Синие звёзды

«В Южный парк держу я путь», — Кенни зажмурился и постарался максимально отвлечься от того, что делает, мысленно проговаривая каждое слово в знакомой до боли песенке. Глубже. «Чтобы славно отдохнуть». Ещё глубже. Он не успел вспомнить начало следующей строчки, как Крэйг, вцепившийся пальцами в его волосы, облегченно застонал и кончил. Резкий вкус спермы заставил Кенни очнуться от туманного забытья. Он поднялся с коленей (джинсы успели прилипнуть к полу и оторвались с неприятным чмоком) и пошёл к раковине. Прополоскал рот холодной водой, затем плеснул себе в лицо и немного пригладил взъерошенные волосы. Крэйг, всё ещё довольный и расслабленный, подошёл и протянул полтинник. — Бля, Маккормик, ты лучший, хоть я и буквально проебал с тобой все свои деньги на школьные обеды. — Приведи трёх друзей и получи скидку, — машинально отозвался Кенни, сунув скомканную купюру в задний карман. Крэйг поржал, ляпнул что-то в духе, что у него уже не осталось друзей, не наслышанных о чудесах мужского туалета школы Саус Парка, и свалил. Вероятно, он был прав. С тех пор, как Маккормик перешёл в старшие классы, выражение «славно отдохнуть» из той самой песенки, распеваемой хором в школьном автобусе, начало приобретать совсем другие оттенки. Он попытался вспомнить, с чего всё началось, но так и не смог понять, когда предложение на спор сожрать что-нибудь, на что остальным людям мерзко даже смотреть, плавно переросло в «Кенни, а слабо отсосать за десятку?». Кенни было не слабо. К тому моменту он уже успешно расширял своё сознание различными веществами, пережил не одно мгновение в объятиях уличных проституток, да и в конце концов, много раз умирал. Когда кто-нибудь спрашивал: «Как ты можешь это делать?» — ему очень хотелось ответить, что боль в растянутой заднице ничто по сравнению с мучительными минутами агонии, ощущением, что с тебя сдирают кожу, а потом натягивают обратно. Правда, смысла говорить это не было. Ведь никто, абсолютно никто не помнил, как он умирал. Кенни стряхнул холодные капли с рук. На оставшиеся десять минут математики смысла идти уже не было. Он критично посмотрел на отражение в зеркале. Если не считать грязных пятен на коленках и покрасневших белков глаз, выглядело оно вполне пристойно. Провёл рукой по щеке — щетины не было. Можно было действовать дальше. Он вышел в шумный коридор, двинулся по направлению к шкафчикам, пока не увидел знакомые фиолетовый свитер и серую юбку. Элли Нельсон. Она стояла у открытой дверцы, весело переговариваясь с двумя подружками. При виде Кенни все разом замолчали. — Привет, красотки, — тут стоило вести себя подчёркнуто развязно, но не перегибать палку. — Можно украсть у вас Элли на минутку? Он провёл пальцами по волосам, откинув их назад. Убойный приём. Его светлые пряди длиной почти до плеч почему-то действовали на этих куриц безотказно. Кенни заметил, как облизала губы пухленькая и самая младшая по виду из них. Надо будет не забыть про неё и как-нибудь предложить стандартный Кенни-пакет для девственниц. Девочки захихикали и продолжили болтать о чём-то своём, пока Маккормик, аккуратно взяв Элли под локоток, отвёл её подальше за угол, где их никто не видел. Он наклонился, опасно приблизившись к её лицу. — Элли, любовь моя, я так без тебя скучаю. Его встретил холодный взгляд, за которым последовал не менее холодный тон. — Денег нет, Маккормик, отъебись. — И этими губами ты целуешь свою маму? — притворно изумился Кенни. Он наклонился ещё ближе, вдохнул запах её шампуня (что-то с кокосом?) и прошептал в ухо. — Мне не нужны деньги. Мне нужно кое-что другое. Элли хмуро посмотрела на него, убрала прядь каштановых волос за ухо и проронила: — У тебя тоже денег нет. Столько. Если только ты не обслужил сегодня целый класс, но по твоему виду я смею предположить, что это был всего один жалкий отсос. — Мы же можем договориться? — ладонь Кенни остановилась буквально в миллиметре от груди девушки. Он не касался её, но чувствовал, как под лиловой тонкой тканью начинает набухать сосок. Другая рука