Упырь

      Ер в Северном уделе самый богатый. И поля, и луга его, и скотина, которая на лугах пасётся. В посёлке все на него работают: и ткут, и куют, и кожу мнут, и шерсть прядут. Сундуки в подполье от добра ломятся, и по тайникам злата и серебра немало припрятано.       А домишко самый маленький и убогий. Лавки голые и грязищи невпроворот. В соломенных тюфяках клопы кишат. Сам в рванье ходит, и воняет от него. Моется редко — мыло бережёт. Из прислуги только старуха глухая, полубезумная, а во дворе у него двое рабов, преданных, как собаки. Говорят, Ер опаивает их чем-то. Смотрят остекленевшими глазами на хозяина и только одного его слушаются. Скажи умереть — просто дышать перестанут и всё. А чем Ер их поит, одному ему лишь известно.       В селении его боятся. Мимо пройдёт — кланяются, глаз не поднимают. Староста — и тот почтительно держится. Тоже должен. А за глаза проклинают, не знают, какому богу молиться, чтобы сдох поскорей.       Еру только пальцем щёлкнуть: и любую девку или парня под локти — и к нему. Всех перепробовал. Скучно Еру, новенького хочется.       Думал уже разориться и в городе рабыню покраше прикупить, но, видать, случай на его стороне был. По делам ехал, и в одной маленькой деревеньке Нори увидел. Тот, голый по пояс, в поле работал. Волосы блестят, кожа загорелая и белоснежная улыбка. Долго Ер не раздумывал и скоро в гости к родителям Нори пожаловал. Меха ценные принёс, отрезы дорогих тканей и шкатулку с серебром. Но Нори отказал. Сверкнул синими глазами и ушёл в дом. Пришлось Еру ни с чем откланяться. Улыбался, головой кивал, но только со двора ушёл — улыбка злобным оскалом сменилась.       К отказам Ер не привык. И чтоб какой-то мальчишка сопливый — голь перекатная— в лицо ему фыркать осмелился? От дорогих подарков рожу воротил? Сильно Ер обозлился. Но синие глаза Нори и гибкое его тело в душу запали. Таких красивых у него не было. Все, кого раньше приводили, и смотреть на него боялись, стояли тряслись. Серые, убогие, будто на одно лицо. Нори не такой — глядит смело. А что брезгливость в его глазах застыла, так это ничего… Это дело поправимое.       Ер заметил, как жадно сверкнули при виде серебра глаза его старших братьев. Далеко не поехал, велел в ближайший лесок свернуть и там заночевать.

***

      Нори больше всего на свете реку любил. Ещё когда маленьким был, всё время с другими ребятишками на берегу играл и купался до одури. Неподалёку, у дома, мама по хозяйству хлопотала. Вечером отец с братьями с поля приходили. Шли к реке и долго плескались. Потом мама ужинать всех звала.       Ели во дворе, за врытым в землю столом. Рыбу печёную и горячие лепёшки. Трещал огонь в очаге, звенели сверчки и шумел совсем рядом широкий водный поток. Перемазанного кашей Нори мама вела мыться. Он спал в доме, а отец с Даком и Даримом — прямо во дворе, на тюфяках. Лёжа на своей кровати, Нори слышал, как они смеются и переговариваются. Уходили они рано, когда Нори ещё десятый сон видел.       Пока он маленьким был, маме помогал и силки в лесу проверял, и мечтал скорее вырасти, чтобы так же со всеми рано в поле уходить и вечером возвращаться. Как шестнадцать исполнилось, Нори тоже в поле вышел. Там Ер его и углядел.

