В твоих интересах

Ночь была глухая, безлунная, темные волны с гулким шумом бились о прибрежные скалы. По загородному коттеджу доктора Лектера гулял холодный ветер, скользя сквозь разбитое панорамное окно. В просторной гостиной, чтобы не привлекать москитов, был погашен свет, только через щелку приоткрытой двери в хозяйскую спальню, куда тянулась дорожка грязных мокрых следов, проглядывал теплый свет ночника. — При всем уважении, Уилл, в твоем поступке нет ничего рационального, — Ганнибал шумно вдохнул через нос и инстинктивно дернулся от болезненного прикосновения. — Одни лишь эмоции. Раздетый по пояс, он лежал на краю кровати, пока Уилл, стоя коленями на полу, наскоро штопал рану у него на боку. Морская вода обеззаразила ее, но не остановила кровь, и по влажным простыням все еще ползло грязно-красное пятно. — Подвергать нас дополнительному испытанию в ослабленном состоянии по крайней мере неразумно, — сипло добавил Ганнибал. — Падение в воду с такой высоты само по себе может быть смертельным. К тому же мы могли наткнуться на скрытые под поверхностью камни… — Для умирающего от кровопотери ты слишком уж болтлив, — сухо перебил его Уилл и за неимением ножниц откусил конец нитки, которой зашивал рану. Ганнибал внимательно посмотрел на него сверху вниз. — Перевернись, я должен зашить сзади. Он помог Ганнибалу лечь на живот и сел рядом на постели, начиная заново весь ритуал спасения бесценной жизни. На полу перед ним лежала распотрошенная аптечка, тут же стоял таз с теплой водой для промывания раны и был заготовлен стерильный шприц. Собственные раны Уилл только наскоро облил перекисью водорода и заклеил пластырями, которые, впрочем, совершенно не помогали. Во рту скапливалась кровь из прорехи в нёбе, и ее постоянно приходилось сглатывать. Было ли это извращенным способом поедания самого себя в необработанном виде, Уилл еще не решил. У Ганнибала на этот счет наверняка уже была заготовлена целая философская теория. — Я хотел, чтобы мы разбились, — без всякого выражения сказал Уилл между очередными стежками, как бы надеясь, что его реплика останется незамеченной. Казалось, что они снова на одном из своих сеансов, но Уилл упрямо гнал от себя это чувство — это давно забытое и отвратительно обезоруживающее чувство зависимости и защищенности. — Мысль о самоубийстве — худшая из возможных, Уилл, — тут же подал голос Ганнибал, поворачивая голову набок. — Я пытался убить и тебя тоже. — Ты уже не раз делал это. Но теперь зашёл слишком далеко, — он помолчал немного, потом задумчиво хмыкнул. — Ты ведь не пытался покончить с собой. Ты убивал врага, моё начало в себе. Не правда ли, Уилл, борьба со мной тебя разрушает? — Никакая борьба не может быть созидательной, — сурово ответил Уилл, заканчивая шить, и стал бинтовать рану. Он больше не поднимал глаз — обычная для него защитная реакция. — Ты нарочно заставил меня бороться. Ты хотел, чтобы я разрушил сам себя. — Вовсе нет. Я хочу помочь тебе избавиться от навязанных обществом принципов. Твоё сознание далеко не так ограничено, как у большинства знакомых мне людей, и я счастлив, если борьба со мной в конечном итоге приводит тебя к пониманию самого себя. — Так вот что ты делаешь со своими пациентами! Ты высвобождаешь их психику от социального воздействия. — Не в этом ли заключается мой профессиональный долг? — Ты нетрадиционно трактуешь это понятие. — Смотря на тебя, я понимаю, что все делал правильно. Уилл так и порывался спросить: «Гордишься, что свёл меня с ума?» — но упрямо сжал зубы. Он и сам не понимал, какая из сторон его личности «нормальная». Так или иначе, Ганнибал вынул наружу самую тёмную часть его души, ту, которую никто никогда не пытался понять и которую сам Ганнибал так легко принял и полюбил. На Уилла внезапно накатила невыносимая слабость, занимая место приступа адреналина, который захватил их обоих после падения в воду. Уилл уже давно закончил перевязку, но все сидел, сгорбившись, на краю кровати и не мог пошевелиться: перед глазами плыло, а отдаленный плеск моря в воспаленном сознании превратился в шепот десятков людских голосов. Среди них Уилл различил взбешенный голос Аланы Блум, она пересказывала жене события последних суток. Где-то вдалеке зазвучал спокойный, но чуть печальный голос Эбигейл; она говорила с Ганнибалом, а тот лишь изредка отвечал что-то мягким и уверенным тоном. …Молли пробормотала сыну: «Спокойной ночи», — а потом замолчала и, не думая спать, принялась читать новости ФБР. Уилл представил, как яркий экран ноутбука освещает в полутьме её утомленное лицо, и понял, что Молли уже не ищет известий о нем — она ищет лишь ответы на собственные вопросы. Если бы он мог на них ответить… Мысли о жене заставили Уилла встряхнуться. Он распаковал шприц, наполнил его лекарством и уже приставил иглу к руке Ганнибала, когда тот очнулся от дремы и несогласно качнул головой. — Когда сюда приедет Джек Крофорд, мне понадобится свежая голова, — абсолютно бодро сказал он. Уилл равнодушно пожал плечами, отошел, чтобы снять обувь и те лохмотья, которые остались от его рубашки, и лег на другую половину кровати. Взял шприц и демонстративно вколол обезболивающее себе. Ганнибал удостоил этот жест лишь мимолетным взглядом. — Ты и представить себе не можешь, как сильно взбесил Джека, — сказал Уилл, только чтобы отвлечься от того, насколько неловко было лежать вместе в одной постели. — Упустить тебя, когда он уже воспринимал тебя как трофей… ты уязвил его достоинство. Ганнибал отрицательно покачал головой. — Он достаточно честен с собой, чтобы не считать мою поимку своим достижением. Я взбесил его, когда сдался, и все это время