все карты ведут к тебе

Цинхуа просыпается рано утром. Некоторое время он просто лежит, глядя, как тёплый охристый свет расползается по комнате. Прошло так много лет с тех пор, как он стал исполнителем людских желаний. Над головой трещат потолочные балки. Ветер на улице жуткий. Цинхуа неспешно поднимается, накидывает халат и отправляется на кухню. Надо бы волосы резинкой перехватить, но неизвестно, где она оказалась сегодня утром. — Цинхуа, — он оборачивается, — опять рано встал. Тот фыркает. — И тебе доброе утро, Цинфан. Ты же знаешь, вчера было сложное желание, я рано лёг после него, вот и встал даже до шести. Цинфан прячет зевок в ладони, кивая. Цинхуа коротко улыбается, включая чайник. Масло опять закончилось. И молоко, наверное, прокисло. Надо попробовать. — Ты надолго в этот раз? — интересуется Цинхуа, пока достает остатки сыра и хлеб. Цинфан рассеянно смотрит на него. — Не знаю, — он трёт лоб, — нет, наверное. Когда у тебя новый клиент? — Ты в курсе, что у меня нет расписания, прекрати спрашивать об этом каждый раз, — ворчит Цинхуа. Волосы мешаются, и он вновь откидывает их за спину. — А если бы клал всё на место, сейчас бы не страдал. — Ещё слово, и никакого завтрака, — Цинхуа грозит ему палочками. Цинфан фыркает. Он хранитель снов. Собирает их и оберегает. Иногда обменивает. Его левый глаз — грубая белесая полоска шрама, — прикрыт повязкой. — И почему бы тебе не снять её? — спрашивает Цинхуа. — Ты же знаешь, что я не человек, и тебе не прочесть моих снов или памяти. Или что ты там вообще через сны вызнать можешь. — Ты человек, — Цинфан усаживается на стул и убирает руки в карманы черного шелкового халата. Он расшит белоснежными лилиями. — Просто особенный. — Я не человек, — Цинхуа отпивает молоко из упаковки и решает, что жить можно. — Мы выяснили это лет девяносто назад, когда ты чуть не прибил меня. — Ты вторгся в мир снов, что мне оставалось делать, — Цинфан лениво усмехается. Цинхуа стонет. — Ты очень плохой, — сообщает он, — и сними повязку, серьёзно. Нервирует. Цинфан стягивает её медленно — деланное безразличие и пафосная гордость, — и ещё медленнее, словно на ощупь, открывает глаз. Горячее золото. Цинхуа помнит, что когда-то именно такое золотое ядро было у всех заклинателей. В другом измерении и времени — ничего, кроме памяти — переданный непрошенный подарок, — не осталось. Цинхуа устало трёт переносицу. Щелчок — чайник вскипел. — Я здесь надолго не задержусь, — говорит Цинфан, — людские сны полны кошмаров, а мне это не нравится, сам знаешь. Цинхуа задумчиво мычит, заливая по кружкам кофе. Следом ставит разогреваться на плиту сковороду. — Но ты покупаешь их и забираешь всё равно. Особенно самые плохие. Цинфан не отвечает. Цинхуа ответа и не ждёт. Он взбалтывает яйца и молоко, а после выливает на сковороду. — Ты не устаешь? — вдруг спрашивает Цинфан. — Постоянно исполнять чужие желания. Цинхуа коротко улыбается. Никакого отзвука боли. Вообще ничего. Сплошная тишина. — Нет, — легко отвечает он, — это очень забавный процесс, на самом деле. Люди — удивительные создания, которые временами загадывают те желания, от которых неосознанно бегут всю свою жизнь. — И тебе никогда не хочется, чтобы кто-то исполнил твоё желание? — Цинфан приподнимает брови. Цинхуа знает, какая улыбка сейчас у него на губах. Он видел её десятки раз в прошлом. Не в отражении зеркала — но в отражении чужой судьбы. — У меня его нет. /// Днём Цинфан отправляется в мир снов, сообщая, что вернётся либо ночью, либо под утро. Зная его, можно предположить даже обед. Цинхуа провожает его до границы — гудящий улей автострады, промышленный район, редкие плачущие деревья, — и наблюдает, как Цинфан, коснувшись коры, мгновенно исчезает. Вернувшись домой, Цинхуа делает себе высокий хвост — Цинфан, сама насмешливость, отдал резинку перед выходом, — и усаживается на террасе, поджигая сигарету. Этот уголок — лоснящаяся магия магазина желаний, — сокрыт от глаз людей, у которых нет желаний. Счастливчики. Они ходят мимо высокого забора и видят лишь небольшой пустырь с пожухлой травой. Никто не может застроить