в это время заползла под юбку, самыми кончиками пальцев касаясь оголенной кожи бедра. — У меня всего три таблетки, — почти жалобно сказала Элли. — Мне нужны деньги. Кенни прикусил её мочку уха, заставив девушку выгнуться навстречу, и мысленно оценил содержимое своих карманов. — У меня есть сотня. Это за одну. Вторую я отработаю. Сейчас мы с тобой пропустим следующий урок, а потом я приду к тебе домой. И за горячий ужин и не менее горячий душ я расскажу тебе, кому я отсосал и как я провёл предыдущую ночь. Элли вздрогнула и закрыла глаза. Судя по всему, она уже на всё была согласна. Кто бы мог подумать, что эта сладко пахнущая шампунем девочка, отличница и активистка, была одной из тех, кто творил самые извращённые вещи с Кенни. В неё было влюблено немало парней из класса, но они даже не пытались к ней подойти. Даже сам Кенни немного оробел, когда в первый раз заговорил с ней и намекнул на то, чем занимается. Он бы не удивился, если бы ему прилетела пощёчина (такое случалось), но вот того, что она станет его лучшим клиентом, другом и драгдилером в одном лице, точно не ожидал. Элли возбуждали мальчики, Элли возбуждали девочки, Элли возбуждали рассказы Кенни, в которых фигурировали и те, и другие в произвольных комбинациях и позах. Она даже кое-что записывала, изменяя имена, и подсказывала Маккормику такие идеи, до которых он бы в здравом уме вряд ли додумался. Решив, что стоит ковать железо, пока горячо, Кенни подхватил немного обмякшую Элли и дотащил до запертого класса. Пошарив в заднем кармане, он извлёк связку ключей и открыл дверь одной рукой. Войдя в помещение, он осторожно усадил Элли на парту. После этого он не торопясь помассировал ей плечи, сначала слабо, потом увеличив нажим. Снял с неё туфли и помял ступни, заставив её испустить стон удовольствия. — Знаешь, Кенни, тебе бы платили за это, даже если бы ты больше ничего не делал, — засмеялась она, откинув голову. Он усмехнулся и вдруг резко схватил её за подбородок, заставив обратить лицо к нему. Затем медленно поцеловал её в полураскрытые губы, играя с ними, обводя языком и посасывая. Она ответила, стараясь прижаться к нему покрепче, но Кенни отстранил её, дразня только лёгкими прикосновениями. Под фиолетовым свитером, который он не стал снимать, а просто закатал наверх, ничего не было, что заставило его удивленно приподнять бровь. — Твои торчащие соски пытаются спровоцировать стояк у преподавателей или у одноклассников? — Мне сегодня больно в лифчике, — еле слышно сказала она, уткнувшись лицом в его шею. — Грудь болит. Кенни хмыкнул и заставил её приподняться, стягивая розовые трусики. В трусиках обнаружилась прокладка в свежих пятнах крови. — Если тебе противно… — Элли покраснела. — Если не хочешь, можешь ничего не делать. — Ты говоришь это человеку, который на спор ел собачью блевотину. — Я надеюсь, ты чистил зубы хотя бы раз после этого, — она засмеялась и немного расслабилась. Кенни не в первый раз сталкивается с месячными. Он знает, что несмотря на то, что они вызывают у девушек сильное желание, ему надо быть очень осторожным и не увлекаться. Он легонько накрывает ладонью небольшой холмик груди с затвердевшим соском. Затем наклоняется и втягивает его в рот. Элли вскрикивает и обхватывает Кенни руками, вцепившись в ткань оранжевой толстовки. Он опускается ниже, встаёт на колени и долго (мучительно долго, как ей кажется) целует нежную внутреннюю сторону её бёдер. Наконец он заставляет её раздвинуть ноги шире и ощущает языком солоноватый вкус крови. Когда он находит самую чувствительную точку, она кричит, и Маккормик мысленно радуется, что отвёл её не в туалет, а сюда, в тихий пропитанный летней духотой класс. Его язык проникает внутрь, он чувствует её привычный вкус, и думает о том, с какой обширной коллекцией ощущений знакомы его рецепторы. Интересно, как много парней будут рваться меня поцеловать, узнав, что я отлизывал Элли Нельсон? Вопрос, достойный длительного обдумывания. Элли сильно намокает от смазки и его слюны, и Кенни думает, не добавить ли к языку