Дарованная Жизнь. Часть Вторая. Старые и новые тайны

О, сказавший, что сердце из камня, Знал наверно: оно из огня... Никогда не пойму, ты близка мне Или только любила меня.

Анна Ахматова. Подражание И.Ф.Анненскому

Тик-так, тик-так… Я лежала в своей спальне в бабушкином доме, наблюдая за тем, как стрелки часов лениво ползут к восьми утра. Именно в это время дедушка уходит на службу в Министерство, американское, конечно, и можно будет выйти, уже не опасаясь столкнуться с ним на лестнице. Нет, я, конечно, не против увидеть дедушку, но разговаривает дедуля всегда очень громко, а вот увидеть Долохова, которого может разбудить дедушкин голос, мне не хотелось совершенно, он и так постоянно находился у меня перед глазами, и мне хотелось хотя бы тут от него немного отдохнуть… За окнами медленно разгоралось субботнее утро, а это значило, что бабушка, Адельфа Блаттон, сотрудница теплиц редких магических растений, отвечающая за сектор «особо опасных» представителей мировой флоры, должна была остаться дома, что несказанно меня радовало. Я искренне надеялась, что Долохов еще пару часиков полюбезничает с ней на тему чистоты крови и идеалов чародейства и мы улизнем прежде, чем вернется дедушка и говорить придется уже с ним… Вчера мы прибыли довольно поздно, дедуля вскоре лег спать и встреча его с моим «мастером» была крайне коротка… Я же, ожидая момента своего «пробуждения», до которого мне оставался еще почти час, вспоминала о тех обстоятельствах, что предшествовали нашему прибытию сюда. О том, с чего вообще началась вся эта история со знакомством моего «мастера» и моих родных. Нот, дедушкин ворон, прохаживался по верху моего шкафа, косясь на меня бусинкой черного глаза. Отношения со старой птицей у меня никогда не ладились, наверное, в силу редких приездов. Он всегда следил за мной, дедушка еще шутил, что Нот чувствует во мне шпиона «вражеских диверсантов»… Но, так или иначе, возмущения своего птица пока никак не выдавала и проделать мне в голове дырку, к счастью, не пыталась… Я чуть повернулась, вызвав тут же у Нота возмущенный крик, и взглянула на закрытую дверь. За ней уже послышались шаги собиравшегося на службу деда, судьи американского магического суда, Триниада. Я улыбнулась, представив его ярко-рыжую пышную шевелюру и красную судейскую мантию, буквально режущую глаз. И палочку из дуба и сердечной жилы дракона, которой он гордился и которую каждый день тщательно полировал… Но при мысли о мужчине, спавшем в соседней комнате, улыбка моментально сошла с лица. Я все еще не знала, как мне относиться к нему, и быть может отчасти еще и поэтому стремилась избежать встречи с ним так рано утром практически наедине.

***

Это было самое начало октября, за две недели до визита меня и Антонина в фамильный особняк лорда и леди Блаттон в Америке. Я просила Долохова отправить меня в Хогвартс, тот обещал меня отпустить, но никак этого не делал и мне приходилось находиться близ него самого. Пока шло довольно сильное затишье – Лестрейндж прорвалась к власти и на активное сопротивление уже практически никто не шел, а едва ли не впадавшие в экстаз от восторга Пожиратели и их пособники расправлялись с маглорожденными и некоторыми полукровками – Долохов, за свою исправную службу и верность идеалам чистоты крови и могущества Темной Леди, получил нечто вроде отпуска до особых перемен. То есть он мог свободно посещать собрания у Беллы, находиться в Министерстве, конвоировать несчастных арестованных в Азкабан, издеваться на маглами и сквибами, а мог, если хотел, и не приходить на такие мероприятия, если обратного не укажет ему лично Та-кого-нельзя-называть. Вместе со своим работодателем такой же отпуск получила и я. И вместе с Антонином, вознамерившимся пару недель отдохнуть, отправилась к нему в «фамильный дом», чтобы, судя по всему, готовить и убираться (по крайней мере, никакими другими занятиями мой чудесный наставник меня не загружал). Первая неделя почти полностью у меня ушла на приведение явно заброшенного уже несколько лет, если не больше, дома в порядок. Жил Долохов, как выяснилось, где-то на восточном побережье Англии, на окраине небольшой деревушки Сэлмон, в небольшом, но уютном двухэтажном доме с мансардой. За домом когда-то был небольшой садик, но теперь там все заросло сорняками, а уже давно не стриженные кусты разрослись, образовав настоящие джунгли… И все же, по довольно дорогой мебели, очень удачно расставленной, по гравюрам и картинам на стенах – живым картинам, волшебным, по тяжелым портьерам на окнах, по наличию двух потайных кабинетов и многочисленных тайников и сейфов, о наличии которых порой забывал сам Долохов, я могла посудить, что в этом домике должно было быть уютно и красиво, когда здесь жили. И что семья Антонина не отличалась бедностью. И к выходным, практически справившись с многочисленной пылью и мусором, я уже получила разрешение на денек посетить свою семью. Долохов к тому же заявил мне: - Вскоре мы с тобой навестим их вместе, если они не смогут прийти сюда. - Зачем?! – удивилась я, заволновавшись за папу и Джонни, бывших сквибами, и прикидывая в уме, кого из многочисленных родственников – троюродных и двоюродных – попросить о помощи. Мать, конечно, превзошла бы все ожидания Долохова от моей родни, будучи, как оказалось, Хранительницей. Но проблема была в том, что я с ней не общалась. - Ты ведь чистокровная, точнее, ты уверяешь, что ты чистокровная. Хотелось бы мне узнать, насколько это соответствует истине, - мило улыбнулся он. – Да и к тому же всегда интересно увидеть, как росла моя лучшая помощница за обе войны, - почти радостно добавил он. Я изобразила на лице смущенную улыбку, придумав наконец решение возникшей проблемы. - Я сирота, - постаравшись, чтобы голос звучал убедительнее, грустно отозвалась я. – В Америке много темных волшебников, но много и авроров. И в одной стычке мама и папа, они тоже были темными волшебниками, погибли. Я тогда была совсем маленькая. Меня растили бабушка и