Джек искал возможности восстановить справедливость. — Считаешь, он позволил тебе сбежать по-настоящему, чтобы потом поймать снова? — Нет. Он просто хотел продемонстрировать мне ситуацию, в которой я мог бы сбежать, хотел подразнить свободой, не отпуская с короткого поводка. Что ж, его тщеславие сыграло с ним злую шутку, — он улыбнулся, глядя в потолок, а потом снова обернулся к Уиллу. — А чего добивался ты? Уилл неопределенно передернул здоровым плечом. — Хотел поставить тебя под угрозу. Твое разомленное в безопасности лицо не давало мне покоя, мне казалось, ты потерял хватку. Я надеялся, что Дракон нападёт на тебя, что он окажется умнее ФБР. — Фрэнсис был неаккуратен, — поморщился Ганнибал, — слишком импульсивен и достаточно последователен, чтобы быть обнаруженным. Его бы поймали. Простота, с которой Ганнибал говорил о человеке, чье окоченевшее тело все еще лежало на пороге его дома, была едва ли не очаровательной. Уилл блаженно прикрыл изможденные глаза: снотворное начало действовать. — Почему ты не охотишься на меня вместе с Джеком? — тихо спросил Ганнибал, и его голос прозвучал где-то совсем рядом. Уиллу казалось, он почувствовал чужое дыхание на своей коже. — Я уже давно поймал тебя, — шёпотом ответил он, чувствуя, как стремительно ускользает сознание. — Ты оставил мне свое сердце на алтаре. Неужели не помнишь? Ганнибал усмехнулся. — Ждал, что ты оценишь… Уилл уснул, а Ганнибал еще долго лежал рядом, неподвижно, как парализованный, и смотрел, как глубоко и безмятежно тот спит. Когда усталость наконец закрыла Ганнибалу глаза, он определил точный час, в который должен будет проснуться, с неудовольствием признаваясь самому себе, что сон в их положении почти недопустимая роскошь. ФБР понадобилось бы не больше двенадцати часов, чтобы добраться до загородного дома доктора Лектера. Дом не был зарегистрирован на имя Ганнибала и не был найден после его ареста, поэтому Бюро приходилось искать их по записям дорожных камер, маячкам в полицейских машинах, воспоминаниям свидетелей, что и давало Ганнибалу большую фору. Джек Крофорд и его команда провели ночь в офисе в попытках предсказать дальнейшие шаги Ганнибала, нависнув над картой, поминутно срываясь к телефону, но только к рассвету устремили свои взгляды в верном направлении. В это самое время Ганнибал Лектер проснулся. Осторожно держась за пропитавшуюся кровью повязку, Ганнибал дошёл до ванной комнаты и там, присев на закрытую крышку унитаза, проверил швы и заново забинтовал рану; потом оделся и тщательно привёл себя в порядок. Утренний туалет был одним из тех элементов повседневной жизни, по которым в тюрьме Ганнибал тосковал больше всего: процесс бритья, укладка волос, подбор костюма невероятно успокаивали его и настраивали на рабочий лад. Сегодня это было как нельзя кстати. Уже полностью собранный, Ганнибал вернулся в спальню, где Уилл пока еще спокойно спал под действием лекарств. Воспользовавшись этим, Ганнибал раскрыл аптечку и стал зашивать его раны. Первый удар ножа пришелся чуть ниже правой ключицы (Фрэнсис метил в артерию, но промахнулся), второй — глубокий, до самой рукояти, так что конец лезвия проткнул нёбо — обещал оставить после себя длинный шрам вдоль скулы. К счастью, раны не воспалились — не было узнаваемого запаха гноя. Покончив с обработкой ран, Ганнибал беззвучно убрался в спальне и вышел в гостиную. После многих месяцев, проведенных в тюремной камере, одно это помещение с его панорамными окнами казалось Ганнибалу огромным. Он расхаживал по гостиной взад и вперед, позволив себе минуту промедления, чтобы составить в голове четкий план дальнейших действий.* Лучше всего было обставить место преступления таким образом, будто они с Уиллом погибли. Это на время сбило бы ФБР с толку. Значит, нельзя было ничего трогать, и в первую очередь тело Фрэнсиса, потому что «Чесапикский потрошитель» никогда бы так не поступил. К тому же надвигалась гроза: ветер, задувающий со стороны моря, был влажным и характерно душным. Если бы дождь начался до приезда ФБР, это было бы большой неудачей: вода смыла бы с площадки кровь не только Фрэнсиса, но и Уилла, и самого Ганнибала, а в сложившихся обстоятельствах эти улики были бы совсем не лишними. И самое главное: чтобы уловка сработала, Ганнибалу необходимо было забрать Уилла с собой (или убить его — но Ганнибал отбросил эту мысль как малополезную). Если же Уилл останется, нельзя ожидать, что он станет врать. Ганнибал не боялся обвинения в убийстве Фрэнсиса, но Уилл обязательно заложил бы и себя. Уилла во что бы то ни стало надо было увезти. Всё ещё пребывая в размышлениях, Ганнибал смыл с пола грязные следы, связал в большой ком одежду и окровавленные бинты и, отойдя подальше от дома, выкинул их в море. Следом полетел складной нож Уилла, сохранивший соответственный набор отпечатков. За ночь и холодное утро успел погаснуть растопленный в гостиной камин, помещение совершенно остыло, но ни закрыть окно, ни растопить камин вновь было нельзя. Ганнибал вскипятил чайник и вернулся в спальню, где Уилл, отойдя от действия лекарств, в бреду метался по постели. Его влажные от пота волосы прилипли ко лбу, разметались по подушке, очерчивая бледное воспаленное лицо, запавшие, больные глаза. Подвздернув клетчатые брюки, Ганнибал опустился на колено возле кровати и с минуту наблюдал за тревожным сном Уилла — для Ганнибала это представляло эстетический и профессиональный интерес. Он замер неподвижно, опершись предплечьем о колено, задержав дыхание, чтобы ничем не выдать своего присутствия, и смотрел на конвульсивно дергающееся тело, внимательно, хищно, дожидаясь подходящего момента, чтобы