палец или два, но тут она резко двигает бёдрами навстречу ему, коротко вскрикивает и расслабляется. Он в последний раз нежно целует её и смотрит на Элли снизу вверх. Она ложится на парту и говорит немного охрипшим голосом: — Мне хочется закурить, даже если сработают датчики дыма, прибегут учителя, найдут меня без трусов и поведут к мистеру Маки. — Я думаю, без трусов у тебя будет реальный шанс избежать наказания. Кенни поднимается и поправляет джинсы, пытаясь уложить вставший член поудобнее. Он хочет пойти к окнам и посмотреть, открываются ли они, но Элли, все ещё лёжа, хватает его за ремень и тянет к себе. Кенни еле успевает понять, что происходит, когда его член оказывается в тёплой тесноте рта. Ему хватает нескольких толчков, чтобы излиться. Он на минуту закрывает глаза и забывает обо всём на свете. — Спасибо, — говорит он. — Но теперь мы, кажется, в расчёте, и мне опять нечего тебе предложить. Маккормик шарит по карманам, находит смятый полтинник и ещё мелочь, кладёт на парту рядом с Элли, но она отмахивается. — Ты обещал прийти ко мне вечером. Рассчитаешься. Она находит на юбке почти незаметный кармашек и достаёт прозрачный пакетик с тремя голубыми таблетками. Кладёт одну на ладонь Кенни. После они вместе курят на школьном дворе. Элли старательно отмахивается от дыма, чтобы тот не попал на волосы и одежду, и полощет рот в питьевом фонтанчике. — Зачем ты так усердно скрываешь от всех, какая ты? — спрашивает Кенни. — Не проще сказать всем — вот это я, принимайте меня как есть. — Ты прости, Маккормик, но так можешь сделать только ты. Понимаешь, твоё будущее… Я думаю, оно может стать только лучше. А моё — хуже. И я не собираюсь терять всё то, что у меня есть. Она смотрит на него, щурится и весело добавляет: — К тому же, кто тебя тогда будет обеспечивать?

***

Кенни выходит в коридор, видит знакомую черноволосую голову и подходит к Стэну. — Хэй, ты же взял мой рюкзак с урока? Стэн кивает на рядом стоящего Кайла. Рыжий протягивает рюкзак, но недовольно морщится: — Где и с кем ты опять пропадал? Кайл не одобряет. Он просто внутренне не может принять, что его друг стал шлюхой, развлечением для половины школы. Кенни обычно отшучивался: «Откуда ты знаешь, может, это я им плачу» — но однажды в ответ на особо длинную нотацию не выдержал и сорвался. Он спросил, где были Кайл и его богатая еврейская семья, когда их родители делали мет, когда дети Маккормиков проводили свои ночи в голоде и холоде. Почему вы ничего не сделали, Кайл? Почему ничего не сделали не для меня, уж ладно, но для Карен? Он тогда проорал Кайлу: «Я это делаю, чтобы не пришлось ей». И еврейчик заткнулся. Но иногда всё равно всплывало. Кенни широко улыбается и говорит: — С девушкой. В кои-то веки отсосали мне, а не я. Кайл кривится, зато Стэн заинтересованно спрашивает: — Как ты это делаешь? Я даже подойти к Венди иногда боюсь. — Попробуй подойти к ней вот так, — Маккормик высовывает язык и болтает им из стороны в сторону. — Дай оценить свой потенциал. Стэн вздыхает. — Я иногда сомневаюсь, что у неё вообще есть вагина. Кенни мог бы его в этом заверить и рассказать кое-что интересное про феминистически настроенную брюнетку, но зачем портить отношения с другом? Он просто похлопал его по плечу: — Смотри, а то твои яйца взорвутся и тебя обвинят в терроризме. У них сам собой сложился негласный принцип — услугами Кенни ни Стэн, ни Кайл, ни Картман не пользовались. Но Кенни искренне сочувствовал Маршу с его вечным недотрахом и иногда задумывался, не облегчить ли другу участь. Кайл, похоже, ещё долго намеревался оставаться девственником. А вот что творилось в голове у Картмана, не знал никто. Кенни подозревал, что больше всего на свете жирный тащится сам от себя, но иногда ловил заинтересованные взгляды, которые тот кидал на рыжего еврейчика. «Мы все просто ебанутые. После всего, что происходило с нами в начальной школе, оно и неудивительно». Кенни вскидывает рюкзак на плечо и идёт с друзьями на занятия. Таблетка в кармане греет его в течение всех оставшихся уроков.