дедушка, и я с радостью познакомлю вас с ними, мастер Долохов! – в процессе моего монолога Долохов выглядел все удивленнее и смотрел на меня весьма изумленно. Наверное, жалобного повествования о том, что мои родители были темными волшебниками и пали из-за этого, он никак не ожидал… - Я буду весьма признателен, если лорд и леди Блаттон, да? – я кивнула. – Почтут своим присутствием мое скромное жилище или же позволят мне почтить своим присутствием их, - елейно заметил Антонин после моего небольшого монолога. – И да, в последний раз повторяю, по имени и на «ты»! – процедил он. В самом начале моей «работы» тут я выискивала среди рыскавших по Лондону Пожирателей именно его, потом в его присутствии «пытала» предварительно усыпленного мной магла, создав у Долохова иллюзию того, что магл кричит от боли, чем и заставила своего работодателя обратить на меня свое внимание. После довольно долгого моего «преклонения» перед его и Беллатрисы могуществом и «мольбы» взять меня на службу, потому что «даже до Америки уже доходят слухи о вашей силе и мощи, и я хочу помочь вашей победе» Антонин явно мне поверил и пригласил на личную беседу уже с Беллой. А уж после моего заявления о том, что я знакома была с Реддл в университете и искренне там же ее и возненавидела за ее «светлую душу, которая всех так умиляет», Долохов и вовсе настолько ко мне проникся, что немедленно взялся за мое обучение на роль серьезного и важного Пожирателя лично. И, как и все молодые Пожиратели, только учившиеся быть такими же изощренными уродами, как Долохов и компания, я обращалась к нему учтиво, «мастер Долохов», но именно меня он почему-то практически изначально заставлял звать его по имени, угрожая применить ко мне Круциатус, если я не перестану звать его вежливо. - Прости, - мило улыбнулась я. Антонин любезно кивнул. – Я предупрежу бабушку, чтобы они были дома, в таком случае, когда отправлюсь к ним завтра. - Превосходно. А сегодня ты тогда еще уберешься в моем кабинете, - заметил он. – Ты до него все еще не дошла… - На чердаке завелся наглый упырь и у меня ушло время на избавление от него, - буркнула я, доставая палочку из кармана джинс. Долохов в тот день был абсолютно трезв, что было для него раньше удивительно – едва ли я могла бы припомнить хотя бы день из нашего с ним общения, когда бы где-то поблизости от него не обнаруживалась бутылка огневиски. Нет, он может быть и не пил много, не более рюмки, но бутылка стала для меня на тот момент его неизменным атрибутом… Однако вечером до того, убирая пустые бутылки из гостиной и с отвращением – я не любила алкоголь – вдыхая запах этого самого виски, которым разило от выпившего Долохова, к тому же взглянувшего на меня довольно двусмысленно, и я собиралась уже улизнуть в гостевую спальню и получше запереть дверь, я в сердцах заявила ему, что пора бы начинать пить меньше или вообще завязывать. Странно, после такой наглости я даже не получила «Круциатус» и всего лишь отправлена была немедленно спать и до утра не высовываться… Радуясь такому удачному повороту дел, я буквально вприпрыжку помчалась на второй этаж и вскоре уже чарами запечатывала свою дверь… И до утра из своей спальни не выходила, радуясь, что легко отделалась. - Ты могла бы сказать мне об упыре, я в силах разобраться с ним сам, - усмехнулся Долохов. – Кстати, ужинать мы сегодня будем вместе, - его усмешка перешла в некоторое подобие улыбки, я постаралась жизнерадостно кивнуть ему в ответ, хотя сердце чуть было не остановилось – ужинать с ним он мне до того момента не предлагал, а его взгляд на меня прошлым вечером напугал меня довольно сильно. - Хорошо, Антонин, - невинно хлопая ресничками, я ретировалась из гостиной, где мы и находились, и направилась к личному кабинету Долохова, куда до того ни разу за неделю я не попадала. – Я только закончу с кабинетом и займусь ужином, пожарю бифштекс, - пообещала я, поднимаясь на второй этаж. Дверь оказалась не заперта и вскоре я уже зашла в кабинет. Он был на удивление чист, лишь пыль, скопившаяся на столе, подоконнике и полках, выдавала то, что владелец давно уже забросил дом. Но все книги, свитки пергамента, какие-то бутыли с зельями и различные артефакты, стоявшие на полках и в закрытом на ключ застекленном шкафу расставлены и разложены были явно сознательно и осторожно… Мне хватило буквально пары минут и тройки заклинаний, чтобы в мрачном кабинетике воцарилась чистота, но идти вниз, где в гостиной, скорее всего, опять играл с каким-нибудь мрачным предметом владелец «Долохов-Рэзидэнс», мне совершенно не хотелось. От любопытства и чтобы скоротать время я осматривала лежавшие на столе бумаги – расчёты, какие-то записи, парочка рецептов зелий, как вдруг из взятой мною в руки книги по Заклинаниям – судя по всему, когда-то это был школьный учебник, - выпала колдография. И я, подобрав ее, чуть было не вскрикнула, но вовремя зажала себе рот рукой. Мне на какое-то мгновение показалось, что это Кэтти… Но, вглядевшись, я различила значок Равенкло и то, что улыбка девушки была как-то яснее и по-ангельски доброй. Да и волосы были покороче, чем у Кэтти до стрижки. «Розалина?» - мелькнула мысль. Девушка на колдографии смотрела куда-то через плечо, словно оглядываясь и кого-то ища. Но когда поворачивалась ко мне лицом, сходство с Кэт бросалось в глаза. Я дрожащими руками, не понимая, зачем Долохову карточка Кэттиной мамы, перевернула снимок. Ровным почерком там было выведено: «Между прочим, будущий сотрудник Надзора, я тебя ждала, кто еще из нас сладкоежка?!». И ниже, мелким красивым почерком было приписано: «Все-таки ты, лягушку, Роуз, съел не я!»