схватить — разбудить Уилла. Он наслаждался чувством власти, которое так изредка испытывал по отношению к Уиллу, наслаждался возможностью прервать его сон в любой момент — сейчас или секундой позже… Наконец Ганнибал поднялся, оправил одежду, чтобы выглядеть так, будто он только что вошел в спальню, и нагнулся к постели. Легко потрепал Уилла по плечу. — Уилл, послушай меня, — Ганнибалу удалось сосредоточить мутный взгляд на себе, — послушай внимательно. Через несколько часов здесь будет Джек с командой спецназа. Прямых улик против тебя нет, я могу дать тебе снотворное, и ты проспишь до приезда ФБР. — А ты?.. — Уеду один, — ровно ответил он, — если только ты не пожелаешь поехать со мной. Уилл передернул плечами, заставляя Ганнибала скинуть руки, и посмотрел за окно сквозь полуприкрытые веки. Уже совсем рассвело, но небо плотно застилали тучи. — Ты предлагаешь мне жизнь с нечистой совестью, — безэмоционально сказал Уилл, ощупывая пальцами свежую повязку на груди. — Я предлагаю тебе выбор, — покачал головой Ганнибал. — Однажды ты уже выбрал не в мою пользу, но, как видишь, я готов подставить вторую щеку, — он помолчал, ласково глядя на Уилла сверху вниз, потом отвернулся и, выходя из спальни, бросил: — В гостиной холодно, найди в шкафу свитер. Уилл вошел в гостиную несколько минут спустя, одетый в серый джемпер, который был явно ему велик. К этому времени как раз успел приготовиться омлет — как всегда идеально круглой формы, идеально белый с вкраплениями овощей, идущий в комплекте с кружкой кофе. — Мы сегодня небогаты, — извиняясь, объяснил Ганнибал: — сухое молоко, консервированные овощи… Трудно держать холодильник в должном состоянии, если бываешь дома раз в три года. — И все равно ты не изменяешь своим привычкам, — чуть улыбнулся Уилл. — Готов поспорить, в подвале припасена чья-то замаринованная почка. — Всего лишь говяжья печень, — ничуть не обидевшись, парировал Ганнибал. — В моем положении никогда нельзя быть уверенным, что ФБР не заглянет сюда с обыском. Оставлять столь явные улики я не привык. Улики… Уилл задумчиво отвернулся к разбитому окну. Из-за рояля не было видно площадку перед домом, где лежало нетронутое тело, поэтому Уилл поднялся и, осторожно обойдя осколки битого стекла, остановился возле окна. В своей чуднó устроенной голове он уже просчитал наперед все планы Ганнибала, и наверняка свои тоже. Ганнибал наблюдал за ним, стоя на кухне. Итак, Уилл едет с ним. В подвале дома, за пятым слева и вторым сверху кирпичом западной стены, лежал полный набор документов для Ганнибала, в том числе водительское удостоверение (сам автомобиль находился в ближайшем населённом пункте), — всё на имя Уильяма Рубина, формального владельца дома, бывшего лицом исключительно вымышленным. На подготовку пакета документов для Уилла должно было уйти несколько дней — с международными паспортами все-таки всегда была большая морока, к тому же Уилл так часто бывал за границей… Ганнибал позволил себе расстроенно вздохнуть, предвкушая столь ненавистные ему бюрократические трудности. — Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой как кто? — поинтересовался Уилл, внезапно оборачиваясь к Ганнибалу и подтверждая все его мысли. — Соучастник? Заложник? Спутник странствующего Доктора? — Ты можешь быть кем пожелаешь, — дружелюбно пожал плечами Ганнибал, — можешь быть всеми сразу. В глазах ФБР останешься моим пленником, чтобы сохранить свободу, если меня поймают. — Найти двоих гораздо проще, чем найти одного. Зачем тебе звать меня? — Мне интересно, что будет дальше, — после паузы сказал Ганнибал, задумчиво улыбаясь. — Поешь. В полдень отряд спецназа ворвался в дом доктора Лектера и обнаружил там пустой камин, чистую посуду, свежую постель и окоченевший труп Дракона посреди двора. Среди многочисленных ранений на его теле смертельным был признан укус на шее, повредивший артерию. В отчете было указано, что в силу единовременности появления ранений на теле убитого невозможно сказать наверняка, было совершено нападение одним или несколькими людьми. Тем не менее среди подозреваемых числились двое: Ганнибал Лектер и Уилл Грэм. Оба не были обнаружены полицией и находились в розыске. Эти детали Ганнибал зачитал Уиллу из рапорта на взломанном им сайте ФБР, когда они уже сидели в самолете, совершающем рейс на Прагу. Уилл сидел молча, без движения, и могло бы показаться, что он не слушает, но только раз, когда Ганнибал прочел: «Беглый преступник не мог далеко уйти», — он чуть улыбнулся сам себе и прикрыл глаза. — Почему Прага? — только спросил он. — Я узнал, что там сейчас живет человек, избежавший наказания за уничтожение одного из экспонатов Ватиканских музеев. Видел бы ты его лицо, Уилл: премерзкий человек, — Ганнибал помолчал, убрал на багажную полку ноутбук, а потом добавил, мечтательно откинув голову: — В Праге превосходная готическая архитектура. Почему бы не начать наше путешествие там? Первый вечер в Праге они посвятили прогулке по старому городу. Толпа туристов позволяла Ганнибалу осмотреться, почувствовать город, оставаясь незаметным. Он лавировал среди людей, уйдя далеко вперёд, и Уилл лишь изредка улавливал взглядом его макушку. В этом была удивительная прелесть: на секунду потерять друг друга из виду, зная, что в любой момент можно будет снова встретиться взглядами. Ганнибал был сам на себя не похож, и при этом казалось, что он как никогда открыт и искренен. Перед прогулкой он облачился в светлый костюм, но потом критически посмотрел на себя в зеркало, нахмурился и, небрежно отбросив пиджак на диван, принялся подворачивать рукава идеально выглаженной рубашки. Покончив с