***

      Нори застонал и с трудом открыл глаза. Голова раскалывалась от боли — ноги и руки не слушались. Кто его ударил, Дак или Дарим, он не понял. Пошли втроём в лес силки смотреть — удар по голове и темнота.       Сесть не получалось, пока кто-то не помог. Кровавые круги перед глазами постепенно рассеялись, и он увидел смутно знакомого человека. Тот заулыбался, показывая гнилые зубы, Нори шарахнулся в сторону и стал опять на бок заваливаться. Упасть не дали, подхватили и усадили поудобнее. Тут Нори очнулся окончательно и понял, что сидит, привалившись к колесу телеги.       Руки и ноги связаны, во рту кляп. Рядом братья довольные улыбаются, а чуть дальше застыли истуканами два здоровых полуголых мужика в рабских ошейниках. Один смуглый, почти черный, лохматый — морда зверская, а у второго и вовсе ожог на пол-лица.       — Сильно стукнули, — беспокоился Ер. — Вон, кровь идёт.       — А это теперь твоя забота, — откликнулся Дак. — Что просил, то и сделали…       Ер засмеялся:       — Не жалко брата-то?       — А нечего его жалеть, раз дурак такой, — огрызнулся Дак. — От таких деньжищ отказался. Не первый раз ведь уже. Видать, принца или князя ждёт. А мы не гордые — не откажемся. Нам с братом деньги нужны.       — На что вам деньги, мужички?       — Надоело спину гнуть и в земле ковыряться. Пусть мать с отцом стараются, а мы в город поедем. Дом купим, рабов и сами станем, как господа.       — Ну, ну, — и Ер рукой махнул.       Истуканы в ошейниках ожили и, выхватив из-за пояса ножи, подскочили к братьям… И Нори почти ничего не понял. Только захрипел, хватаясь за горло, Дак, и повалился рядом на землю Дарим. Нори замутило. Снова круги перед глазами завертелись и к горлу комок подскочил. Ер успел подскочить и кляп изо рта выдернуть, как Нори вырвало.       — Скорей, скорей, — торопил Ер. — Телегу их в болото толкайте… Лошадь, лошадь распрягите! Скотинку губить ни к чему. Видишь, как всё хорошо получилось, — обратился он к Нори. — И в прибыли ещё! А ты братиков не жалей, они-то не больно тебя пожалели. Только серебро показал — без слов всё поняли. В город собрались, ишь! Да в ближайшем кабаке, в первую же ночь всё спустили бы. Дурней деревенских облапошить — пара пустяков. А потом всё одно — глотки перережут и в канаве утопят.

***

      Нори сидел у окна, глядя во двор невидящими глазами. Вся жизнь за несколько часов перевернулась с ног на голову. Видел перед собой родителей, за одну ночь потерявших всех трёх сыновей, мёртвых братьев, что продали его, словно вещь. Видел дом и друзей… Всё за одну ночь потерял.       Ер несколько раз подходил. То пирожок сладкий приносил, то мёду предлагал. Из шкатулки золотой браслет достал, стал Нори на руку надевать.       — Меня-то не бойся, — приговаривал он, трогая его волосы. — Работать не заставлю. Для работы другие имеются. А ты будешь как сыр в масле кататься. Волосы-то у тебя какие — прям золото… И с братьями своими ты не схож. Коренастые, руки, как лопаты. Ты другой совсем. Поди, мать твоя согрешила с кем… хе-хе… Ты только со мной-то поласковей будь — я ласковых люблю. Мне хорошо сделаешь — и тебе хорошо будет. Вот-ка, ещё примерь…       Нори словно очнулся. Глазами сверкнул, браслет сорвал и на пол швырнул.       — Поласковей с тобой, вонючий козёл? Ты в зеркало хоть себя видел?       Ер вспыхнул, но сдержался. Видел, что Нори не в себе ещё. Улыбался, по руке гладил — успокаивал. Но долго не вытерпел. От близости Нори возбудился — еле сидел. Полез целоваться, обдавая зловонным дыханием. И от оплеухи на пол полетел.       — Ах ты ж дрянь! — завизжал Ер, брызгая слюной. — Я по-хорошему хотел! Ты раб мне теперь! Что хочу, то и станешь делать!       Выхватил плеть, и удар плечи обжёг — Нори едва успел лицо прикрыть, как следом другие посыпались. Вскоре Ер плеть отбросил и навалился. Стал штаны с себя и с Нори стаскивать. Пыхтел долго, мял руками, слюнями мазал. Нори отбивался, как мог, но Ер худой да жилистый — руки сильные. Перевернул юношу лицом вниз, распластал по лавке… и не смог ничего. Ругаясь, отполз, а Нори зашёлся хохотом:       — Куда полез, стручок гнилой? Только жаб тебе целовать, да и те передохнут сразу!       Ер разъярился и снова схватился за плеть. Бил, пока рука не устала.       — Ничего, — сказал он, тяжело дыша. — И не таких обламывали. Скоро по-иному запоёшь.