… - Анж! – рявкнули снизу, от чего я снова уронила снимок, вздрогнув, - ты закончила?! – я поспешно убирала колдографию обратно в учебник и сам учебник на место, отзываясь, что я уже иду готовить ужин. Мне оставалось только надеяться, что в спешке я не ошиблась и Долохов не заметит, что я рылась в его вещах… Мои мысли он никогда не пытался прочесть, и, насколько я успела понять, блестящими способностями к Легилименции он вообще не отличался. А вот жестокости в нем было не меньше, чем в Лестрейндж… По крайней мере, никому кроме них пытки и зверства не доставляли такого странного удовольствия, как этой парочке… Готовя ужин, я думала о том снимке, что нашла в кабинете Антонина. Судя по нему и по подписям сзади, он был довольно близко знаком с Розалиной Реддл, а судя по возрасту мамы Кэтти на снимке, знакомы они были уже в школе… И даже дружили. Я невольно хмыкнула при мысли о том, как странно выглядела такая дружба – Ибис и один из первых и самых подлых Пожирателей… Но долго размышлять на эту тему мне на дал Долохов, явившийся на кухню, чтобы составить мне компанию. Все еще абсолютно трезвый. В общем-то делала я все магией и просто приглядывала за тем, чтобы заклинания работали нужное время, но, не испытывая большого желания разговаривать с Антонином, листавшим старый номер Пророка и время от времени зачитывавшим вслух забавные на его взгляд объявления, делала вид, что очень поглощена процессом приготовления ужина. - Ты же училась в Денбридже, верно? – раздалось за моей спиной, когда я попробовала бифштекс на готовность, чуть склонившись над плитой. – На кого? - На аврора-международника, - не выпрямляясь, отозвалась я, бесцельно тыкая вилкой в кусок мяса. Но отходить Долохов явно не собирался и выпрямиться мне пришлось. И обернуться… Антонин стоял ко мне почти вплотную, выше на полголовы, с чуть искривленным лицом с резкими чертами, с длинными волосами и недельной щетиной… А его серые глаза внимательно изучали мое лицо. – Хотела знать врага в лицо, - добавила я. Долохов усмехнулся. - Полагаю, они работают с серьезными случаями? – я кивнула. – Долго училась? - Я проучилась всего два года, потом произошел неприятный случай и кафедру на время закрывали… Сейчас она снова работает, двух студентов посадили в Ирманаз – международную тюрьму для волшебников, что-то вроде Азкабана, но больше и находится далеко на севере… На практическом занятии они заигрались и уронили балки, те зашибли одного ротозея, - «прости, Райли!», - подумала я. Вслух же продолжала: - Ну, их обвинили в умышленном убийстве, но пока разбирали, универ был закрыт… То есть кафедра. - Не хочешь вернуться? – я осеклась, почувствовав прикосновение к щеке грубой ладони. - Мне там нечего делать, среди авроров с их заботой о порядке и добре, - усмехнулась я, взглянув в странно блеснувшие глаза. Долохов убрал руку, кивнув мне на плиту. - Я не люблю пережаренное мясо, - резко произнес он, быстрым шагом выходя из кухни. Я оглянулась и тут же взялась за начавшее уже подгорать блюдо. До самого момента, пока я не поставила на поднос тарелку с бифштексом и жареной картошкой для Долохова, я его не видела. - Я же сказал, мы будем ужинать вместе, - раздалось в дверях, когда я подхватила поднос с помощью палочки и собралась нести в гостиную, где владелец дома, судя по всему, практически поселился. Я молча поставила поднос на стол, так же молча подавая ужин, Антонин, с бутылкой красного итальянского вина, сел за стол. И когда я поставила на стол соусницу и вторую тарелку, моему взору предстали два фужера с вином и отсутствие бутылки. – Ты приглашена на мой день рождения, - усмехнулся Долохов, взмахом палочки зажигая свечи на люстре – за окном уже почти стемнело и готовила я в слабом свете газовой лампы. Но теперь в кухоньке воцарился довольно приятный свет, а я села к столу, взяв в руки вилку. - У меня нет подарка, - заметила я, отрезая кусочек бифштекса. – Завтра я… - Не стоит. Ужина будет достаточно, к сорока пяти годам я отвык от пышного празднования, - тяжелый взгляд серых глаз заставил меня вздрогнуть. – Сколько тебе? - Девятнадцать, исполнилось в марте… - В девятнадцать я служил секретарем в Министерстве, мечтал стать инспектором Надзора, - прожевав кусочек мяса, поведал мне Антонин. – А через год ушел из Министерства, мой старик умер, мать тоже уже болела, а я окончательно вступил в ряды Беллатрисы. До этого я помогал, но Метку не ставил… Мы с ней и Люцем просто дружили. - Лорд служил секретарем, - поперхнулась я. – Серьезно?! - А кто тебе сказал, что я лорд? Я полукровка. Мать была маглой, отец – волшебник-эмигрант из России. Когда он, чистокровка, собрался жениться на матери, дед с бабкой выгнали его из дома. А тут он лордом не был никогда, он работал в Надзоре… Мать почти всю жизнь сидела дома, вышивала на заказ маглам-соседям. Когда дед умер, отец получил все-таки наследство, кучу галеонов, если пересчитать на местные деньги, они переехали сюда, построив дом. Я родился уже тут. До самой смерти старика они с матерью жили богато, отец потом увлекся каким-то бизнесом, ушел из Министерства. Я не вникал, что он делает. А когда он умер, оказалось, что мать ни черта не смыслит в магических деньгах и еле разбирается в магловских… Я конечно ей помогал, но долго она не протянула, порой купить лекарства и то была не в состоянии – папочка ее избаловал, - презрительно хмыкнул Долохов. – Короче, через полгода после смерти отца, она тоже ушла туда, – он ткнул куда-то в потолок. - Вы был… - я посмотрела в прищуренные глаза и опомнилась. - Ты был в России? – поинтересовалась я. Долохов хохотнул, чуть не подавившись. - Я родился и рос тут, не знаю по-русски и двух слов, учился в Хоге… Что, по-твоему, я забыл там? Навещать родственничков папуси я не хочу, я их в глаза ни разу не видел… А ты леди? - Леди Блаттон, внучка судьи, - отозвалась я. Долохов взял в руку фужер, мне пришлось взять свой. - Готовить ты умеешь. – заметил он. – Неплохой вкус! - Мы не держали домовиков… Один из Декретов Министерства Магии Штатов запретил это еще полвека назад… - пожала я плечами. Это соответствовало истине, мой дедушка в молодости еще держал домовика, но уже до папиного рождения подарил ему перчатки в день, когда Декрет Министерства был подписан… На удивление, ужин прошел мирно, даже без обсуждения идеалов Беллатрисы, Долохов