рукавами, он взялся за волосы и, вопреки обыкновению, откинул уже уложенную челку назад. Сочтя образ завершенным, он с вопросом в глазах обернулся на Уилла, который терпеливо наблюдал за разворачивающимся действом, стоя в дверях. Уилл с улыбкой закатил глаза и отвернулся. Гуляя, они вместе пересекли людный Карлов мост и остановились на Староместской площади, задрав головы на купол собора Святого Вита. Башенные часы глухо и размеренно пробили восемь. Ганнибал нагнулся к уху Уилла и доверительно сказал, что для него убийство во Флоренции совершенно несравнимо с убийством в Вирджинии, что каждый город накладывал свой отпечаток на его душевное состояние — на его замысел. Готика навевала Ганнибалу мрачные мысли, побуждала философствовать, а чистые светлые дома старого города успокаивали и создавали иллюзию безопасности. — В Праге я еще не убивал, — с добродушной улыбкой подытожил он, входя под стрельчатые своды храма… Квартира, которую Ганнибал нашел для них на эти несколько дней, не отличалась излишней скромностью, но и от отсутствия вкуса не страдала — все очень в стиле доктора Лектера. В противовес мрачному городу он подобрал апартаменты со светлой фисташковой мебелью, обитой кожей, высокими узкими окнами и изящными статуэтками черного мрамора, расставленными на всех горизонтальных поверхностях квартиры. Здесь была гостиная, половину которой занимал стол, две спальни с неимоверно большими кроватями и кухня с полным комплектом приборов для кулинарного творчества. Отужинали свининой. Выбор мяса обсуждению не подвергся, но Ганнибал с сожалением обещал, что назавтра уделит их питанию больше внимания. В чем именно заключалось это внимание, они тоже не стали обсуждать, но после ужина Ганнибал активно занялся поисками места проживания итальянского вандала Кальцини. Уилл в это время попытался разобраться со своим банковским счетом, который почему-то так и не был заблокирован ФБР, но уснул, откинувшись на подушки. Проснулся он раздетым в расстеленной постели, но за завтраком решил эту тему не поднимать, поскольку Ганнибал увлеченно рассказывал ему о Национальном музее Праги, куда собирался отправиться. Здание музея, находившееся в более современной части города, в утреннем свете казалось золотым, несравнимо отличным от мрачно-сумеречной центральной площади. — Если бы мы могли остаться здесь дольше… — огорченно произнес Ганнибал, встав по центру роскошной парадной лестницы, на площадке, где сходились широкие мраморные пролеты. — Мне хотелось бы запомнить это место таким, какое оно сейчас. То, какой сейчас ты. Они пробыли в музее до обеда и за это время практически не пересекались. Каждый в одиночестве бродил от залы к зале, подмечая собственные мелочи. В конце концов они столкнулись в галерее античного искусства, где в два ряда протянулись изящные статуи греческих богов. — Убьешь его здесь? — спросил Уилл, подходя к Ганнибалу. Тот внимательно рассматривал складки мраморного одеяния Артемиды. — Нет, — отрезал он, недовольно хмурясь. — Он недостоин умереть в обществе богов. Я оставлю его тело на парадной лестнице, чтобы каждый вошедший мог наблюдать его позор. По дороге домой они обсуждали традиции античной скульптуры и довольно долго спорили о том, почему греки так редко создавали полноценные скульптуры животных. Они оба отметили, что животные встречались в различных композициях, изображающих мифы с их участием, но никогда не являлись главными героями скульптуры. Ганнибал говорил, что статуи греков олицетворяли в первую очередь предмет восхищения: богов или верховных правителей, — но защищал римлян, приводя в пример Капитолийскую Волчицу, которая была увековечена в благодарность за спасение Ромула и Рема. Уилл же обращал внимание на то, что даже Волчица изображена довольно нереалистично, схематично, а действительная причина отсутствия животных в скульптуре — это недостаток информации о строении тел диких животных и страх — страх перед их силой. Не даром же, говорил он, перед входом во дворцы устанавливали фигуры львов. Но Ганнибал заметил, что как раз эта традиция появилась гораздо позже, а потому… Они бы спорили и дальше, но на одной из улочек им встретилась продуктовая лавка, где они остановились за ингредиентами к обеду и тут же нашли себе новую причину для разногласий. Они были друг другу хорошими оппонентами: Ганнибал несомненно выигрывал в объеме теоретических знаний и опыта работы с предметами искусства, но Уилл, обладая нестандартным и ярким воображением, мог и умел взглянуть на что угодно с иной стороны, как он поступал с уликами во время работы в ФБР, а потому все его идеи отличались привлекательной для Ганнибала оригинальностью. Во второй половине дня Ганнибал ушел из дома, а вернулся только к вечеру, волоча за собой трупный мешок. Он прислонил мешок к стене и встал рядом, пытаясь отдышаться: ещё незажившая рана на боку протестовала против физических нагрузок. — Ты сошел с ума, — обреченно произнес Уилл, поднимаясь с дивана в гостиной и откладывая ноутбук. — Ты принес тело в съемную квартиру. Тут могут быть камеры. В конце концов соседи могли заметить тебя! — Не называй его телом, он все еще жив, — проигнорировав все вполне разумные аргументы Уилла, ответил Ганнибал и понес мешок в ванную. — В этом доме удивительно хорошая звукоизоляция. Он затащил мешок в черную мраморную ванну, надел свой прозрачный костюм и сосредоточенно принялся за работу. В мешке лежал мужчина средних лет, облысевший, тучный и с явно сломанной шеей. Ганнибал срезал с него одежду и, завернув в мешок, положил ее рядом с собой на кафельный пол. Взял скальпель и, начиная с боков, принялся снимать с