Этот мир познает боль

Если бы у Орочимару спросили, как дошло до текущего положения дел, то он не смог бы дать однозначного ответа. Он, пожалуй, и сам не сильно понимал, как так получилось. Саннин вздохнул и все-таки развернул послание от шиноби, находящихся на сверхсекретной миссии. Интуиция подсказывала, что ничего хорошего там быть не может, но долг требовал, и змей сдался. Новости были неутешительные. Впрочем, Наруто окончательно свихнулся в последнее время, так что все было достаточно закономерно. Орочимару мрачно сжал бумагу в руке, размышляя над тем, стоит ли просвещать на эту тему хокаге. Змеиный саннин не был признанным добряком, скорее даже наоборот, но сейчас ему ну очень не хотелось, чтобы Саске внезапно решил вернуться на путь разрушений и ненависти. Не сказать, чтобы он был очень привязан к бывшему ученику, но иметь при себе ручного Учиху было очень удобно, а главное не так уж и обременительно. — Орочимару, — предмет его размышлений показался на крыше, прикрыв глаза шляпой. — Я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня. Он, кажется, говорил, что необременительно?... Забудьте! — Чего же ты хочешь, Саске-кун? — с легким шипением спросил саннин, поспешно запихивая бумагу в карман форменного жилета. Вообще-то, ему полагалось носить стандартную форму анбу и маску, но он же был Орочимару, так что смысла в этом не было. — Хочу, чтобы ты применил Эдо Тенсей… *** Применять эту технику бывший преступник не любил. Но, что поделать? Саске сказал, значит надо делать. Он уже представлял себе гнев того, кого он собирался призвать, и настроение падало куда-то очень далеко вниз. Орочимару сложил печати и с мрачным удовлетворением наблюдал за появлением из-под земли деревянного гроба. Все-таки он велик… Крышка ящика распахнулась, и из нее шагнул Учиха Итачи. На нем почему-то был плащ Акатсуки, что было совершенно неважно, но все же было. Призванный огляделся по сторонам и, заметив саннина, безнадежно прикрыл глаза рукой. — Орочимару?! Эдо Тенсей? Снова… — Учиха был преисполнен вселенской скорби. Наверное, когда ты столько времени хочешь умереть, а тебя то воскрешают, то убить никак не могут, начинает раздражать. — Прости.. Приказ хокаге, — отозвался Орочимару, немного виновато пожимая плечами. Неприязни к Итачи он не испытывал, так что свою вину осознавал. Но все-таки происходящее обещало быть забавным. — Наруто? — удивился этот блаженный, еще ни о чем не подозревающий человек. — Скажи, он стал хокаге?! Саннин выдержал трагическую паузу и произнес тоном, которым обычно говорят о погоде: — Нет. Саске стал хокаге. …Перед Орочимару раскрылись все десять ворот отчаяния… Тем временем Хината осваивала оригами. Это не очень у нее получалось, даже бьякуган не помогал, хотя она старалась. Теперь девушка уважала Конан-сан и все больше боялась Наруто-куна, который зверел с каждым ее провалом. Он начинал метаться по их убежищу, крича что-то вроде: — Этот мир познает боль!!! Хьюга до сих пор вздрагивала, когда Наруто, набегавшись, падал ей в ноги и начинал всхлипывать, объясняя, что в очередной раз ударился мизинцем об какой-нибудь косяк. Девушка понимающе кивала и гладила его по голове, а потом он бешено начинал вращать отобранными у Мадары и Обито на войне ринеганами. И так целыми днями. Они почти ничего не делали. Только оригами и глупости. Наруто сочинял стихи и придумывал план по захвату мира. Для этого он регулярно навещал того ж Мадару, который отмечал медовый месяц вместе с Хаширамой. И похоже, что никого кроме Хинаты не волновало то, что их медовый месяц длится уже целый год, а сами они призваны Эдо Тенсеем. — Этот мир познает боль! — на высокой ноте провыл Наруто, сплетая косички из хвостов Курамы, который так не предусмотрительно решил выбраться из своего владельца. — Мир не виноват. Виноват Саске, — пробормотал Лис. — Точно, — согласился Узумаки, еще более бешено вращая ринеганами. — Саске познает боль! — Какую, Наруто-кун? — робко спросила Хината, разглядывая, наконец-то, получившийся бумажный кораблик. Кьюби предпринял попытку спастись бегством на этом корабле, но потерпел неудачу ввиду отсутствия воды. — Ах-ха-ха-ха!! — бешено расхохотался джинчурики. — Я уничтожу Коноху! А потом изнасилую Саске и женюсь на нем, ах-ха-ха… Хината и Курама переглянулись. Вызывать санитаров было уже поздно.