая манера речи цепляет слух; Чжин почти сразу вскидывает голову в порыве упрямства, и, не сдержавшись, восклицает: – Я первая вас заметила. Его лоб испещряется морщинками, и он уже открыто улыбается, не отрывая от нее глаз. – Хорошо. Я соглашусь со всем, что ты скажешь. Интонация, с которой он произносит эти слова, заставляет сердце скрестись о грудную клетку. Уголки ее губ дрожат, когда она видит ладонь, протянутую к ней. Чжин наблюдает это не впервые, но как давно оно было – полгода, век, столетия назад? Она утыкается лицом ему в грудь и не чувствует лбом гладкую поверхность императорского ханбока, но само движение ощущается таким правильным, что она боится открывать глаза, лишь бы это не оказалось иллюзией. Если ей сейчас скажут, что она обозналась... ее руки вновь найдут подходящий осколок. Чжин по-детски звонко хнычет, когда чувствует, что ее прижимают крепче, а чужие губы касаются уха: – То, что мы встретимся в будущем... иначе и быть не могло. Глаза предательски щиплет, и она поспешно кивает, пытаясь быть еще ближе, еще глубже, хотя дальше – только сквозь кожу и кости. Ее саму мужская хватка чуть ли не сдавливает, но кажется, будто ей никогда не было так уютно. Теплый тембр погружает в состояние, подобное полудреме; словно пламя свечи наклоняется вбок и окатывает мягким светом. – Как вас называют здесь? – спрашивает она, будто из-за нового имени он перестанет быть для нее высоко своим. – Ван Ту** Рён. Символично, не находишь? Она издает невнятный звук в знак согласия, все еще убаюканная его присутствием. – А можно будет иногда… – она не решается договорить, пряча сокровенное «Ван Со» глубоко в сердце. – Да. Я надеялся, что ты не забыла. – Я бы не смогла забыть, – отвечает она с ноткой возмущения, но сразу же теряет пыл, пытаясь подобрать слова для немного эгоистичной просьбы. – Только... пусть оно останется между нами, хорошо? – Не волнуйся, – по голосу ей слышно, что он вновь, как бывало раньше, нагло улыбается, даже не скрывая этого, – тебе больше не придется ни с кем делиться. Ты ведь не отпустишь меня. И пружина, держащая Чжин в напряжении, наконец, выпрямляется. – Вы правы, – его кожанка согласно скрипит под ее пальцами, – не отпущу.