***

После школы Кенни успевает зайти к Стэну и поиграть в приставку, затем, уже в шесть, нерешительно идёт к дому Элли. Он уже готовится карабкаться наверх в её окно, как обычно, но она открывает дверь и зовёт его. — Родителей нет дома на все выходные. — Её щёки раскраснелись, зрачки расширены, она явно под кайфом. — И ты не устраиваешь вечеринку? — Нахуй всех. Мы приготовили кое-что только для тебя, Кенни. «Мы?» Она почти затаскивает его в гостиную. На ней длинная футболка и гольфы, и Кенни на секунду задумывается, есть ли на ней что-нибудь ещё. Он поднимает край футболки, но там его встречают маленькие черные шортики, и Элли улыбается: — Подожди, у меня есть предложение поинтереснее. Кенни смотрит на диван, куда она показывает, и видит там… Картмана. Жирный ублюдок развалился и жрёт чипсы, всем своим видом выражая невозмутимость. — Жирдяй — твоё предложение поинтереснее? Ты чем обдолбалась? У Картмана, кажется, дёргается щека. Он говорит: — Кенни, Кенни, я тоже не испытываю к тебе чувств, не обольщайся. Но у меня есть потребность, которую нужно удовлетворить, а твоя маленькая подружка очень хочет на это посмотреть. Элли берёт со столика пакетик с голубыми таблетками. — Здесь ещё две, Кенни. И две будут на следующей неделе. Я отдам их тебе, только сделай то, чего я хочу. Чего мы хотим, — поправляется она. Кенни сглатывает. Четыре таблетки и пятая у него в кармане — это почти целая неделя беспробудного кайфа. Это возможность на пять суток забыть в принципе обо всём. Стоит ли это того, чтобы один раз трахнуться с Картманом? Мозг кричит «определенно да», тело ловит рвотный спазм, заметив, как жирдяй выискивает крошки чипсов в многочисленных складках одежды и жира. Он садится в кресло напротив и смотрит на Картмана. Тот глядит на него в ответ и улыбается. — Чего ты хочешь? — наконец спрашивает Кенни. — Я могу тебе отдрочить, ты кончишь так классно, как никогда в жизни, потому что тебя впервые потрогал живой человек, и успокоишься? — Нет, mon ami. Одним этим ты не отделаешься. Я хочу полную программу. И ещё… Называй меня Эрик. «Блядь». Кенни как никогда тянет заржать и заплакать одновременно. — Полная программа — это три сотни баксов. Ладно, с неё таблетки, а с тебя что? Картман вытаскивает откуда-то из-под необъятного пуза новенькие чистые купюры и протягивает Маккормику. Тот машинально пересчитывает — пятьсот. — Я добавил. Потому что боюсь, что ты вряд ли понимаешь, что тебе предстоит, — говорит Картман. — Я должен предупредить, у меня очень высокое либидо. Жирная рожа расплывается в ещё более мерзкой улыбке. Купюры и таблетки внезапно прямо на глазах начинают терять в цене. — А тебе-то это зачем? — Кенни поворачивается к девушке. — О, я просто хочу посмотреть. Я пишу про любовь одного очень тучного графа (извини, Эрик) и его молодого фаворита. Это интересно с практической точки зрения. Разве ты не думаешь, что это интересно? «Я думаю, что ты ёбаная извращенка, если честно. Нет, извини, я ошибся в выборе выражения. Я ЗНАЮ, что ты ёбаная извращенка». Картман опять тянется куда-то под пузо и достаёт ещё полсотни, прибавляя к первым. Штука. Это почти целый год обучения в колледже для Карен. Кенни говорит, сам не веря себе: — Я согласен. — Отлично. — Картман берёт со стола что-то, напоминающее рыжую кудрявую мочалку. — И надень парик. «Блядь!» Концентрация пиздеца оказывается превышена и дальнейшие минуты проходят, как в тумане. Кенни, кажется, истерит, напрочь отказываясь надевать мочалку. Он кричит, что Картман может попробовать уговорить самого Кайла. Тот философски пожимает плечами: «Столько я ещё не накопил». В конце концов, Элли уводит Кенни наверх в ванную. Она берёт с полки флакон: — Это оттеночный шампунь. Он быстро смоется, но на твоих светлых волосах должен оставить заметный рыжий оттенок. Кенни соглашается, предварительно выпив четверть бутылки найденного внизу Джека Дэниелса. Он даже с любопытством смотрит на себя после процесса помывки и сушки; в сочетании с белой кожей и голубыми глазами выходит не так уж плохо. Хотя рыжий цвет получился более светлым и ярким, чем у Кайла. Картман щурится и кривляется, рассматривая его на свету, но в конечном итоге выносит вердикт: «Сойдёт». Кенни пытается присосаться к бутылке ещё раз, но Элли её отнимает. — Нам надо, чтобы ты был в состоянии понимать, что с тобой делают. — Вам надо, мне не надо, — огрызается он. «Ладно. В конце концов, я могу просто задохнуться насмерть под жирдяем и очнуться завтра утром в своей постели». С этими мыслями Кенни заходит в спальню.