***

      Двор Ера высоким частоколом окружен. С улицы не увидишь, что там внутри. Там амбары и сараи крепкие под пудовыми замками. А цепные псы — звери лютые. Собаки рвались к Нори, натягивая цепи на шеях так, что хрипели, роняя слюну, и бешено глядели налитыми кровью глазами. Но до Нори дотянуться не могли.       Его привязали к столбу у навозной ямы. Тучи мух тут же взвились в воздух и облепили Нори с головы до ног. Он забился, но веревки лишь глубже в тело врезались. Там, где одна муха взлетела, тут же новая садилась. Заползали под одежду и в волосы, лезли в уши, нос и рот так, что вдохнуть невозможно было.       Солнце палило нещадно, и у Нори в горле пересохло. Полчища ползающих по телу насекомых изводили. Через час Нори подумал, что сойдёт с ума. Ещё через три —совсем обезумел. Извивался, бился головой об столб, к которому был привязан, выл.       Временами Ер подходил и смотрел сочувственно:       — Устал, небось? Пить, наверно, хочешь? — и прикладывался к кувшину с водой. — Не хочешь? Ну постой, постой ещё.       Нори его не видел и почти не понимал, что ему говорят. Сняли его лишь под вечер. Нори даже стоять не мог. Один из рабов отнёс к колодцу, отмыл и напоил полубесчувственного юношу. Старуха-прислужница смазала мазью искусанное насекомыми тело. Ер смотрел и цокал недовольно:       — Красоту попортили.       Раб отнёс Нори в маленький чуланчик, куда ему соломенный тюфяк кинули. Тело от укусов горело и чесалось. Едва он в сон проваливался — тут же насекомые перед глазами. Юноша с криком вскакивал и в ужасе оглядывался. Вокруг тюки и сундуки с хозяйским добром, стены деревянные, и в щели ночь смотрит. Нори вздыхал и назад валился.       На следующее утро Ер заглянул.       — Поумнел или как? К столбу, поди, больше не хочешь? Может, думаешь, что ничего страшнее и быть не может? Ох, мальчик, ошибаешься. У меня была одна… Такая же, несговорчивая. Кусалась, сучка… Так я её не к столбу, а в саму яму по шею зарыл. Ох, как она орала, когда черви её живьём жрали. Ох, орала! Соседи, наверно, оглохли. А ты полежи ещё… Подумай.

***

      Нори глухо стонал в подушку, пальцами в неё так вцепился, что костяшки побелели. Сверху пыхтел Ер, вколачивался торопливо. Гладил Нори по плечам и приговаривал:       — Нравится? Вижу, что нравится. А строил из себя…       Кончив, слезал и довольно поглаживал по заду. Тело Нори всё в засосах и укусах было. После того, как Ер уходил, долго лежал, не шевелясь, потом, пошатываясь и глотая слёзы, шёл в маленькую полусгнившую баньку. Дрова у Ера едва ли не по счёту выдавались — вода чуть тёплая.       Зато наряжать его любил. Рубашки расшитые, пряжки золотые, а сапожки такие, что в другой раз Нори изумился бы. Теперь глядел равнодушно. От ласк Ера воротило, а от вони изо рта аж подташнивало, и Нори порой еле сдерживался. Но приходилось и обнимать, и целовать.       Нори с тоской глядел в синее небо и на верхушки деревьев, что виднелись за высоким тыном. А как в дом входил — глаза на потолочные балки поднимал, словно искал, на какой лучше удавиться. Ер приставил к Нори одного из своих рабов.       Жуткого мужика, здорового, как медведь — он одним ударом мог бы хребет телёнку перебить. И урод, каких поискать. Полрожи обожжено, глаза, будто мёртвые — даже свет в них не отражался. Смотреть было мерзко и страшно.       Он ходил за Нори по пятам, даже до отхожего места провожал и за дверкой стоял, караулил. У Ера их двое было, и одного он звал Чёрным, а этого Хэном. Нори пытался с ними поговорить, но без толку.       — Языки у них есть? — спросил он у Ера.       — Есть, а чего ж. Говорить не могут, потому что я запретил. Незачем им…       — Откуда они? Купил?       — Чёрный ко мне залез, поживиться хотел. У меня тогда в рабах такой мужик ходил, от него люди в страхе разбегались. Он вора и заломал да ко мне приволок. А у меня порошочек особый есть, — Ер захихикал. — Хороший порошочек. На вид, как пепел обычный, а силы немалой — много золота за него отдал. Всыпал его в воду и в глотку влил. Вот и всё. Хотел меня обворовать, а теперь богатство моё охраняет. Я и имени его не знаю, так Чёрным и зову. Потом он один у меня остался. От порошка этого долго не живут.       Ер в окно выглянул и сам себе кивнул.       — Вот тогда я Хэна и заприметил. Он в городе, у купца богатого дом охранял. Приглянулся он мне. Служанку монетой подкупил, она ему мой порошочек в питье влила. А там только свистнул, и пошёл он, как привязанный. Один раз забыл снадобья ему дать — Хэн и очухался. Глаза — ух, как у быка бешеного. Думал, что конец мне. Я успел полено горящее из очага вытащить и в морду ему ткнул. А пока Хэн рожу тёр, Амина его горшком по голове, — и кивнул на старуху, копошившуюся в углу. — Да снова отвар в рот влили. Сразу смирным стал. А уж красавец теперь какой! — и Ер засмеялся. — Чёрный у меня давно — скоро сдохнет, а Хэн ещё поживет и послужит. Нравится он тебе? Будешь плохо подмахивать — ему отдам, — и снова мерзко захихикал.       Нори поёжился.