рассказывал мне про школу, работу в Министерстве, расспрашивал про мою жизнь в Америке – в основном про учебу в школе, что избавляло меня от необходимости сочинять грустную семейную историю дальше… Единственным недостатком ужина по случаю дня рождения Антонина стало то, что мне пришлось выпить-таки это злополучное вино, которому было больше ста лет и которое приобрел еще отец Долохова. Я, не любя алкоголь и не разбираясь в нем, по достоинству оценить шикарный букет не сумела. Долохов, слегка разочарованный тем, что обсудить великолепный аромат и вкус со мной не получится, после сладкого чая наконец соизволил отпустить меня из-за стола, что я с величайшей радостью и использовала, улизнув к себе в комнату, где занялась продумыванием своей беседы с бабушкой и дедом. Пить мне захотелось позже, уже довольно поздно ночью, и я, стараясь ступать тише, отправилась на кухню. Искренне надеясь, что Антонин спит, но в кабинете, где до того я обнаружила колдографию Кэттиной мамы, горела свеча и дверь была чуть приоткрыта, совсем чуть, на крохотную щелочку… Я много раз в жизни ругала свое непомерное любопытство, но, как правило, оно так и лезло из меня в самые неподходящие моменты. Я тут же забыла о том, что хотела пить, наложила на себя дезиллюминационные чары, что мне всегда давалось с трудом. На других – пожалуйста, сколько угодно, на себя же я всегда накладывала их с большим-большим скрипом. Но в лунном свете из окна соседней комнаты, дверь в которую была открыта, я вроде бы была прозрачна и я осторожно заглянула в дверную щель. Антонин же сидел в кресле в глубине кабинета, почти спиной ко мне, лицом почти к окну, на столе горела свеча, а в руке Долохова была колдография… Та самая… - За день до своего дня рождения, - прошептал он. – А в день рождения прятался на твоих похоронах… Я идиот, Роуз… - я боялась даже вдохнуть, но оторваться от открывшейся мне картины почему-то не могла… Антонин же, убрав снимок, достал откуда-то маленький флакончик с серебристой субстанцией, от виска его с помощью палочки протянулись нити мыслей. Когда же владелец «Долохов-рэзиденс» поднялся с кресла и направился к столу, в сторону двери, он взмахнул палочкой и дверь захлопнулась. А я, очнувшись от наваждения, слетела вниз, вернула видимость, выпила воду и спокойно поднималась наверх, когда столкнулась с шедшим к лестнице Антонином. Тот смерил меня недовольным взглядом и отравил спать. Я, зная, что бывает, если его разозлить, поспешила это и исполнить. Но рано утром, он еще спал, я уже поднялась на ноги: мне ночью почти не спалось и я все гадала, что же такое за мысли он убирал после общения с колдографией. «Любопытство, молодая леди, тебя прихлопнет сковородкой», - твердил мне дедушка. Но унять его мне удавалось в тот момент с трудом. И все же утром, Долохов, видимо, будучи уверенным в том, что я не полезу (мне тогда так казалось) кабинет не запер, я попала туда беспрепятственно… Искать флакончик я даже не собиралась, просто хотела лучше осмотреться… Но когда на глаза мне попался приютившийся среди магических книг томик Шекспира, я непроизвольно взяла книжечку в руки. Сонеты... Я с трудом могла поверить, что нашла это у одного из худших Упивающихся. Это выглядело как ирония. Наслаждение пытками и убийствами и томик сонетов Шекспира… Полистав стихи, я подняла глаза на полку и увидела спрятанный за книгами флакончик с серебристыми мыслями. Машинально, все из-за того же любопытства, я сунула его за пазуху, покрутив в руках. В коридоре послышались тяжелые, чуть шаркающие шаги. Я сунула томик на место и замерла у двери, надеясь, что Долохов не заметит, что я тут – дверь закрыта была не слишком плотно, до моего вторжения в его пространство она была закрыта плотнее. Но шаги направились к лестнице и вскоре заскрипели ступеньки, я же дождалась, когда стукнет нижняя – она почти прогнила и издавала весьма странный звук, когда на нее наступали. И выскользнула в коридор, закрывая за собой дверь. Та предательски скрипнула, и снизу раздалось: - Анж, живо дуй сюда! – я, пожалев о том, что я не черепаха и втянуть голову в панцирь не могу, поплелась вниз, подумав, что Долохов догадался, откуда я вышла. Но, к счастью, это было не так. – Ты свободна, завтра утром должна быть тут. Разрешение на трансгрессию в Америку я тебе сделал. Куда отправляешься? - Рокфорд, штат Иллинойс. На самой окраине города живем, - улыбнулась я. – Я вернусь вечером,- добавила я. Долохов сурово на меня посмотрел. - Ты свободна до завтрашнего утра, - процедил он. - Я отвыкла от своей семейки, думаю, мне и дня хватит, - попыталась я возразить с непонятно откуда возникшей наглостью и упрямством. - Это приказ! – рука Антонина потянулась к лежавшей в кармане рубашки палочке. - Я вернусь вечером, поздно, но вечером, - отрезала я. Долохов возмущенно крякнул и палочка уперлась мне в подбородок. Я выхватила свою, ткнув ей куда-то в живот Антонина. - Не советую со мной спорить, - прошипел мой работодатель. - Я уже сказала. Я вернусь вечером, мне там нечего делать ночью. Я не спорю, просто констатирую факт. И да. Я хорошо владею темной магией, мой прадедушка был одним из величайших темных магов Америки… - усмехнулась я. Почему-то страх испарился, оставив место холодному высокомерию, которого прежде у меня никогда не бывало. А вот прабабушка и прадедушка, родители деда, по его рассказам, были настоящими темными лордами… Антонин убрал палочку, с силой сдавил мое запястье и поднял мою руку. Пальцы, сжимавшие палочку, дрогнули. - Я со школьных лет изучаю темную магию, не думаю, что дуэль со мной для тебя хорошая идея, - елейно улыбнулся он. – Я один из лучших в области владения магией Пожирателей, и это не только мое мнение, - он рывком притянул меня к себе, сжав мой подбородок рукой. – Я предпочел бы с тобой все-таки дружить, - заглянув мне в глаза, закончил он. Я же почему-то подумала о том, какой он… теплый. Это ощущалось даже через мою черную кофточку и его тонкую рубашку, поскольку я