***

Элли удобно устраивается в кресле с ногами, обеспечив себе полный обзор. Она хихикает и достаёт откуда-то из тумбочки небольшой вибратор, явно собираясь им воспользоваться по мере развития событий. Картман садится на кровать и молча смотрит на Кенни. Кенни смотрит на Картмана. — Раздевайся, принцесса, — наконец не выдерживает жирдяй. Маккормик неохотно снимает толстовку, затем джинсы. Остаётся в чёрных боксерах, засовывает за пояс пальцы рук, вызывающе встаёт перед Картманом. — Дальше. — Картман слегка прикрывает глаза. Кенни рывком сдирает трусы вместе с последним оплотом своей уверенности. — А ты собираешься раздеваться? — Не терпится? — Если ты собираешься заставить меня говорить что-то вроде «Эрик, покажи мне уже свой драгоценный член», тебе придется доплатить ещё. — Зачем? Ты сам это только что сказал. Картман снимает с себя одежду, пока не остаётся на равных с Кенни. Неожиданно горькая усмешка кривит его губы, когда он видит, что его рука почти равна в обхвате бедру Маккормика. — Надеюсь, ты сможешь поесть на эти деньги хоть раз за десять лет. — После того, что я сейчас вижу, вряд ли я вообще когда-нибудь взгляну на еду, — парирует Кенни. Он старается не смотреть вниз, но его взгляд невольно переползает туда, где в коричневых зарослях покоится, несомненно, самое огромное орудие, которое он когда-либо видел вживую. «Ну вот чего тебе стоило бы оказаться не просто жирным уродом, а жирным уродом с маленьким писюном, а, Картман?» — с тоской думает Кенни. «Всё было бы так закономерно». Жирный с комфортом располагает свою необъятную тушу на кровати. Кенни, немного растерявшись, топчется перед ним, не решаясь начать что-нибудь делать. Наконец он садится на самый край кровати в ногах Картмана и начинает с обычного массажа: ступни, икры. Хвала богам, сегодня толстяк не воняет. Обычно от него несёт смесью пота и еды, но сегодня он вроде бы помылся. Картман лежит, прикрыв глаза, и ничем не выдаёт своего отношения к тому, что происходит в районе его нижних конечностей. Когда молчание затягивается неприлично надолго, Кенни садится между огромных раскинутых ног и переходит к области выше колена. Он массирует жирные ляжки, не жалея сил, и постепенно сокращает радиус обхвата, приближаясь к тому, что начинает вызывать у него серьёзные опасения. Член Картмана постепенно наливается кровью и становится ещё больше. Элли в кресле приоткрывает глаза (кажется, она успела задремать) и говорит: — Эрик, я тебя умоляю, не забудь про смазку. Много-много смазки. Кенни Маккормик — достояние школы, я не хочу, чтобы он умер в расцвете лет, разорвавшись напополам. Она показывает на прикроватный столик, где стоит ядовито-зеленый флакон. Картман кивает. Кенни нервно сглатывает. Они с Элли, да и не только с ней, пробовали на нём коллекцию вибраторов и фаллоимитаторов, но сейчас ему кажется, что они все были куда меньше по размеру. Кенни на секунду останавливается, обозревает открывшийся ему вид и решает оттянуть неизбежное ещё ненадолго. Он садится на бедра Картману, предусмотрительно держась подальше от его паха, и ложится на него всем телом. Когда его губы оказываются на тёмно-коричневом соске, Картман издаёт приглушенный, но вполне различимый стон. Кенни смотрит на него и усмехается. Так он и думал, что эти гигантские сиськи окажутся по-женски чувствительными. Картман кажется недовольным тем, что выдал себя, он плотно сжимает губы, но по-прежнему ничего не говорит. Кенни пробует на нём все приёмы, которые он отработал на большегрудых девицах — массирует, лижет, покусывает, тянет. Картман молчит, но его член красноречиво упирается в живот Маккормику. Кенни замечает, как жирдяй неосознанно легонько трётся