Duh

Варлок решил, что Няня — лицемерка. Это слово он услышал из уст своих родителей, когда те ругались за закрытой дверью студии. Братец Фрэнсис называл то, чем он занимался в тот момент, подслушиванием, но Няня однажды сказала, что люди могут вести себя потише, если не хотят, чтобы их разговоры дошли до чужих ушей. Поэтому он был не совсем уверен, хороший это поступок или плохой. Как бы то ни было, слово он узнал, но не понимал его значения, пока не спросил у Братца Фрэнсиса. Его выбор пал именно на него (не на Няню), потому что садовник являлся абсолютным источником знаний о всех тварях, великих и малых. Парой месяцев ранее Варлок впервые услышал о водомерках и предположил, что лицемер — это что-то похожее на жучка. Ну или на жука. Или на мошку. Или на муху. Однако, смысла в том, что его мать назвала его отца водомеркой, не было. Поэтому Варлок начал расширять базу данных. Братец Фрэнсис, нахмурившись, поинтересовался, где он услышал это слово. Варлок слукавил, ответив, что услыхал, как оно используется где-то на кухне. Няня одобряла ложь, если она была направлена не в её сторону. В тот день Варлок узнал, что, вообще-то, слово «лицемер» никаким боком не относится к животным, как он думал изначально, а обозначает человека, который что-то осуждает, но тем не менее этим самым и занимается. Вот теперь-то всё прояснилось. Мигом стало понятно, почему Варлок услышал, как мать выкрикнула его, едва отец сообщил ей, что, мол, неприлично проводить так много времени вдали от дома. Именно так, имея при себе новоприобретённые знания и расширенный словарный запас, Варлок и решил, что Няня — лицемерка. Он поделился этим с ней как-то раз за обеденным столом, когда кормил большого коричневого пса, сидящего внизу, хлебными корочками, добытыми из его сандвичей. Няня, которая, как он был уверен, прекрасно всё видела, никоим образом этому не препятствовала. Однако, когда мальчик начал разговор, она издала очень смешной звук и посмотрела на него с поднятой бровью. — И где же ты узнал это слово? — Пока подслушивал за родителями, — ответил Варлок с лучезарной улыбкой. Подслушивание Няня тоже одобряла. С ней-то он в переплёт не попадёт. Поджав губы, Няня потянулась в карман своего чёрного твидового жакета и явила на свет конфету в слегка потрёпанной обёртке. Конфета проскользнула по столу, и Варлок улыбнулся, оставив сандвич, чтобы её забрать, однако длинные пальцы Няни схватили её обратно, прежде чем это успели сделать его собственные. — Почему я лицемерка, дорогой? Скорчив рожицу, Варлок дёрнул плечом. — Потому что, когда я сказал вам, что люблю Мэдлин, вы ответили, что любовь бестолковая, а мне нельзя ничего любить, потому что всё это окажется в грязи под моими ногами. Уголок рта Няни дёрнулся. Мэдлин — собака, лежащая под столом — приподняла голову и лениво вильнула хвостом. Варлок любил её по секрету. — Вряд ли это делает меня лицемеркой. Ты не ошибся словом? Варлок взглянул на конфету, пойманную бледной Няниной рукой с аккуратно покрашенными ногтями (которые очень подходили её одежде). Моргнув, он поднял взгляд на Няню и опустил обратно на конфетку-заложницу. Няня достала из кармана ещё одну, на этот раз ярко-красную и очень блестящую — такие Варлок получал только в особенных случаях. — Из тебя растёт манипулятор, — с гордостью заметила Няня. — Но не стоит чересчур умнеть для своего же блага. На чём мы остановились? Варлок развернул конфету и засунул её в рот. — Вы говорили, что мне не стоит любить. Но вы любите Братца Фрэнсиса. Выражение лица Няни поменялось. То, что было снаружи — что-то очень чопорное (это слово он узнал от Братца Фрэнсиса) и безупречное — на секунду исчезло, и неожиданно она перестала выглядеть так, как выглядела Няня. — Где ты подцепил такую мысль? Варлок закатил глаза и приступил ко второй конфете. — Это же очевидно, — он подождал момент, а затем ввернул своё любимое словечко: — Кэп! И Няня, и Братец Фрэнсис терпеть не могли эти «проклятые Американские фразочки». Варлок ничего не может с собой поделать: оба его родителя разговаривают именно так. В этот раз он мог бы и сдержать себя, но Няня не имела права даже допустить мысль о том, что он не заметил, что эти двое друг в друга влюблены. Пару минут Няня молчала, так что он ласково похлопал её по ладони — так делал Братец Фрэнсис, когда ему было грустно. — Ничего, Няня. Я никому не скажу. Няня выпрямилась в своём кресле и опять стала Няней: взявшей себя в руки, вырезанной из стали и не говорящей чепухи. — Уверена, что так и будет, учитывая, что это определённо неправда. Мы с Братцем Фрэнсисом почти не знакомы. Может быть, Няня одобряет ложь только потому, что сама постоянно лжёт. Варлок, болтая ногами под столом, раздумывал о тех редких случаях, когда он видел их вместе. Когда Братец Фрэнсис пропалывал клумбы, а Няня подошла сзади и начала кричать на бегонии. Когда Няня попала под неожиданный проливной дождь, а Братец Фрэнсис возник из ниоткуда с большим белым зонтом, который прикрыл их обоих, проводил её до крыльца и помог подняться по скользкому цементу на очень ненадёжных каблуках. Выражение лица Няни смягчается в обществе Братца Фрэнсиса. Она даже ведёт себя по-другому и как бы тянется к нему. Как магнит. И Братец Фрэнсис всегда очень широко улыбается своими заячьими зубами, когда видит Няню. И когда один из них не смотрит, второй иногда остановится и взглянет на другого так, как делают только люди в глупых фильмах о любви, которые смотрит мама Варлока в гостиной. — Как скажешь, Няня. Больше он не говорит об этом с Няней. Но когда она уходит в отставку, Братец Фрэнсис исчезает в тот же день. Он будет скучать по ним — с ними было веселее, чем с его родителями. Но ему нравится думать, что они уехали вместе и живут где-то в коттедже, где Братец Фрэнсис сможет держать сад, а Няня — прожигать взглядом детей, которые посмеют забежать на газон. Ну, или если это слишком, он надеется, что, где бы они ни были, они вместе. На самом деле, ему очень нравится любовь, что бы ни говорила Няня. И он почти уверен, что ей тоже. По секрету.