мужчины кожу. — Как жаль, — сказал он Уиллу, стоявшему позади, — похоже, что ему уже не больно. Я не рассчитал силу. Уилл стиснул зубы и молчаливо смотрел за работой Ганнибала. Он не испытывал отвращения — напротив: он был напуган тем, насколько восхищался замыслом Ганнибала. Снимая с тела кожу, Ганнибал пытался сделать его богоподобным, потому что человеческая кожа, по его мнению, была слишком несовершенной; а боль, которую он хотел причинить, на самом деле лишь олицетворяла страдания, которые испытывает человек, превращаясь в бога. План был прекрасен своей продуманностью, в нем не чувствовалась бессмысленная, слепая жестокость, это было даже не возмездие за совершенное вандалом преступление — это была как бы попытка вернуть уродливому человеку красоту. — Послушай, Уилл, — тихо сказал Ганнибал, похоже, несколько смущенный его чрезмерным вниманием, — мне важно, чтобы ты понимал: я делаю это, только будучи уверенным, что убийство не навредит нашему теперешнему положению. Над Кальцини вёлся долгий судебным процесс, его имя на слуху, и если он умрёт теперь, это снова отвлечет на него внимание прессы. Мы уедем отсюда завтра, а полиция ещё неделю будет продавать в местные газеты подробности преступления. — Ты пытаешься оправдать передо мной свой голод по насилию? — с издевкой спросил Уилл, опускаясь на пол и прижимаясь головой к холодному кафелю. Его тошнило. Ганнибал не ответил. — Что хочешь на ужин? — поинтересовался он спустя несколько минут молчания. — Не советую брать печень, он был алкоголиком. — Отрежь ему левую руку, — предложил Уилл. — У статуи Аполлона, которую он разбил, ее не было. И носа тоже. Ганнибал довольно ухмыльнулся Уиллу и снова нагнулся над бортиком ванной. В его взгляде промелькнула гордость, а Уилл до боли сжал в кулаки трясущиеся руки. На следующее утро работники Национального музея Праги обнаружили на площадке парадной лестницы изуродованное тело. С него была снята кожа, не было носа и левой руки, а правая была протянута в сторону, как у уничтоженной статуи Аполлона. Пресса взорвалась. Не встретив на пути никакого сопротивления, они поездом прибыли в Новигород (маленький курортный городок в Хорватии) уже далеко заполночь и, не отыскав на улицах никого, кто предложил бы им достойное жилье, пришли на крепостную стену над морем, где и устроили поздний ужин. Из Чехии Ганнибал забрал большую контейнер с мясным рагу, которое они не доели, торопясь уехать. На вкус рука оказалась лучше, чем выглядела. — Ну и каково это, убивать в Праге? — спросил Уилл, отрываясь от еды и передавая Ганнибалу контейнер. Ночь была теплая, Ганнибал сидел на парапете без пиджака, только в рубашке с коротким рукавом, свесив ноги со стены. — Как будто стряхиваешь с себя тоску, — подумав, ответил он. — В старом городе всегда чувствуешь себя вне времени. В Праге это остановка, чтобы почтить память прошлого, остановка, чтобы послушать вечернюю мессу. — А здесь? — Будто умер сам и на секунду оказался в раю, — Ганнибал обернулся на Уилла и улыбнулся ему. — Тем трагичнее будет падение в ад, — вернул улыбку тот. Они будто бы снова оказались на вершине утеса над Атлантикой. Спокойная вода плескалась у них под ногами, ночной бриз мягко подталкивал в спину, а перед глазами был только ясный, освещенный луной горизонт. Рядом стояли две дорожные сумки с бирками из аэропорта, и только в эту секунду они оба стали обычными туристами, которые носятся по Европе в поисках острых ощущений. Впрочем, может быть, что так оно и было. — Зачем мы приехали сюда? — За твоим душевным спокойствием, — Ганнибал пристально посмотрел на Уилла. — Стоило мне оставить тебя на три года, и я уже теряюсь в твоем дворце воспоминаний. Ты запер меня в лабиринте своей каждодневной жизни, как какое-то чудовище, но теперь ты почему-то пытаешься помочь мне выйти наружу… Уилл посмотрел на него с изумлением: метафора ему явно понравилась. — Твой дворец растёт, — продолжил свою мысль Ганнибал. — Некоторые комнаты в нем уродливы, полны монстров, и ты упорно считаешь, что эти комнаты мои… — он покачал головой. — Я хочу доказать тебе, что мои комнаты могут быть красивы. Поэтому я показываю тебе самые прекрасные места планеты, надеясь, что они изменят твое представление обо мне. Они переглянулись и снова стали всматриваться в горизонт, пытаясь попробовать на вкус мгновение искренности, которое они обрели, позволив безумию захлестнуть себя. — Литва, — сказал Уилл. — Вот где находится твоя клетка. Другое дело, что ты сам не хочешь из неё выбраться. Повисло молчание. Ганнибал набрал воздуха в грудь, но сказал, видимо, совсем не то, что хотел: — В этом городе живёт один парень-браконьер. Разбогател на несанкционированной рыбной ловле. — Я вырезал бы ему легкие и сделал жабры между рёбер, — с жестоким наслаждением выговорил Уилл, живо подхватывая тему. — Можно сшить его ноги между собой, а кожу спины пришить к рукам. Получились бы плавники, — добавил Ганнибал. Говорить об этом было приятнее и проще всего, как будто не существовало темы более занимательной, чем чья-то скорая смерть. Воспоминания о недавнем убийстве в Праге иногда всплывали в памяти их обоих и оставляли за собой чувство удовлетворения, а мысли об их будущих планах были сродни вдохновению — извращенному, жестокому — вдохновению в понимании Ганнибала. — Сделать из вандала статую, из браконьера — рыбу… — хмыкнул Ганнибал. — Твой замысел… — «Развивается», так ты это называешь, — перебил Уилл и поджал губы. — Нет, это лишь отражение твоего замысла. Я все больше в тебе растворяюсь. Подумай на досуге на тему нарциссизма. Остаток ночи Уилл проспал, сидя на брусчатке, опершись