***

      Ер в город по делам уехал, и Нори, тоскуя, остался по двору. Ночью хорошо — никто не лапает, смрадом в лицо не дышит. А днём тоска, всё обрыдло. К воротам не подойти даже. Хэн железной рукой за плечо возьмёт и отшвырнёт легко, как сухую щепку. Нори вспоминалось, как дома хорошо, леса, поля, голубая река — раздолье. Теперь сидеть ему, как в клетке.       От нечего делать Нори взял краюху хлеба и стал кусочки отщипывать и псам кидать. Те, голодные, подпрыгивали и на лету ловили, клацая зубами и роняя капли слюны. Старуха Амина по двору прошла в сарай к скоту. Нори её взглядом проводил и вдруг вспомнил: «Амина его горшком по голове, и снова отвар в рот влили…»       Хэн неподалёку стоял, смотрел на него пустыми глазами. Нори швырнул ближнему псу оставшийся хлеб и быстро пошёл в дом. Деньги Ер в большом сундуке держал. Замок на нём с голову Нори — огромный и ржавый. Нори незаметно маленький ножик со стола взял и, сев к Хэну спиной, стал в замке ковырять, боясь каждое мгновение тяжёлую руку на плече почувствовать. Но раб смотрел равнодушно, близко не подходил. Ер велел ему за Нори следить, а насчёт сундуков своих, видать, наказа не дал.       И вдруг щелчок. Поминутно оглядываясь на него и на дверь, куда старуха войти могла, Нори перебирал шкатулки и свёртки и в деревянном коробе нашёл мешочек из старого истёртого бархата. Высыпал на ладонь легкий пепельный порошок: чуть дунь — и разлетится.       Дверь открылась, и старуха в кухню зашаркала. Обмирая от ужаса, что она в любой момент войти может, Нори заметался по горнице. Взгляд на очаге остановился. Нори высыпал порошок в окно и трясущейся рукой всыпал в мешочек обычный пепел. Сунул назад в короб, и, завалив его барахлом, сундук захлопнул. И замок защёлкнул. Сел к окну, переводя дыхание. Сердце бухало, как сумасшедшее, и пальцы дрожали. Когда Амина в комнату зашла, Нори уже успокоился и уныло в окно глядел.

***

      Ер приехал на следующий день, к вечеру. Привёз Нори ещё подарков и фруктов засахаренных. Нори, когда маленький с родителями в город ездил, до того попробовать их хотел, что у лавок со сладостями на землю валился и рыдал. Но фрукты очень дорого стоили, один раз только и купили. За урожай тогда хорошо выручили, и отец младшего сына побаловал.       Нори жевал финики и через силу растягивал губы в улыбке, показывая, что нравится. Ер смотрел, как он ест, тоже скалился и, не выдержав, опять полез рубашку с юноши стягивать. Нори вздохнул и лёг на спину.

