Пять тортиков

Кроули топчется на пороге кондитерского магазина, отчаянно не дает огоньку на конце сигареты догореть до фильтра. Он не готов. Ни черта. Он не знает, зачем Азирафаэлю понадобилось слать за тортом именно его, Кроули, для которого разница между эклером с кракелюрами и подогретым шоколадным пончиком с заправки заключается разве что в стопке ничего не значащих бумажек. Быть может, это недостаток змеиного языка. Быть может, он, как большинство демонов, просто не так остро чувствует кулинарные изыски. Не то чтобы Кроули никогда не поражала изобретательность рода человеческого в плане сочетания белков и углеводов. Если бы ему кто-то сказал тогда, в Египте, что однажды вместо приторной мешанины из фиников, меда и орехов, слепленной в абстрактно-крокодилью форму, люди станут заказывать аккуратные бархатные на вид сердечки из клубничного мусса с кусочками золотой фольги, Кроули рассмеялся бы им в лицо. Так. Зря он об этом подумал. Очень даже зря. Помнится, Азирафаэль лопал этих медовых крокодильчиков не переставая, даже стоя у натертых кровью дверей, даже глядя на сияющего Гавриила бегающими, бессонными глазами. Тот похлопал его по плечу, улыбнулся дюжиной белозубых ртов: — Эти казни просто временная мера, Азирафаэль. У нас нет времени церемониться. А теперь, возьми этот меч, раз свой где-то посеял. Потом, в Мемфисе, в удивительно прохладных (умели же раньше строить) покоях, Азирафаэль нервно посмеивался, развалившись в черных, чешуйчатых кольцах, потирая потрескавшиеся от бесконечного мытья руки: — Ты никогда не задумывался… Нет, правда, ты когда-нибудь задумывался, что было бы если бы этого пророка бегемоты все-таки задавили? Кроули извернулся всем телом в чем-то очень примерно передающем пожатие плечами. — Был бы другой. Не Моисей, так какой-нибудь Иосиф. Ты же знаешь, план Божий… Азирафаэль закрыл рукой больные, усталые глаза. — Непостижим. Азирафаэлю потом долго виделись маленькие саркофаги и бедняцкие циновочные кульки с торчащими из них обожжёнными до черноты детскими ручками. Не по-человечески долго. Ангелы, как единороги, не умеют сожалеть, но если уж сожалеют, то растягивают это сожаление на добрый десяток веков. Как-то раз, вроде бы в Ирландии, где они застряли на пару скучных, дождливых деньков в одном промозглом трактирчике, им за завтраком подали отвратительную типично британскую мешанину теста и изюма под названием «потонувший младенец». Лицо у Азирафаэля было более чем постное. Кроули сам, пожалуй, впервые за несколько сотен лет, деликатно выплюнул ложку пудинга в салфетку, попытался улыбнуться: — Горе тем, чья совесть не чиста, да, ангел? Все те старшие сыны… Ни взгляда. Ни слова за весь последующий вечер. Просто звеневший от злости Азирафаэль, деловито собиравший клопов с их кроватей, наколдовывавший астматичной хозяйке мешок картошки. На следующий день, Кроули, чтобы загладить вину, вытащил ангела в небольшой секретный паб, на вкуснейший паточный тарт с топлеными сливками. Извинение было принято. Кроули вздрагивает, качает головой. Слишком много воспоминаний. Был ли вообще смысл делать предложение кому-то, кого знаешь с самого сотворения? Не поздновато ли? Не глуповато ли? Они были вместе в Риме, на частном пиру, после душных, проклятых бань, с запахом розового масла и перестуком скребков, на ленивых посиделках (поваляшках?) вокруг пиршественного стола. Кроули лакал разбавленное вино, Азирафаэль пощипывал с вытянутого листа липкое творожное печево. И ладонь как-то совершенно случайно ныряла под хлопковые складки, и Азирафаэль, поперхнувшись, встряхивал выбеленными до корней волосами, возводил глаза к потолку, мял тогу в пухлых, перстеньками украшенных пальцах до побелевших костяшек. На свадьбе Наполеона они вместе любовались невероятным кондитерским монстром — сфера из безе, клубника, взбитые сливки, эклеры, грильяж, все вместе, намертво склеено сахарным сиропом. Кроули помнил, как вспыхнули глаза Азирафаэля, когда они только зашли в тот обеденный зал, его бесконечно довольную, лучистую улыбку. Кроули тогда интереса ради поинтересовался у Бегемота, не он ли нашептал повару пару идей. Тот развел руками, нет, у демонов не бывает такого яркого воображения, ах, кстати, да, будь любезен, сползай на кухню, раздобудь мне рецепт. На Олимпиаде восьмидесятого, они сидели потом на скамеечке, пощипывая медовый промасленный тортик с олимпийским мишкой на упаковке, купленный у напомаженной необъятной Зиночки в ближайшей булошной, пытаясь понять, каким образом у существ, пару тысяч лет назад топтавших людей бронированными слонами, хватило мозгов на ядерное оружие. Сложно, Богиня, до чего же сложно выбирать, после всех этих веков, конфеты, пирожные, Москва, Париж, города, названия которых не скажут ничего никому, кроме пары ревматичных археологов, Тадфилд… Стоп. Тадфилд. Да. Да, именно, вот то, что нужно. Кроули глубоко вдыхает сквозь зубы и толкает стеклянную дверцу.