пахом об него. Почему-то это его радует, как будто он выиграл. Картман хватает Кенни за плечи, заставляет взглянуть себе в глаза. Он всё ещё тяжело дышит, но говорит уверенно и спокойно: — Завязывай с прелюдиями. Тебя ждёт десерт. Кенни неохотно садится так, чтобы «десерт» был в его полном обозрении и распоряжении. Он закрывает глаза, но изображение как будто остаётся выжженным на сетчатке. Член Картмана, багровый от прилившей крови, ярким пятном выделяется на фоне незагорелой кожи вокруг. — У тебя вся кровь от мозга сюда отливает, поэтому ты такой тупой? Картман выдыхает сквозь зубы, но не успевает ничего ответить. Кенни сжимает ствол рукой, сначала легко, затем сильнее, делает несколько поступательных движений. Затем опускается, почти касаясь носом головки. «И его последние слова были — мгнфкхмгн», — мрачно думает он, открывая рот. Против опасений, член Картмана помещается у него во рту. По крайней мере, его верхняя часть. Он дразнит чувствительную уздечку, обводит языком вокруг головки, затем плотно смыкает губы и насаживается дальше. Судя по тому, как напряжён его член, Картман уже почти готов, поэтому нет смысла заигрывать с ним и оттягивать удовольствие. Всё, что ему нужно — несколько жёстких фрикций. Кенни входит в привычный ритм, и тут на его затылок опускается тяжёлая лапища. Картман вроде бы сдерживается, но в то же время неотвратимо давит вниз. Кенни задерживает дыхание и пропускает член дальше в горло. В ту же секунду Картман сгребает волосы на его затылке и кончает. «Спасибо, что хоть вкус спермы не чувствуется», — думает Кенни, ощущая толчки в горле и боль в уголках губ. Жирная туша трясётся, Кенни чувствует отвращение, смешанное со странным… удовольствием? Он чувствует болезненное напряжение в паху. Доведение других до оргазма по-прежнему возбуждает его, даже если это Картман. Официально проверено. Кенни поднимает голову. Картман сверлит его взглядом. — Ложись на живот, — говорит он. — Заебали твои жалобные гляделки. Кенни надеется хоть на какую-то передышку, но член толстяка, ненадолго уменьшившись в объёме после оргазма, снова возвращается к прежним параметрам. Он ложится на кровать, подкладывая под себя руку. Это хорошая идея, потому что так он сможет немного подрочить и уменьшить боль. Это плохая идея, потому что, скорее всего, жирдяй просто раздавит его вместе с костями кисти и запястья. Кенни утыкается лицом в подушку, вдыхая сладкий запах кокосового шампуня. Это немного отвлекает его от того, что происходит за спиной. Картман долго гладит и перебирает рыжие пряди волос. Затем, судя по звуку, берёт флакончик с тумбочки. Кенни ощущает холодное прикосновение смазанных пальцев у себя между ягодиц и с трудом сдерживается, чтобы не послать это всё. Картман щедро льёт смазку и растягивает его сначала одним, потом двумя пальцами. На третьем пальце возникает заминка. — Ты туже, чем я думал, — как будто недовольно говорит Картман. «Это потому что я дох пару сотен раз и затем возвращался обновлённым и девственным, твою мать». Неудобство от пальцев в заднице не идёт ни в какое сравнение с тем, что чувствует Кенни, когда Картман садится на его бёдра, плюхает огромное брюхо сверху и вслепую, направляя член рукой, пытается нашарить нужное отверстие. Кенни со свистом втягивает воздух через зубы и резко выдыхает, когда его пронзает острая боль. Жирдяй очень медленно начинает двигаться и ощущение болезненной растянутости усиливается с каждым толчком. Алкоголь из крови уже почти выветрился, но Кенни пытается продлить размытое ощущение нереальности происходящего, уткнувшись в подушку и надолго задерживая дыхание. Каждый раз, когда кислорода начинает не хватать, в голове на чёрном