оказалась почти прижата к Долохову. - Я с тобой тоже, - отчего-то мне совершенно не было страшно, хотя прежде он так себя со мной не вел. Напротив, меня даже охватило какое-то азартное желание продолжить опасную игру с могущественным Пожирателем. К счастью или нет, но этого все-таки не случилось. – Я вернусь поздно вечером, и не будем ссориться, - взглянув в проницательные серые глаза, заметила я. Долохов отпустил меня, отступив на пару шагов, и кивнул: - Умеешь настоять на своем, похвально… Не испугалась? – я отрицательно покачала головой. - Правильно, я бы тебя не тронул, - улыбнулся он. – Ты свободна, - я поблагодарила, дождалась часа дня, чтобы не явиться ночью и не разбудить их. Но едва пробило час как я уже стояла перед воротами бабушкиного и дедушкиного особняка. Мрачное, темно-серое здание с садом из проклятых дубов и вязов, с раффлезиями, вороньим глазом, морозником, даже кураре… Все эти растения посадила уже бабушка, питавшая ко всему ядовитому и кусачему особую слабость… А в дальнем конце сада она насажала дьявольские силки, что привело к тому, что кроме нее туда больше никто не ходит. - Лика, внучка! – из двери особняка вышла невысокая сухая дама в черном платье в пол. – Опять выглядишь так, словно над тобой работала дюжина пьяных гоблинов, прическу делая, - возмутилась она. – И что за штаны на девушке?! – обнимая и расцеловывая меня, пропущенную во двор, продолжала ругать мой облик бабуля. Так с моего ухода в готы продолжалось каждую нашу встречу. – Взрослая леди, а одета как мальчик! - Бабуль, это модно! – я возвела глаза к небу. - Модно у нее! – бабушка пропустила меня в дом. – Смотри, как бы в твоем гнезде Нот не поселился! – пригрозила она. – Вот ведь наказание, а не ребенок. Упрямая, своенравная, да еще и одета, как сумасшедший упырь! - Они не бывают сумасшедшими, - пожала я плечами. – Бабуль, это такой стиль, это красиво! - Платье красиво и распущенные волосы или коса. Ты хоть не стриглась, горе мое садовое? – огненно-рыжая дама с зелеными как листва глазами махала руками, наседая на меня. Я даже улыбнулась. - Не стриглась, ба. - Я бы и не красила, волосы красивые такие были, рыжие, нет, она зачернелась! Хоть муки на лице нет, и на том спасибо! – бабушка уперла руки в бока. – Что за мания пошла, молодые девушки в штанах ходят, как мужчины. Юбок и платьев нет, что ли?! - Это была не мука, а пудра, и в джинсах удобнее… - я усмехнулась, что бабушке не понравилось окончательно. - Она еще и смеется над пожилой бабулей! Отец тебя совсем распустил! Отправил в какую-то Британию и в усы там не дует… - у бабушки в руке материализовался веник и я, ойкнув, попыталась сбежать от нее в другую комнату… Следующие полчаса я по всему особняку убегала от веника, направляемого разозленной почетной сотрудницей теплиц редких растений. Наконец, стукнув-таки меня веником пониже спины, бабуля успокоилась и обняла меня, душа в объятиях. - Лика, почти год не навещала, детка моя, - радовалась бабушка. – Я уж думала, забыла своих стариков. Папа-то с семьей недавно приезжали, Нот чуть Эмми вашу не клюнул, дедушка обещал с него суп сварить, если не успокоится… Ой, Эм-то тоже колдунья оказалась, отец в школу ее отправлять будет на следующий год, - бабушка рассказывала мне про жизнь в Америке, ставя передо мной на стол явно все содержимое холодильника. – Ты сама-то как? – когда я уже объелась пуддингом и индейкой, бабушка с умилением наблюдала за мной все время моего завтрака. Вместо ответа я закатала левый рукав кофты, а бабушка схватилась за сердце. - Недавно в газете писали, что такую метку носят в Британии темные колдуны… Там вроде как что-то не в порядке, но что – непонятно… И писали, череп мол, змея изо рта… - прошептала она. – Лика, неужели ты… - уставилась она на меня, как на дементора. С ужасом и трепетом. – По стопам прадедушек пойти решила? – выдохнула бабуля. - Нет. Я шпион, если можно так выразиться, - я коротко посвятила бабулю в свою проблему и попросила помочь мне с Долоховым. - Я-то не против, а вот дедуля тебя удушит, - всплеснула бабушка руками. – Ты его дождешься? - Я с ним сама поговорю, это очень важно… Вам нужно обязательно понравиться Антонину, - я прикусила губу. – Он почти не владеет Легилименцией, так что… - Ой, Ликуша, во что же ты вляпалась… Ну да что от аврорки ждать-то, - вздохнула бабушка. – Ладно, не горюй, сделаем в лучшем виде, в восторге может и не будет, но думаю его устроим. Так, ладно, мне бежать надо, у нас совещание на работе, ты пока посиди дома. Нота не трогай, не забывай, он у нас птица нервная. Все, я через пару часиков вернусь, - бабуля расцеловала меня в обе щеки, махнула палочкой, убирая со стола, и испарилась. Я же, ожидая дедушку и бабушку, слонялась по особняку, заглянув и в свою здешнюю комнату… Нот летал за мной, недобро кося глазом, и пару раз мне приходилось его отпугивать. Заглянув наконец в маленькую семейную библиотеку, я увидела старый дедушкин Омут Памяти, семейный артефакт Блаттон. И внезапно вспомнила о мыслях Долохова… Я от души хотела, чтобы он попросту не заметил пропажи, ведь вечером я все верну на место. Но сейчас меня съедало любопытство, и в итоге я не удержалась. Вылив содержимое флакончика в Омут, я погрузилась в мир чужих мыслей…