***

Какофония свежевоскрешенных скрипок, под которую Гавриил и Вельзевул, оба не совсем трезвые, вертятся по площадке для танцев. Порядком подвыпивший лепрекон зыркает на них из-за стакана стаута и фыркает: «Выпендрежники». Кроули притоптывает под столом. Он же сделал заказ заранее? Да, однозначно сделал. На телефоне пропущенных сообщений нет, звонков тоже. Так почему же… На его локоть ложится рука с одним-единственным, новеньким кольцом на безымянном пальце. — Все в порядке, дорогой? — Запаздывают. Азирафаэль кладет голову ему на плечо, поправляет анютины глазки в петлице. Улыбается утешительно и мягко. — Все хорошо. Столько ждали, теперь подождем какой-то чертов торт. С тех пор как Богиня распустила оба фронта, Азирафаэль стал больше ругаться. Отпустил себе курчавую бороду. Нашел вот эту вот «церквушку» на искусственном спутнике, где женят людей и космическое желе, вампиров и зомби, ангелов и чертей. Кроули же взялся обживать новенький, стерильный магазинчик «Дьявольские силки» с небольшой оранжерей и огромной коллекцией самых пышных, самых запуганных цветов в этом кусочке Солнечной системы. Усталая девушка в джинсах и именном переднике вкатывает тележку, чеканит заученное поздравление, извиняется на ходу: — Прошу прощения, ЖУТКИЕ пробки. Супруг знакомого Азирафаэлю джина бормочет хвалу Аллаху. Торт пища ангела и пища дьявола. Поочередно, корж за коржом. Клубника, сливочный крем с шампанским, фигурка шоколадного соловья. Азирафаэль почти роняет нож для нарезки.

***

Азирафаэль аккуратно собирает с тарелки остатки крема. Постаревший на десяток-другой веков, с проседью в непрокрашенных волосах, с мягким хоббитским брюшком, с жалкими человеческими фокусами и вечно превышенным лимитом чудес, с порябевшими, как у полярной совы, крыльями и парой сотен дальнозорких глаз в его настоящей форме, способных испепелить ночного приставалу и задумчиво сщуриться от мысли об убийстве малолетнего Антихриста. Азирафаэль, которому пришлось подождать каких-то восемь тысяч лет с того дождливого денька в Эдемском саду. — Пожалуй, лучший торт с Парижа, дорогой. Кроули улыбается по-змеиному, откинувшись на спинку стула, лениво поглядывает, как бывшая Война неуклюже вальсирует с краснеющей доставщицей тортов. — Послушай, ангел. Ты умеешь танцевать что-то кроме гавота? — Дорогой, я тебе ноги отдавлю. — Я тебе тоже. — Кроули цокает языком, изображая стук копыт. Они наступают друг другу на ноги всего то шесть раз за один вальс.