homeless cat

С Кадзи было сложно. Сложно, больно и горестно. С ним не было «долго и счастливо», не было «раз и навсегда», не было даже «здесь и сейчас». С ним было остро и резко, страстно и жгуче, до приятного больно и слишком опасно. Он знал, что счастье — это не про них. Знал, что крепкие объятия по утрам и бутылка вина на двоих после работы за разговорами о мелочах никогда не станут для них чем-то обыденным. Потому что они другие. Потому что они два больных идиота, любящих боль — ах, если бы физическую. Если бы. Его душа порвана и изранена. Она кровоточит и требует новых швов — крепких и прочных, чтоб держали и сращивали. Но с Кадзи прочным не будет даже титан, поэтому ему всё ещё больно. Постоянно. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году. Он уже настолько привык к этой боли, что скоро, наверное, даже перестанет её замечать. В общем-то, можно было бы и обрадоваться, но радоваться тут особо нечему — психику лечить слишком сложно, а лечить её тогда уж точно придётся. Кадзи всегда уходил. Вторгался в его тело и душу, в страстном пылу мял простыни на его постели, выпивал стакан чего-нибудь крепкого и уходил, оставив после себя лишь несколько окурков в пепельнице. И боль. Куда уж без неё. Он был похож на бродячего кота. Сам по себе и никому не принадлежит. Вот только Хару хотел быть заботливым хозяином и сделать из потрёпанного уличной жизнью животного сытого и окружённого заботой питомца. Но, вот беда, коту это всё было не нужно — парочка подброшенных шпротов на обед и мимолётная ласка приютивших на ночь рук его вполне устраивала. Харуки и не вспомнит, когда в последний раз ему было так морально хреново. В порыве отчаянья он резал себе волосы, хотя, если честно, хотелось резать вены. Его сердце требовало тепла. Требовало чьих-то крепких рук на талии в полночь, чьего-то тихого голоса, шепчущего в изгиб плеча, какие у него красивые глаза и милые уши, чьих-то футболок в шкафу и баночек с шампунем в ванной. Оно требовало любви. Любви, которой никогда не будет с Кадзи. — У тебя холодные руки. В его голосе звучала ухмылка; наверное, и на лице играла она же — Хару не знает, он поспешил отвернуться, когда их пальцы случайно соприкоснулись. — Они всегда такие. — Не всегда. Хару зажмурился и закусил губу. Да, не всегда. Они бывают тёплыми лишь тогда, когда Кадзи, входя в него особенно опьянённо, переплетает свои — тёплые, почти что обжигающе горячие — пальцы с его, согревая извечно холодные руки. Он не отвечает. Акихико выдыхает дым и откидывается спиной на мягкую подушку. Хару, вообще-то, не нравится, когда он курит в его спальне, но Кадзи не был бы Кадзи, если бы его это волновало. — Всё нормально? Ты сегодня слишком много молчишь. Накаяма пожимает плечами — а что он может сказать? Что уже год он живёт с постоянной болью? Что ненавидит себя за то, что позволяет ему продолжать пользоваться собой, как какой-то вещью, о которой вспоминают лишь тогда, когда заняться больше нечем? Что засос под его ключицей едва не довёл его сегодня до слёз и что тот всхлип, который он не смог сдержать, когда губы с кольцом пирсинга коснулись его шеи, был вовсе не стоном удовольствия? — Забей. Это всё, что он может сказать. Акихико это не устраивает, но на расспросы у него сегодня нет настроения. Он докуривает и поднимается с постели, впрочем, как и всегда. Тушит бычок в пепельнице и идёт в ванную, даже не стараясь прикрыть свою наготу — слово «стеснение» было ему незнакомо. Хару цепляется взглядом за рельеф спины и вновь закрывает глаза, замечая сбоку пару царапин от ногтей, оставленных не им. А ему так хотелось. Так хотелось быть тем единственным, кто мог гладить, целовать и трогать. Кто мог игриво оттягивать зубами кольцо в губе и перебирать пальцами короткие волосы на затылке, кто мог, не стесняясь, прихватывать