***

Кингс-Кросс, огромная толпа суетящихся детей и провожающих их взрослых, платформа 9 ¾. Шум, гам, смех и умиляющиеся мамы-бабушки-тети, провожающие первокурсников… Мужчина с чуть заостренным, искривленным лицом, худощавый, с чуть впалыми щеками, одетый в роскошную дорогую черную с серебряным узором нитью мантию и черные перчатки, нервно оглядывается кругом. - Давай живее, поезд вот-вот тронется! Первый гудок уже был, - командует он мальчику, облаченному в черные брюки и темно-серую рубашку с рукавом до локтя. Мальчик, а это был, как я догадалась, маленький Долохов, был очень похож на отца, но лицо его было круглее. Долохов-старший сдавал чемодан в багаж, а Антонин оглядывался кругом, с любопытством глазея на товарищей по школе. Отец вручил ему какой-то сверток и открыл было рот, но тут взгляд мальчика упал на девочку в выцветшем ситцевом зеленом платье, рядом с которой шагал сухонький пожилой маг, кативший тележку с огромным чемоданом. За спиной девочки висел видавший еще Мерлина рюкзачок. - Пап, давай поможем! – Антонин дернул отца за рукав. Долохов-старший оценивающе поглядел на странную пару и кивнул. Долоховы поспешно протискиваются к старику и девочке и помогают им с чемоданом, во время второго гудка. Быстрое прощание, третий гудок, девочка с каштановыми кудряшками запрыгивает в вагон, протягивая руку Долохову-младшему и что-то крича магу, провожавшему ее… Антонин влетает в поезд и тот трогается… - Вух, успел! – радостно выдыхает мальчик, отдышавшись. - Я Розалина, можно Роззи, - улыбнулась ему девочка. – А тебя как зовут? Меня, как-то автоматически оказавшуюся в поезде, поразил ангельский, добрый взгляд и сияющее каким-то внутренним светом лицо маленькой Розалины. Буквально с первого взгляда на нее она располагала к себе… - Антонин, - мальчик пожимает девочке руку, от чего та хихикает. - Спасибо, что помогли с чемоданом, - Долохов как-то робко улыбается ей в ответ. - Пустяки! – хмыкает он. Пока они проходили по вагонам, ища пустое купе, Антонин нес какую-то ерунду, все сильнее смеша Розалину. Наконец дети отыскали свободные места, Роззи уселась у окна, Долохов плюхнулся рядом. - Это был твой дедушка? – спросил он. Девочка чуть покраснела, отводя глаза. - Мой папа… Я поздно у них родилась. Сестры уже взрослые, одна даже вышла замуж… - У тебя есть сестры?! – Розалина недоуменно посмотрела на удивившегося Долохова. - Две. А у тебя? – пожала она худенькими плечиками. - Я один в семье, у папы тоже поздний… Он меня провожал, мама магла, - завязывается разговор, про грядущую учебу в Хогвартсе, дети улыбаются, у обоих явно прекрасное настроение… К ним подсаживаются темноволосая девочка с резкими чертами лица и чуть змеиным прищуром, надменно взглянувшая на Розалину в ее потрепанной одежде, и мальчик-блондин с длинными волосами. - Люциус, - представляется он, сев напротив Розалины. - Беллатриса, - высокомерно произносит его спутница, усаживаясь на сиденье поезда, как принцесса на трон. - Розалина, - улыбается девчушка, но в ее взгляде на Беллатрису мелькнула легкая неприязнь. Во взгляде на Люциуса, к слову, такого не наблюдалось. - Антонин, - разговор возобновляется, но меняется и сцена… Большой зал, перед распределением. Антонин и Розалина о чем-то шепчутся, уже держась за руки, уже в школьных мантиях. - Блэк, Беллатриса! – та самая темноволосая девочка из поезда медленно и чинно шагает к табурету, и, едва касаясь ее головы, Шляпа кричит: - Слизерин! - Я следующая, - успевает шепнуть Роззи, убирая ручку из руки Долохова... - Браун, Розалина! - Равенкло! - Бруди, Джереми! - Гриффиндор! - Коул, Саманта! - Гриффиндор! – шеренга чуть редеет, наконец вызывают уже Антонина. - Долохов, Антонин! - Слизерин! – мне показалось, что Шляпа даже не успела оказаться у него на голове, как уже отправила маленького Антонина за стол слизеринцев… Он улыбается, здороваясь с новыми друзьями, но при взгляде на Розалину, тут же заговорившую с соседями и уже явно вызвавшую у них то же самое расположение к себе, что было и у меня, в глазах мальчика промелькнул странный оттенок грусти… Сцены стремительно сменяли друг друга. Первая пара Трансфигурации, общая для их факультетов, дети сели вместе и вместе же после пары шли на обед, о чем-то оживленно болтая… Совместные занятия в библиотеке, прогулки вокруг озера, подарок Розалине на день рождения – Долохов подарил ей книжку по Защите от Темных Искусств, которую та хотела купить на Рождество, но… Семья девочки была бедной и денег ей не хватило. Как только она вышла из магазина – Рождество Роуз проводила уже у Долохова и в Косой Переулок их повел его отец – Антонин тут же купил книгу, отказавшись от той книги мага-путешественника, что хотел купить себе. И в марте, в день рождения девочки, подарил ее Розалине. Та же, радостная, обняла друга и чмокнула в щеку. Антонин слегка покраснел… Очередная сцена, спустя уже года три-четыре, была менее приятной. Роуз и Антонин сидели под деревом на берегу озера, подавленные. - Мне не нравится, что ты дружишь с Беллой, она плохая! – тихо возмущается Розалина. – Я слышала, как она говорила со змеей! На парселтанге! - Она чистокровная, - пожимает плечами Антонин. - Парселтанг – язык Слизерина, а он, как ты знаешь, был темным магом! – возбужденно шепчет девушка. – Блэк злая и хитрая, она мне не нравится! Я чувствую, что в ней есть зло… Малфой и то лучше. Он конечно склизкий, как рыба, но зла и желания всеми повелевать в нем меньше… - Роззи, но мы с ними и есть слизеринцы, я их хорошо знаю, они нормальные ребята. Люц – мой лучший друг! – Антонин непонимающе разводит руками. - Я Ибис! – возмущается Розалина. – Я же объясняла тебе, что это такое! Они оба мне не по душе, но Блэк – больше… И разве не я твой лучший друг?! - Конечно ты… Но ты же это… девочка. А Люц – мой лучший друг-парень! - Ладно… Пообещай мне хотя бы, что не будешь ввязываться в их сомнительные забавы с Запретной Секцией и Лютным Переулком! - Вот это обещаю, - Долохов приложил руку к сердцу. – В Лютный меня и самого не шибко тянет… Кстати, в субботу пойдешь со мной в Хогсмид, нас отпускают? Зайдем в «Сладкое Королевство»… и в «Колдунью», давай? - Куда я денусь? Но с тебя шоколадная лягушка за конспект по Зельям! – Розалина повалила Долохова на траву, оба рассмеялись, дурачась… Ссора была забыта. Но, как показали дальнейшие воспоминания, она была далеко не последней… Сцены летели одна за другой – учеба, походы в Хогсмид, поездки друг к другу в гости на каникулы. Постепенно передо мной развернулась история того, как Розалина и Антонин превратились в лучших друзей, многое делавших вместе, знавших друг о друге почти все… почти потому, что Долохов дружил с Люциусом и разделял некоторые