***

      Прошло несколько дней, и Нори с Ера глаз не спускал, следил, когда тот рабов зельем поить начнёт. В тот день Ер юношу из горницы выгнал, стал варить своё снадобье. Но как он миску с варевом во двор вынес и рабам поднес, Нори видел. И когда Ер обратно в дом зашёл, Нори остался и долго глядел на мужчин. Чёрный не шевелился, а Хэн неожиданно моргнул и голову поднял. В тёмных глазах что-то промелькнуло. Нори торопливо палец к губам приложил.       — Чего застыл там! — крикнул Ер. — Иди в дом!

***

      Ер визжал так, что уши закладывало. Нори от страха в угол забился, а Хэн выволакивал Ера на середину горницы. Старуха с перерезанным горлом там же валялась. Нори даже не слышал, как он вошёл, хоть и не спал, а лежал, прислушиваясь. Наверно, всё же задремал и не услыхал, как скрипнула дверь и в горницу скользнула тень. Через мгновение Ера выволокло из постели, и он заорал.       — Собака вонючая, — рычал Хэн таким заутробным голосом, что Нори от ужаса зажмурился.       Свечи погасли, только очаг догорал, и в багровых отсветах его Хэн был, словно демон из ада. На лицо его обожжённое глядеть и вовсе было невозможно.       — У меня золото есть! — выл Ер, обхватив ноги бывшего раба. — И камни самоцветные есть! За один можно табун лошадей купить! Только не убивай — всё тебе отдам, всё твоё будет!       — Оно и так теперь моё, — жутко скалился Хэн. — Считай, заработал. И ты своё заработал… — и потащил его во двор. Оттуда собачий лай доносился и визг тонкий.       Нори уши заткнул. Скрючившись, он долго сидел в углу, пока над головой не гаркнули:       — Ты это чёртово зелье подменил?       Нори ещё сильнее в комочек сжался, но за плечо тронули легонько.       — Вставай, не бойся.       Юноша поднял голову. Хэн сидел рядом на корточках. Кожа его казалась черной, а глаза словно светились в темноте. Легко, будто соломину, он разогнул ошейник на своей шее, отшвырнул его и поднял Нори на ноги.       — Не бойся, говорю. Тебя он тоже украл или купил? Зачем?       — Зачем? — Нори истерично засмеялся. — А ты догадайся!       Плюхнулся на лавку, захихикал. Облегчение вдруг такое, что не передать. Смех его распирал изнутри, и всё тело мелко тряслось. Хэн смотрел с минуту, затем быстро вышел и тут же вернулся с чашкой воды. И выплеснул её Нори в лицо. Юноша, всхлипнув, затих и только глядел на Хэна испуганно.       — А Чёрный где?       — Кто? — не понял Хэн.       — Тот, второй, что с тобой был…       — А-а… Видать, долго он этот колдовской отвар пил. Сидит, не шевелится… Я и сам не знаю, сколько я тут… Может, тоже скоро сдохну. Знобит что-то.       Нори перепугался. Остаться сейчас одному было хуже всего. А там, в темноте, ещё Чёрный сидит. Кто знает, что с ним теперь будет. Он уложил Хэна на лавку, накрыл одеялами и снова кинулся к сундуку Ера. Вскрыл замок и стал рыться.       — Никак золото ищешь? — раздалось с постели.       — Может, противоядие какое есть, — бормотал Нори. — У мамы были разные травы, я по запаху помню…       Хэн хрипло засмеялся.       — Да я этой дрянью, поди, насквозь пропитался. Вряд ли мне травки всякие помогут. Ты сядь, успокойся. Небось, не помру. Двери запри лучше.