зубами гладкую кожу на шее и оставлять несдержанный след под проклятой ключицей. Хотелось быть единственным, кому он с наглой улыбкой и самоуверенным «Только держись крепче» будет протягивать шлем и с кем будет проводить каждую ночь. Но бродячему коту всё равно, для него он ничем не лучше других — крыша его дома не отличается от остальных, а миска молока и тарелка шпротов ничем не лучше, чем, например, в доме через дорогу. Да и руки его, наверное, не самые ласковые — этот кот явно встречал получше. И плевать, что эти руки гладят с любовью. Плевать, что молоко и шпроты в этом доме ждут его постоянно, а не появляются в миске лишь тогда, когда он нагло проскальзывает за порог. Кот этого не знает. Кот этого не видит. Ведь сердце кота всё ещё отдано старому хозяину, вышвырнувшему его на улицу, а нового он пока искать не готов — всё ещё привязан и всё ещё ждёт, что его придут и заберут те самые руки, те единственные, которые отличаются от миллионов других. У них двоих внутри бездна. Чёртова чёрная дыра, в которую с каждым разом засасывает всё сильнее. И они знают, что могут выбраться: кот может найти нового хозяина, а любящие руки Хару — нового кота, но легче им от этого не становится, ведь думать всегда проще, чем делать, верно? Так они и живут, увязшие в своей боли, в своих кровоточащих ранах. Кадзи после душа спокойный и задумчивый. Он натягивает на всё ещё слегка влажное тело разбросанную по спальне одежду и вновь тянется к сигаретам. Хару знает, что это последняя. Знает, но отпускать не хочет — слишком больно думать о том, что дальше он окажется в чужих объятиях. Хочется сорваться и заплакать. Дать волю чёртовым слезам, которые этот засранец никогда не видел — оно и понятно, они ведь мочили щёки сразу после хлопка входной двери. Упасть к нему в ноги и, устроив голову на обтянутых джинсами коленях, до бесконечности повторять болезненно стучавшее внутри «люблю». Но он держится. Он всё ещё держится. Сам удивляется, как так выходит, ведь, по его расчётам, гордость и самообладание уже давным-давно должны были покинуть его. Накаяма хочет, чтобы он остался. Чтобы задержался до утра хоть раз, не сбегая, как полуночный любовник. Накаяма хочет почувствовать, что это такое — встречать с ним новый день, открывать глаза и видеть его лицо. Да, он мазохист, не осуждайте. — Акихико, — его голос звучит тихо и хрипло, но Кадзи слышит, он знает, — ты… Ты не голоден? Я мог бы что-нибудь приготовить. Любящие руки Хару могут найти себе другого кота, но он всё-таки хочет приручить этого. Ведь раны Кадзи не меньше его собственных, а он готов эти раны лечить. Акихико ухмыляется и тушит сигарету, так и не докурив её. Поднимается с постели и скрывается за дверьми спальни. Харуки закрывает глаза и сжимает пальцами одеяло под собой. Больше всего на свете он боится услышать хлопок двери, но вместо этого слышит шум посуды со стороны кухни и тихую ругань Акихико. Его лицо выражает недовольство, когда он возвращается в комнату. — У тебя в холодильнике только яйца. Закажем пиццу. Харуки кажется, что его сердце стало биться быстрее, а нити, с трудом стягивающие болящие раны, стали держать их крепче. Он улыбнулся и уткнулся носом в подушку — глаза всё же начали предательски слезиться. Бродячий кот всё ещё помнит нежность и ласку тех единственных рук, всё ещё хочет виться хвостом вокруг тех ног и тыкаться носом в те щёки. Но он ведь бродячий, а не глупый — знает, что за ним никто не придёт, что его место заменил менее резвый и более породистый. А этим рукам всё равно: они всегда добры к нему и чешут за ухом даже тогда, когда остальные гонят. Может, стоит заглядывать к ним на молоко почаще? Может, эти руки такие же нежные, а щёки — такие же мягкие? С Кадзи было сложно. С ним не было «раз и навсегда», но всё ещё могло быть «долго и счастливо».