забавы последнего, уверяя при этом Роззи, что ничем плохим не занимается. И девочка ему верила… Очередные воспоминания уже перед последним курсом. Последний вечер каникул… Долохов и Розалина сидят у большого костра на берегу речушки, девушка задумчиво смотрит на водную гладь. На щеке – след от шоколада. - Так странно, - пробормотала Розалина, улегшись на траву. – Последний год в Хоге и взрослая жизнь. Я к ней не готова! – Антонин плюхается рядом и приподнимается на локте, разглядывая ее личико. Из девочки с большими глазами и ангельской улыбкой она успела превратиться в красивую девушку с каштановыми локонами до плеч и длинными ресницами. - Ты самая серьезная из нас всех, и ты не готова? – он усмехнулся. – Про себя тогда вообще молчу… Ты в авроры потом? - Это моя мечта! – улыбается девушка. – А ты в Надзор? - Ага. – Долохов лениво опускается на траву и потягается. – Или как отец, буду торговать… - Сладостями? – смеется Розалина. Долохов улыбается вместе с ней. - Боюсь, ты просто не уйдешь из этого магазина! – он внезапно проводит пальцем по ее щеке около уголка губ. – У тебя лягушка на щеке осталась… - убрав руку, парень отводит взгляд. - Ты скоро меня ими закормишь, - улыбается Розалина. И внезапно склонившийся к ней Антонин неловко целует девушку в губы, но попадает больше в нос. Пальцы переплетаются с ее, другая рука перебирает кудрящки ее волос. - Ты мне нравишься, Роуз… - шепчет Долохов и тут же фыркает. – Даже поцеловать нормально не смог… - Ты тоже мне нравишься, - Розалина закрывает глаза, когда Долохов осторожно касается ее щеки. Новый, уже более нормальный, хотя и робкий, поцелуй… Счастье в глазах Долохова и какое-то странное… Словно бы тоскливо-задумчиво-радостное выражение в глазах Роззи… Сцена сменилась. Похороны в Хогвартсе, Розалина плачет, прижавшись к Долохову. Глубокая осень. Лейстрендж, тогда еще Блэк, плачет, но как-то фальшиво… - Бедная Миртл, - хлюпает носом мама Кэтти. – Кто выпустил эту гадкую змеюку, хотела бы я знать… - Не знаю, - метнув взгляд на Люциуса, отозвался Долохов. – Может, наследник Слизерина? - Комната вроде снова закрыта… Но в Школе, получается, есть темный маг! - Он мог быть не отсюда… - посмотрев уже на Беллу, Долохов гладит Роуз по голове. – Авроры разберутся. Отец пишет, что Хог не закрывают, он узнавал в Министерстве… - Антонин, ты же не общаешься с этой стервой? Правда? – прижавшись к нему, шепнула Розалина. - Только в рамках приятельских отношений… - целуя ее макушку, отзывается Долохов. - Я просила тебя вообще с ней не общаться! Мне не нравится ваша дружба! - Роуз, мы общаемся в рамках учебы. Я не знаю, чьих рук это дело, правда. И я не вхожу в ее кружок темных магов! - Верю… - улыбается девушка слабой улыбкой… Долохов же посылает Беллатрисе, проходящей мимо, еще один предупреждающий взгляд. Гостиная Слизерина. Долохов, Малфой и Белла. - Ладно, ты ее открыла, но какого гоблина ты выпустила Василиска?! – шипит Люциус. Блэк усмехается. – Белла, это не смешно. Она убила ученицу! Змея эта! Ты ее хоть заперла обратно? - Я думала, смогу им управлять, раз говорю на парсултанге, - пожала плечами девушка. – Миртл я убивать не хотела… Я закрыла комнату, змея в статуе, Люц, окстись. Кто догадается-то? - Эта твоя Ибис не догадалась? – вместо ответа оглядывается Малфой на Долохова. Тот отрицательно мотает головой. - Неа. Плакала только, жалко Миртл… Кстати, у нее есть имя! – наставив палочку на Малфоя, цедит Долохов сквозь зубы. - Ладно, ладно, твоя Розалина. Точно не догадалась? - Нет. И что я в курсе про Комнату, тоже нет... Смена сцены. Они идут по коридору, повеселевшие, о чем-то болтают. Как вдруг Розалину подзывает кто-то из преподавателей и представляет ее молодому, красивому мужчине. Мракоборцу, разбиравшемуся со смертью девочки-школьницы. Греческий профиль, проницательные умные глаза, короткие темные волосы. Папа Кэтти, только молодой. Пара фраз, Реддл уходит, а Роуз с блаженной улыбкой смотрит ему вслед. В глазах подоспевшего Антонина впервые мелькает что-то, похожее на ненависть… Дом Долоховых, спальня для гостей. Розалина, это Пасхальные каникулы, объясняется с Антонином, прося его не задумываться о ней и найти ту, которая будет его по-настоящему любить… - Он – мой выбор, - безжалостно для Долохова звучит приговор. – Ты для меня лучший друг, и всегда им будешь. Но люблю я его. И буду любить. - А меня… Меня ты вообще любила? – в голосе Антонина слышится что-то, похожее на отчаяние. - Я… Я не знаю, - едва слышно шепчет девушка, отворачиваясь. Но Долохов успевает заметить на ее глазах блеснувшие там слезы… - Я правда не знаю… Сцены снова стремительно менялись. Выпускной, где они шутили, болтали о грядущей взрослой жизни и Розалина ушла в компании Реддла на свой танец лучшей выпускницы. Танец, который обещала Антонину, танцевала она уже с Томасом. Приглашение на ее свадьбу, встречи на выходных в «Трех Метлах». Розалина пыталась поддерживать друга, остаться с ним в хороших отношениях, но… Однажды Долохов просто перестал ей отвечать на письма и видеться. К тому же он вступил в ряды Беллатрисы окончательно. Путешествие по Европе, изучение темной магии, пробные разбои. Редкие, раз в год, встречи с Розалиной… Новость о рождении у нее ребенка и Долохов практически разгромил свою комнату, шипя «Ненавижу Реддла, ненавижу! Это была моя жизнь!»