***

      Нори проснулся на рассвете. Хэн спокойно дышал на соседней лавке, и у юноши отлегло от сердца. Подошёл и стал Хэна разглядывать. Он так близко его не видел, шарахался всё время и отворачивался с отвращением. Левая половина лица мужчины от огня не пострадала, Нори видел гладкую кожу, тёмную бровь и густые ресницы.       Но правая была изрыта жуткими шрамами — хорошо хоть глаз уцелел. Нори уродства больше не замечал. Для него Хэн был лишь могучим мужчиной, воином и его спасителем.       Нори оделся и осторожно вышел из дома. Собаки, к его удивлению, не лаяли, а грызли что-то. Нори ближе подошёл, увидел, что жрут, и тут же отвернулся с отвращением — к горлу ком подкатил. Подходящую смерть Ер принял, даже хоронить не придётся — разве что кости зарыть.       Нори с собой справился и прошёл в конюшню, стал лошадей смотреть. У Ера их пара, и кляча, что семье Нори принадлежала. У конюшни телега. Нори осмотрел всё и вернулся в дом. Дойти не успел… Тень мелькнула, и руки в горло вцепились. Нори успел вскрикнуть — и из дома вылетел Хэн. Оторвал юношу, мощным ударом отбросил напавшего и бросился на него. Нори обернулся. Хэн, навалившись на Чёрного, прижимал последнего к земле.       — Иди в дом! — крикнул он, и Нори бросился за дверь.       Хэн пришёл через минуту.       — Всё равно поделать ничего нельзя было, — ответил он на немой вопрос Нори. — Глаза у него совсем безумные были. Ему теперь всё равно, кого убивать. А ты зачем без меня во двор пошёл?       — Я лошадей смотрел, — ответил Нори. — Я ведь теперь могу вернуться домой. Ведь так? Я лошадь возьму, а всё остальное твоё. Ты ведь спас меня.       — Это ещё посмотреть, кто кого спас. Мы с тобой на равных.       — Ты можешь поехать со мной, — робко предложил Нори. — Тебе всё равно больше некуда.       Хэн фыркнул:       — Народ пугать?       — Ничего и не пугать… и вообще, у нас знахарь есть, — перебил юноша. — Он многое может, я сам видел. Ожоги тоже лечит… У нас хорошо — река рядом, лес, приволье… А родители рады будут. Ох, они ведь нас уже, наверно, оплакали.       Хэн смотрел задумчиво. Руку протянул и растрепал Нори волосы.       — Что ж, посмотрим… Помоюсь сначала — несёт от меня, как от свиньи.

***

      Хэн баню натопил на совесть. Нори с собой увёл. Тот увидал, как Хэн раздевается, внезапно застеснялся, чуть наружу не вылетел. Хэн захохотал, затащил назад. Долго парил и сам парился с удовольствием. Нори сначала напрягся, но после расслабился и разомлел.       — Хорошо как, — сказал он после, сидя за домом на траве. — А завтра домой — жду не дождусь…       Хэн рядом развалился. Нори снова долго смотрел на него. Мужчина по пояс был обнажëн и тело у него такое сильное, плечи широкие. Он задумчиво жевал травинку и глядел в небо. О чем думал — неизвестно. Нори внезапно потянулся к нему, обхватил его за шею, притянул к себе.       — После этого вонючего упыря… — прошептал он. — Как мне хочется с нормальным человеком побыть. Чтобы понять… Если тебе не противно… То, что я спал с ним…       — Мне противно? — удивился Хэн и коснулся скулы Нори. - Странный ты, парень. Я думал, что это ты после старого чёрта, наверно, и смотреть ни на кого не захочешь…       — Я хочу… Мне казалось, что я никогда не смою с себя его запах. Может, с тобой я быстрее его забуду.       — С уродом?       — Ты не урод! — горячо возразил Нори. — Ты сильный, смелый и отчаянный. Пожалуйста… Покажи мне, как это должно быть… По-настоящему. Только не в доме. Здесь, под небом.

***

      Нори хотел закрыть глаза, но Хэн не разрешил.       — Сам напросился, малыш, — сказал он. — Теперь смотри мне в глаза и не смей ни о чем думать.       Глаза у него чёрные, и смотрел неотрывно. Ладони сухие и мозолистые, а губы — жёсткие. И пахло от него так приятно. Нори нравилось трогать его руки и гладить по гладкой, мускулистой груди. Ветерок нагое тело обдувал и горячие руки так крепко обнимали.       И смотреть, не отворачиваясь от отвращения. И стонать не от боли, а от наслаждения.

***

      — Собак прирезать придётся, — хмуро сказал Хэн. — Не с собой же брать. Отпустишь — в деревне всех перегрызут, а на цепи оставить — с голоду сдохнут. Ты не смотри. Еды с собой возьми. Золота…       — Не хочу я брать его золото, — упрямился Нори. — Я видел, как люди приходили сюда, последние гроши ему отдавали. Плакали, умоляли. Он смеялся только — на людских страданиях наживался. Я свой хлеб есть хочу — то, что выращу… Но… если тебе так хочется…       Хэн ссыпал монеты обратно в шкатулку и закрыл её.       — Как скажешь, малыш. Запрягай лошадей. Нам тут больше делать нечего.