спиной на одну из их сумок. Ганнибал сидел рядом с ним, отстраненно размышляя о том, сколько времени у них осталось, прежде чем Уилл вспомнит о своих собаках, о Джеке, о своей семье и новой жизни, которую она принесла, — в какой момент Уиллу снова захочется прыгнуть с утеса. Ганнибал посмотрел вниз, под крепостную стену: лететь метров пять, никакого масштаба… Но наутро Уилл проснулся, привычно нахмурился и беззлобно огрызнулся: — Бездомная жизнь плохо сочетается с твоими шелковыми рубашками. Ганнибал подхватил сумку, заставив Уилла потерять опору и взбодриться, и уверенным шагом направился вглубь города по узкой предрассветно-темной улице. Отталкиваясь от низкой крепостной стены, город поднимался по пологому побережью и занимал весь выступающий в море полуостров, соединенный с землей только узким перешейком. Белые каменные дома были едва отличимы друг от друга, но Ганнибал, поддаваясь какому-то таинственному чутью, сворачивал то вправо, то влево и только иногда с азартной улыбкой оборачивался на Уилла, угрюмо шедшего позади. К девяти утра он нашёл им скромную квартиру, состоящую из комнаты с двумя кроватями и кухни, выходящей окнами на море, которое казалось почти изумрудным на фоне рыжих крыш старого города. Задерживаться надолго Ганнибал не планировал: днем прогулка, вечером «работа», ночью поздний, зато изысканный ужин, а следующим утром круизный лайнер до Африки. Около полудня они вышли из дома и отправились гулять. Лето еще не наступило, но солнце уже ощутимо жгло, а запах солёного моря в воздухе был насыщенным и душным. Ганнибал был задумчив, напряжен и постоянно сверялся с адресами на домах. — Ты считаешь меня нарциссом? — нарушил молчание он, напоминая Уиллу о теме, которую тот поднял ночью. Уилл вздрогнул. — Я знаю только, что привлекло тебя во мне, — сказал он, всем своим видом показывая, что этот разговор он не хотел бы заводить из приличия, но раз уж его мнения спрашивают, он готов высказать хоть жестокую, но правду. — Ты увидел во мне самого себя в том виде, в котором никогда не представлял себя обществу. Мои способности, — это он сказал с особой резкостью, — предполагают, что я надеваю на себя маску убийцы, а тебе всегда хотелось посмотреть на себя стороны — на собственную уродливую красоту, ни на что не похожую, которую ты ни с кем не можешь разделить. — А моя любовь к тебе… — А твоя зависимость от меня явно говорит о том, что ты сам себе понравился, — сказал Уилл, чуть заикаясь. — Отсюда моё предположение о нарциссизме. — Что же ты можешь сказать о своей «зависимости» от меня? — спросил Ганнибал, осторожно, но усмехаясь. — Это… — Уилл скривил рот, отвернулся на секунду, неспособный найти нужные слова. — Мне сложно объяснить… Когда я убил Хоббса, его образ въелся в моё сознание, стал токсичным. И хотя я не хочу воспринимать это так, но возможно, что именно из-за него во мне возникло инстинктивное желание защищать Эбигейл. Но когда появился ты… когда появился потрошитель и наши сеансы, я ухватился за это, и твой разум стал лекарством от Хоббса и при этом… наркотиком, потому что теперь токсичным стал ты, но, как видишь, я понял это слишком поздно. «Теперь я уже не могу без тебя жить», — прозвучала никем не произнесенная фраза. Ганнибал остановился. Уилл встал рядом, глядя мимо его лица, как он обычно поступал в моменты особенного волнения. Его потряхивало. Ганнибал коснулся рукой его плеча, пытаясь успокоить дрожь. — Я считаю, что твоя любовь к Эбигейл, кем бы она ни была вызвана, — это самое светлое чувство, которое ты когда-либо испытывал, — сказал он. — Пронеси любовь к ней через всю жизнь, удели ей несколько комнат в своём дворце воспоминаний, но не делай эту мысль токсичной. Всё токсичное отравляет. Ганнибал опустил руку, показывая, что не ждет от Уилла ответа. — Мне нужно вернуться на два дома назад. Прошу, подожди меня здесь. Он отошёл, перекинулся несколькими беглыми фразами со стоящим в тени одного из домов продавцом фруктов, задумчиво кивнул и вернулся к Уиллу. Не требовалось особенного чутья, чтобы понять, насколько он был раздражен. — Господин Вукович сегодня с утра вышел в море, — сказал он. Господин Вукович, очевидно, и был тем самым контрабандистом, ради которого Ганнибал приехал в Хорватию. — Он будет в городе только завтра. Уилл театрально продемонстрировал, насколько эта новость его огорчила, и, заложив руки в карманы, отправился дальше по улице. В его походке, уже привычно спокойной, читалось некоторое злорадство… Без пятнадцати девять, уже после ужина, который они устроили на своей скромной мирской кухне с видом на море, Ганнибал вошел в комнату, где Уилл сидел за чтением местной газеты, и предложил: — Внизу есть порт. Ещё не слишком поздно. Мы можем арендовать лодку и, — он запнулся, когда Уилл поднял на него глаза, — выйти в море. Ты можешь порыбачить, если захочешь. Уилл молча пожал плечом (второе все еще болело), но газету отложил. Пять минут спустя они оба почти бегом спускались по лестнице, ведшей к порту, потому что хозяйка квартиры сказала им, что заказы принимают только до девяти. Сторож, глядя на них, запыхавшихся и покрасневших, был крайне удивлён, когда не почувствовал алкогольного флера. На вопрос о рыбачьих принадлежностях старик ответил категорическим отказом, но после того, как Ганнибал оставил щедрые чаевые, а Уилл со всей серьезностью предложил дыхнуть ему в лицо, чтобы доказать свою трезвость, он нехотя согласился и достал из будки ведро и удочку — похоже, что свои собственные… К обеду на следующий день у них была уха. Потерянные в Хорватии сутки заставили Ганнибала резко менять свои планы. Лайнер ушел — пришлось воспользоваться самолетом. Они перебрались в Ливию, на другой берег Средиземного моря, а там берберская группировка**, занимавшаяся нелегальным транспортом товара через границу, помогла им добраться до Алжира через Тунис. Днем они ехали на автомобилях или в забитых товаром грузовиках, а ночью, как раз добравшись до очередной границы, присоединялись к верблюжьим караванам, которые одни, без сопровождения хозяев, совершали мучительно длинные рейсы среди пустыни. За трое суток пути они лишь однажды смогли остановиться в отеле и поспать. Уилла впервые за все время их путешествия настигли кошмары. Он прекрасно понимал, что виной тому удушающая жара и критическое переутомление последних дней, но все равно не мог найти себе места. Он прилег на диванчик под кондиционером и забылся в дреме, убаюканный волнами набегающего холодного воздуха, — но скоро вновь очнулся, бессмысленно распахивая рот, как выброшенная на берег рыба. Он уткнулся лицом во влажную от пота подушку, пряча в ней злые, усталые слезы. Как ребёнок, напуганный, обиженный монстром под кроватью. — Что тебе снится? — вдруг раздался в полной темноте уверенный, бодрый голос, и прохладное прикосновение сухих ладоней наугад нашло его лицо. — Вода, — прохрипел Уилл, прикрывая дрожащие веки и прижимаясь к ласкающей руке. — Я тону, все время тону, задыхаюсь, как только перестаю контролировать дыхание. Ладонь прошлась по волосам и остановилась на затылке, массируя шею. — Вспомни, откуда этот сон, — спокойно сказал Ганнибал. — Сначала ты сбросил нас со скалы, не так ли? Напомню тебе, мы оба здорово хлебнули воды. А сегодня днем в пустыне ты видел мираж — небесно-голубые отблески воды на горизонте. Ты находил успокоение в водном потоке, но теперь то, что ты считал опорой, снова и снова предало тебя. Конечно, твой мозг решил развить эту тему. — Спасибо, что разъяснили, доктор, — съязвил Уилл, уже успев перевести дыхание. — Теперь-то мне все-все понятно, и я ничего не боюсь. Если Ганнибал как-то и отреагировал на такое ребячество, то его мимика пропала в темноте. Он нажал Уиллу на плечо, заставляя лечь на спину. Ладонь все еще оставалась покоиться у Уилла на затылке. — Дыши глубоко и размеренно, считай вздохи, — с профессионально спокойной интонацией заговорил Ганнибал. — Завтра утром сверимся: если сосчитаешь неправильно, сам понесешь рюкзак с вещами. Чуть расставь ноги и руки… да, так. Представь, что звездой лежишь на воде. Вода солёная… она держит тебя. Чувствуешь мою руку? Ты не захлебнешься, я держу тебя. Слышишь? Отдыхай. Но Уилл его уже не слышал. Утром он проснулся слишком поздно, и им пришлось брать автомобиль в прокат, чтобы нагнать ушедший грузовик. Ганнибал сел за руль, никак не показывая своего недовольства. — Тысяча девятьсот двадцать, — сказал он. Уилл удивлённо уставился на него. — Вздохов, — улыбнулся Ганнибал. — Потом мне пришлось отойти. Может, ты насчитал больше? Молчание Уилла и красноречивое выражение лица говорили не в его пользу. Рюкзак был совсем не тяжелым… К концу третьего дня, когда уже закатилось солнце, водитель остановил автомобиль на пирсе и дал им сойти. Море волновалось. Не сговариваясь, побросав свои вещи на землю, они разделись и бросились в воду. Набравшие силу волны сбивали их с ног, ветер холодом обдувал их разгоряченные лица, но вода была теплая и соленая… она то подбрасывала вверх, то опускала, ритмично и размеренно. Вода подхватывала их и держала, не давая утонуть. На следующий день они сменили паспорта, и ФБР надолго потеряло их след.

***

Уилл выкрутил кран и подставил лицо под обжигающе холодные струи. Тесная ванная комната в дешевом номере мотеля, который Уилл снял вопреки просьбе Ганнибала не экономить на жилье, воняла чистящими средствами и ржавчиной, зато не напоминала о тысячах своих предыдущих владельцев. Уилл вытер лицо и посмотрел на себя в зеркало, продолжая прислушиваться к гулкому шуму утекающей в слив воды. Его вьющиеся волосы отросли и уже позволяли укладывать себя назад — так, как никогда не носил сам Уилл, но как до дрожи нравилось Ганнибалу. Найдя в сумке бритвенный станок, Уилл со всей жестокостью избавился от густой бороды, которую он носил в Европе. Борода скрывала шрам, а теперь длинная светлая полоса тянулась от уха к кончику носа, аккуратная, чёткая — с такими шрамами с войны не возвращаются. Уилл набрался смелости посмотреть себе в глаза. Чужой взгляд, чужая пластика движений и манера говорить — нужно помнить, что быть собой Уилл мог только по ночам и только с Ганнибалом. Нужно помнить — особенно здесь, в Вирджинии. Прошло несколько месяцев, прежде чем они смогли вернуться в Штаты, и все равно пришлось разделиться, чтобы перейти границу, не вызывая подозрений. Ганнибал въезжал через Канаду, Уилл — через Испанию. Это было не первое их расставание: они часто разъезжались, жили неделями в разных городах, но каждый раз в условленные день и час встречались в каком-нибудь неприметном баре, или в музее, или в одном купе поезда. И каждый раз жадные глаза выхватывали в толпе чужой, такой же голодный взгляд, и осколки разбитой чашки… вдруг переставали резать острыми углами незащищенную кожу, и снова затягивались гноящиеся раны. В последний раз они виделись почти месяц назад, и за это время не имели никаких новостей друг о друге. Ганнибал мог просто не прийти к месту встречи — надо было помнить и об этом. Проведя бессонную, полную предвкушения ночь в мотеле, Уилл снова сел за руль и отправился к месту встречи. По адресу, предложенному Ганнибалом, находился обыкновенный жилой дом в три этажа, а нужная квартира располагалась на последнем. Входная дверь была