… Такого жестокого Пожирателя не видел мир магии больше, ему едва ли не уступала сама Белла. А Долохов на месте каждой жертвы представлял Реддла. Последняя, быть может, встреча еще друзей. Розалина гуляла с пяти-шестилетней Кэтти по Косому Переулку, когда Долохов выцепил их в толпе. - Привет… - Здравствуй… Антонин! Давно не виделись! - Да… У тебя красивая дочка. Как ты… - нервная улыбка. - Спасибо… - разговор почти ни о чем, прикосновение к ее руке, тоска и надежда в глазах. - Мы все равно друзья, Антонин. Ты мой лучший друг и всегда им останешься! – замечает Роуз, похлопав его по плечу… Но время неумолимо летит… Едва слышный вопрос Розалины: - Том говорит, что ты Пожиратель… Это же не так, правда? Ты же не стал таким, как Люциус и Яксли, и Нотт… Да? - Не стал! – улыбается Долохов. Розалине пора и встреча заканчивается. Когда девушка скрывается в магазинчике, а толпа кругом редеет, Долохов чуть поднимает рукав, из-под которого проступает краешек метки. – Таким как Люц не стал, - горько хмыкает он. И, глядя на показавшуюся на улице каштановую голову с волосами до плеч, шепчет вслед женщине. – Я люблю тебя, Роуз… И не дам ей до тебя добраться… Ты хоть и маглорожденная, гораздо лучше нас всех… Внезапно сцена резко меняется. Темная гостиная, Долохов сидит в компании двух фигур в плащах и капюшонах. Уже взрослый. - Последнее условие – с ее головы не упадет ни одного волоса. Ни с ее, ни с Реддла, - усмешка на губах, такая привычная. – Что должен буду делать я? - Ты сообщаешь нам о ее тайнах, адреса ее друзей, что узнаешь. За это она достанется тебе в подарок после всей работы… - до боли знакомый мужской голос. Не Димитр, грубее… Но я не могла понять, чей. А между тем заключен был союз… Для охоты на Кэт… Новая смена сцены. Молодой Упивающийся, Крис Смарт, рассказывает Долохову о романе Северуса и Кэтрин. Долохов жадно слушает каждое слово, а потом заставляет Смарта забыть об этом романе вовсе. Но вот сам он о нем помнит более чем хорошо. Однако Беллатрисе лишь намекает на возможные игры Северуса, не говоря ни слова о романе Снейпа и Кэтти. Словно бы давая им шанс, которого сам когда-то был лишен… Выглядело такое его поведение именно так…

***

Я вернулась поздно вечером, по квартире витал запах женских духов, сильный… Долохова не было видно и я поторопилась убрать его воспоминания на место, все еще думая, как бы мне сообщить Кэтти о том, что он все знает и что он – союзник Хранителей. И стараясь подавить в себе внезапно возникшее сочувствие к нему. После всего увиденного Антонин перестал казаться мне таким уж моральным уродом. И дело было даже не в двух последних сценах. Дело было в истории с Розалиной. Я понимала, что она не хотела ему вреда, но это не меняло дела - невольно, но все-таки от этого не менее ужасно, она не просто причинила ему боль. Она своеобразно издевалась. И оправдать такое ее поведение я никак не могла. Но не успела я поставить Шекспира – оказалось, эту книгу ему подарила Розалина еще во время их недолгого романа – как над ухом раздалось: - Понравилось кино? - Я… - Какого черта, Блаттон? – палочка уперлась мне в грудь. В глазах ни капли тепла. – Я еще в день уборки догадался, что ты тут роешься, колдография лежала между другими страницами, но это, прости, уже так просто не прощается… Зачем ты смотрела мои мысли? Что ты видела?! - Я… - я не знала, что сказать, лихорадочно соображала, но бесполезно. - Авада... - Я люблю тебя! – выпалила я внезапно для себя самой. Долохов выронил палочку. - Ты меня что? - Люблю… Хотела получше тебя узнать, но ты почти ничего не рассказывал и… - тараторила я. Антонин силком усадил меня на стул. - Что ты видела? - Только тебя и ту девушку… Розалину… Вы поцеловались, а потом Василиск... Вы расстались, ты говорил ей, что ее любишь, и я не смогла смотреть дальше… Мне так жаль, что она с тобой так поступила, - уже осмысленно врала я, но и доля правды в моих словах была. Мне на самом деле было его искренне жаль. Долохов заглянул мне в глаза. - Я очень любил ее и все еще люблю, - тихо произнес он. – Однако… - я не успела ахнуть, как вдруг сильные руки прижали меня к теплому телу, а в губы впились губы вкуса горького меда. Я закрыла глаза, думая, что если представить того, кого хотела бы поцеловать, было бы правдоподобнее… Я ожидала увидеть мистера Реддла, но вспыхнул в мозгу отчего-то Драко, что поцелуй этот был с ним… Долохов наконец оторвался от моих губ. - Выглядело правдоподобно, - хмыкнул он. – Но шансов у тебя нет… - Авада? – сжалась я. Долохов покачал головой. Он всего лишь заставил меня молчать о том, что я могла увидеть. Наложил какие-то чары, которые отрезали бы мне язык, попробуй я сказать об этом хоть кому-нибудь. Убивать меня после «признания в любви» он не стал, хотя Круциатус я получила. И не один… После заявления «Я не хочу, но за рытье в чужих вещах положено наказывать». А потом до самой субботы он словно меня избегал, что только радовало. Однако и эта радость долго не продлилась…

***

Тик-так, тик-так… Каааарррр! - Чертова птица, - я, клюнутая в лоб, упала от неожиданности с кровати. Дедушка вбежал в комнату на грохот. - Вы целы, юная леди? - Я сварю из этой птицы суп! – прошипела я, потирая лоб рукой. – Нет, я наложу на него какое-нибудь проклятье! – дедушка помог мне встать и в комнату заглянул-таки Долохов. - Что произошло? - Нот меня клюнул и я упала, – я убрала руку ото лба. Так и есть, кровь… - Ладно, мне пора, оставляю тебя на попечение будущему зятю… - дедуля исчез. Долохов взглянул на меня так, словно я флоббер-червь. - Кому-кому? – осведомился он. По его глазам я понимала, что если он меня сейчас не удушит, мне сказочно повезет… - Я тут ни при чем. Дедушка что-то неправильно понял, наверно… - пискнула я, сжимаясь под пристальным взглядом Долохова. И прервана была поцелуем… Перед глазами снова возник образ Драко, а Долохов оторвался от моих губ. - Ничего, - покачал он головой. – Я тебя не люблю… Но ты мне симпатична, - я замерла, почувствовав прикосновение к своей щеке. – Что же мне с тобой делать, Блаттон? – вздохнув, даже как-то растерянно пробормотал Долохов. - Отправь меня в школу, - решилась я. Долохов посмотрел на меня уже нормальным взглядом. – Я буду далеко. Так будет проще… - В понедельник идешь в Хог. Я договорюсь со Снейпом. И учти – никому ни о чем, что касалось этих двух недель, ни слова. Ты меня поняла? – я кивнула. – Вот и договорились. Вякнешь – пожалеешь, - мило улыбаясь, пообещал он. Однако я могла вздохнуть с облегчением. Как минимум на время я все-таки была спасена. И сообщить Кэт новости я как-нибудь умудрюсь, надеялась я тогда...