фоне начинают летать разноцветные искры и звёзды. По крайней мере это отвлекает. Он уже думает, сможет ли он задержать дыхание настолько, чтобы сдохнуть прямо под пыхтящим Картманом, но тут жирная лапища резко выдергивает подушку из-под его лица. — Ты решил себе аутоасфиксию устроить? Не знал, что ты настолько извращенец. Сказав это, Картман выходит из него и отодвигается к изножью кровати. Кенни поворачивается на спину и смотрит на него с вопросом. Он, конечно, благодарен за передышку, но жирдяй, очевидно, не кончил. — В чём проблема? Картман морщится: — Не хочу тебя сильно обидеть, но это как трахать труп. Да ещё и труп не того, кто мне нравится. Маккормик по привычке мысленно замечает, что про труп он не так уж и неправ, но не успев додумать, выбрасывает мысль из головы. Ему почему-то неприятно. «Неужели я успел заебать своим цинизмом сам себя?». — Можешь идти, будем считать, что мы закончили, — жирдяй машет в сторону двери. Его член всё ещё напряжённо стоит и забавно контрастирует с вялой интонацией голоса. Кенни нерешительно поднимается, чувствуя одновременно сильное облегчение и какую-то неосознанную неудовлетворённость. Он бросает взгляд на кресло — кокосовая шлюшка Элли давно отрубилась и сопит. Таблетки и деньги остались где-то внизу на столике в гостиной, и сейчас он спокойно может взять их, уйти и кайфануть. Маккормик делает шаг к своей одежде, потом резко разворачивается. Он чувствует себя так, как будто бросается с разбегу в холодную воду. — Эрик… Он подходит к Картману, опускается перед ним на колени и смотрит снизу вверх, стараясь придать взгляду максимум соблазнительности. — Я хочу тебя… Он чуть не срывается на смех, чувствуя фальшь в голосе, но скрывает это, опустив голову. «Все психологи мира не смогут объяснить, зачем я делаю это для ёбаного Картмана». Кенни делает глубокий вздох. Он внимательно смотрит на жирдяя, стараясь найти в нём что-то привлекательное, цепляющее и не обращать внимание на недостатки. Замечает красивый каштановый отлив волос, трогательную родинку под ключицей, густые ресницы и мрачный, тяжёлый, горький, больной взгляд, который захватывает его и уже не отпускает. — Эрик, — произносит он уже вполне искренне. Картман смотрит на него затравленным волком и глухо говорит: — Вали нахер отсюда, Маккормик. Кенни поднимается и забирается на кровать, так что они оказываются лицом к лицу. Он осторожно протягивает руку, самыми кончиками пальцев касаясь щеки Картмана. Это прикосновение внезапно кажется ему более чувственным, чем всё, что они делали до этого. Кенни наклоняется и нерешительно находит губами губы Картмана. Сначала тот не реагирует, но затем прикрывает глаза и жадно отвечает на поцелуй. Они оба часто и тяжело дышат, у Кенни бешено колотится сердце и кружится голова, и он не сразу возвращается к реальности, когда Картман аккуратно, но твёрдо отстраняет его на расстояние вытянутой руки. — Зачем? — серьёзно спрашивает Картман. — Если ты думаешь, что должен «отработать» деньги, не стоит. Именно так он и думает, но этого показать ни в коем случае нельзя. Он смотрит Картману в глаза и шёпотом говорит: — Ты мне нравишься, уёбок. Кенни берёт руку Картмана и тянет к низу своего живота, заставляя обхватить вставший член. Чувствуя прикосновения чужих пальцев, он закусывает губу. Картман сверлит его расширенными зрачками, издаёт какой-то невероятный рык и толкает, заставляя лечь на спину. Затем закидывает его ноги себе на плечи. Кенни чувствует по-прежнему болезненное проникновение, но в этот раз он возбуждён достаточно, чтобы думать преимущественно о руке Картмана, которая творит нечто невероятное. «Годы одинокой дрочки не прошли даром, а?» — он