незаперта. Квартира была женской: пахло духами, было много зеркал и декора, с высоких потолков лился яркий тёплый свет. Интерьер, изящный и дорогой, напоминал о той жизни, которую Ганнибал когда-то мог вести. Уилл, держа руку в кармане пальто, где лежал пистолет, тихо прошел длинную прихожую, заглянул в ванную и гардеробную, убеждаясь в отсутствии засады. Он толкнул от себя застекленную дверь, ведущую в гостиную, намереваясь наконец обозначить свое присутствие, но произнес совсем не то имя, которое собирался: — Беделия… Одетая в блестящее вечернее платье, такая же безупречно красивая, как и всегда, Беделия Дю Морье сидела во главе обеденного стола. Основное блюдо уже было подано, и Уиллу хватило опыта последних месяцев, чтобы понять — перед ним была человеческая нога. Он отпрянул, не спуская глаз с безжизненного взгляда Беделии, которая улыбалась ему с тихим смирением и трепетом, будто она ждала только его и была так счастлива наконец увидеть, что не могла произнести ни слова. — Что вы здесь делаете? — прошептал он, не узнавая собственного голоса. И тут вошел Ганнибал. Отутюженный бежевый костюм, знакомая аккуратная укладка, улыбка, которая расцвела на его лице при виде Уилла, — все проплыло мимо, как пустой, ничего не значащий образ. Уилл мог думать только об одном: что он увидит, заглянув под скатерть на столе? — Всё в порядке? — спросил Ганнибал, стоя возле стула Беделии и покровительственно опустив руку ей на плечо. — Не было проблем в пути? Я читал в новостях о следе, который ты оставил в Барселоне: отличная работа! Уилл на секунду взглянул на Ганнибала и отчетливо ощутил: вот оно — его безумие, его болезненная уродливая красота, которой он так любуется и так дорожит. Эта кривая улыбка рта, этот идеальный костюм, ароматно пахнущее блюдо на столе и — она, все еще живая, но уже мертвая. Все это — Ганнибал. Уилл нервно помотал головой, будто пытаясь сбросить навязчивую, ненастоящую картинку, и вышел вон из гостиной. Быстрым, тревожно-дробным шагом он несся по длинному коридору к выходу, но оклик из-за спины заставил его остановиться, как если бы Ганнибал схватил его за руку. Уилл развернулся и, ни секунды не думая, остервенело заговорил: — Я все думал, перестанешь ли ты когда-нибудь ощупывать мои границы! Думал, что приму твои правила, уеду с тобой — и ты перестанешь мучить меня. Я убил человека в Барселоне, потому что ты попросил меня об этом, я выпотрошил контрабандиста, ехал на чертовом верблюде три сотни километров, а потом прикрывал тебе спину в подворотнях Копенгагена. А теперь ты привозишь меня сюда — и будь я проклят, если не догадывался об этом, — теперь ты заставишь меня съесть всех моих друзей по очереди. И есть для этого только один повод: последним блюдом буду я сам… — Уилл… — Заткнись! Я пойду в полицию и сознаюсь в тех убийствах, которые совершил и которые видел, и пускай это будет значить для меня пожизненный срок в тюрьме, я пойду на это, потому что вот она, Ганнибал, та самая черта, которую я не готов переступить. — Беделия знала, что умрет, — медленно подходя к Уиллу, сказал Ганнибал, таким тоном, как будто в этом и заключалось неоспоримое доказательство его правоты. — Она ждала, что я приеду к ней. И надеялась, что ты будешь со мной. Уилл снова помотал головой и попытался отступить назад: за спиной была только зеркальная входная дверь. — Беделия меньше всех заслуживает смерти, Ганнибал, — сказал он, заикаясь. — Она покрывала тебя, была с тобой столько, сколько ты требовал. Она не Алана, не Джек и не я. Она никогда не была против тебя. Ганнибал подошел вплотную к нему и приветственно обнял, демонстрируя: он безоружен. — Я так давно не видел тебя, — сказал он. — Ты так похудел, но эта прическа… она так тебе идёт. Сейчас ты ударишь кулаком по зеркалу и убьешь меня осколком, не правда ли, Уилл? — Я не хочу… — Ты голоден? Та дрянь, которую ты купил в своём мотеле — скажи, что не доел ее. Уилл выдохнул и невольно расслабился в чужих руках. «Воздействие работает, пока ты о нем не подозреваешь», — когда-то сказала Беделия, но теперь Уилл был уверен, что она ошибалась. Теперь он видел все совершенно ясно — они оба видели. Ганнибал отстранился, на его лице снова играла мягкая улыбка. Он смотрел на Уилла снисходительно, как на глупого ребенка. — Ты согласишься пообедать со мной? — спросил он. — Послушай, — сказал Уилл, игнорируя вопрос, — теперь послушай меня ты. Позволь мне помочь. Не уродуй свой дворец, он ведь так красив. Я знаю, у тебя есть пара комнат и для Беделии, так позволь ей жить внутри, а не свисать с потолка с петлей на шее. Ганнибал смотрел на него умиленно. Уилл обреченно откинулся назад, на скользкое зеркальное покрытие, и глубоко вздохнул. Из открытой двери в гостиную насыщенно пахло свежеприготовленным жарким. — И все-таки ты чертовски хорошо готовишь, — тихо сказал Уилл, прикрыв глаз. — Друзей готовить приятно, — ответил Ганнибал и, поддавшись таинственной противоречивости момента, нагнулся и прижался губами к губам Уилла. То ли расслабленно приоткрытый рот оказался слишком близко, то ли чисто выбритая кожа Уилла была слишком мраморно-белой, чтобы не прикоснуться к ней. Беделия Дю Морье ждала. Блюдо на столе остывало. Она хотела сказать об этом, но не могла, или сказала, но сама себя не услышала. В ее затуманенном наркотиками мозгу вертелись слова, которые Ганнибал говорил ей сегодня, и она лишь беззвучно повторяла губами фразы, вслушиваясь в гипнотический литовский акцент. «Я хочу, чтобы ты осталась жива, Беделия, и была единственным свидетелем того, насколько прекрасна теперь моя жизнь. Сегодня Уилл Грэм придет к тебе обедать».