пытается мысленно съязвить и немного отвлечься. Однако, когда Картман приостанавливается, замедляя темп, он самым позорным образом подаётся вперёд к нему и стонет. Это моментально вызывает жаркий прилив крови к щекам. Кенни закрывает глаза, но даже так чувствует на себе горящий взгляд. Картман приподнимает его бёдра, меняя угол проникновения, и тут Кенни окончательно сдаётся. Он чувствует, как внутри с каждым движением разгорается удовольствие, которое прорывается наружу невольными стонами. Кенни начинает двигаться сам, быстрее и быстрее, и в момент, когда ему кажется, что больше уже не выдержать, он взрывается в ярком оргазме. Весь мир перестаёт существовать на пару секунд, остаются только шум крови в голове и сокращения мышц. Картман хрипло стонет и тоже кончает, оставаясь в нём ещё на некоторое время, а потом обессиленно перекатывается на спину. — Блядь. Оценка «Выше ожидаемого», мистер Поттер. — Надеюсь, потом не окажется, что трах со мной был твоим последним желанием, потому что ты неизлечимо болен СПИДом или ещё какой хернёй? — Только синдромом Ассбургера. Оба смеются. Кенни глядит в потолок и спрашивает: — Ты серьёзно запал на Кайла? Картман глубоко вздыхает: — Это сложно. Большую часть времени мне просто хочется его прибить. Хочется, чтобы этот ханжа-еврейчик унижался и стоял на коленях. С другой стороны, сегодня с тобой… всё вышло гораздо лучше, когда мы оба были заинтересованы. Возможно, я не такой уж и садист. Кенни хмыкает, вытирается подвернувшимся краем простыни и встаёт. — Я отлить и в душ. — Подожди. — Картман тоже поднимается. — Я тоже пойду. — Душ дважды в день? Картман, остановись, а то тебя перестанут узнавать знакомые.

***

Совместный душ проходит без неожиданностей. Они просто помогают друг другу намылиться. Потом выходят, одеваются, меняют постельное бельё и аккуратно переносят спящую Элли на кровать. — Жаль, она всё пропустила. — кивает Кенни. — Я оставлю ей записку. — Картман берёт лист с письменного стола, размашисто пишет «Спасибо!», а снизу подрисовывает двух схематичных человечков в неприличной позе. Один из них выглядит значительно крупнее другого и обладает огромными гениталиями. — Сказал бы, что это художественное преувеличение, да задница не даст соврать, — Кенни морщится, берёт маркер и подписывает «Постирай простыни, пока родители не вернулись». Затем они вместе спускаются. Кенни задерживается у столика, сгребая в карманы свою награду. Картман заглядывает в холодильник и берёт банку газировки. Он потихоньку отпивает из неё, когда они выходят из дома. По дороге к своему кварталу они перебрасываются парой фраз, но всё остальное время просто молчат. Странно, но это молчание не напрягает, а кажется довольно комфортным. Когда доходят до дома Картмана, тот протягивает руку, почти касается Маккормика, но вдруг убирает её и просто говорит: «Покеда». — Скажешь завтра в школе, что я заболел? — Кенни уже продумывает план действий. — Всё равно моим родителям звонить не будут. А я потом даже справку принесу, знаю, где достать. Картман молча кивает. Он скрывается в доме, но Кенни долго ещё чувствует на себе чей-то взгляд, пока идёт к себе. Возвратившись в свою развалюху, он первым делом заглядывает к сестре — та уже спит. У себя в матрасе находит знакомую выемку и запихивает туда купюры. Фонд Карен, хоть и не слишком презентабельный, сегодня значительно пополнился. Затем он вытягивается во весь рост на постели, закрывает глаза и кладёт в рот одну голубую таблетку. Через несколько минут он приподнимает голову и видит в окне кусочек неба, усеянный холодными синими звёздами. Удовлетворённо кивает и встаёт. Выйдя из дома на лужайку, Кенни Маккормик раскрывает крылья.