его. Никто не может испортить. Цинхуа способен на всё, а уж на то, чтобы уберечь свой маленький мир — тем более. Он успевает задремать, когда калитка, ведущая в просторный двор, скрипит. Неспешные шаги. Глухой стук от палочки, на которую опирается человек. Цинхуа распахивает глаза. Чертов Цинфан. — Здравствуй, Цинхуа, — неспешно произносит гость, — мы так давно не виделись. Цинхуа вздыхает. Эхо холодящей боли приходит с этим голосом. — Привет, Цинъюань. Да уж, давненько, — Цинхуа слабо улыбается, — выглядишь прямо как в нашу последнюю встречу. Цинъюань смеётся. У него седые волосы и лицо в морщинах. Они напоминают Цинхуа о смертности. — Потому что это твой сон, — говорит Цинъюань поучительно. — Не так ли? Цинхуа прикрывает на секунду глаза. — Да, — тихо отвечает он, — так и есть. За полтора месяца до своей смерти, Цинъюань пришёл в магазин желаний в последний раз. Он часто навещал Цинхуа после их первой встречи. Шэнь Цзю никогда не приходил с ним: просто не мог. Он видел лишь пустырь, а Цинъюань уже бывал там — одно желание ноющей открытой раной, — и мог видеть. О других его желаниях Цинхуа не спрашивал. — Расскажи мне, как твоя жизнь? — Цинъюань усаживается на стул около небольшого столика. Здесь Цинъюань сидел в первый раз. А после — и в последний. — Как и была, — Цинхуа вздыхает, — ничего нового. Исполняю желания, теряю резинки для волос, иногда путешествую с Цинфаном. Цинъюань задумчиво кивает. — Ты всё ещё не знаешь, как долго это будет длиться? — спрашивает он. От этой заботы — стылая печаль тыльной стороной ладони по щеке ласково. — Нет, — Цинхуа качает головой. — Ни намека. Он так и не смог рассказать Цинъюаню всей правды. Да и не хотел. Рассказать обо всём означало переломить ему хребет — сколько было бы бед от этого, сколько неотмываемых мыслей — дёготь и яд, — и поэтому Цинхуа не стал. Рассказал лишь часть правды. Репродукцию настоящего. Этого было достаточно. — Сколько ты уже здесь один, — Цинъюань вздыхает. — В полном одиночестве проживаешь здесь день за днём, не способный умереть или отказаться от своей участи. — Такие красивые литературные обороты, Цинъюань, я запишу, — шутит Цинхуа. Он перестал считать, сколько времени прошло, когда цифра перевалила за сорок восемь лет. Это назойливое знание — и оно не несло в себе хорошего. — Запиши, — соглашается Цинъюань. — И ещё, Цинхуа… Калитка скрипит, и Цинхуа просыпается по-настоящему. У него невыносимо болит шея, потому что спать сидя — плохая идея. Солнце уже становится грейпфрутовой коркой, что прячется за битой черепицей крыш. Цинфан предатель. Подкинуть резинку, которая будет таить в себе сон с памятью о прошлом. — Привет, — говорит кто-то, и Цинхуа отвлекается, — у вас классный дом. Такой древний, можно сфоткать? Я обычно не вламываюсь в чужие дома, но калитка была приоткрыта и… всё выглядит таким старым, я не удержался. Цинхуа леденеет. Всё в нём — в слух, в зрение, в бесконечное потрясение. Около калитки стоят два человека. И Цинхуа точно знает, кто они. — Конечно, — бормочет он, — да, проходите. Я думаю, нам есть что обсудить. Цинхуа поднимается с кресла — лоск традиционных одежд, величие с толикой высокомерности и властности, волосы по плечам, — и неспешно спускается с террасы вниз. Густое вечернее солнце целует его. Обливает своим светом. Негромким весельем стрекочут цикады. — Здравствуй, Ло Бинхэ, — Цинхуа коротко улыбается, а после смотрит на второго юношу, и всё в осколки. — Здравствуй и ты, Мобэй. /// И было так: время не оборачивалось вспять, но текло по кругу. /// — Магазин желаний? — переспрашивает Бинхэ. У него открытое и ясное лицо. Волосы чуть кудрявые. На вид ему лет девятнадцать, но Цинхуа не хочет заглядывать и узнавать по-настоящему, сколько ему. — Да, — Цинхуа кивает. — Присаживайтесь. Вы будете зелёный чай или чёрный? Бинхэ неуверенно оглядывает дом. Не верит. — А, может, без него? — спрашивает он. Цинхуа кивает вновь. Прячет руки незаметным движением в широких рукавах ханьфу. Они расшиты золотыми узорами. Ему не хочется смотреть на Мобэя — и желание посмотреть, увидеть вызывает в нём дрожь. — Если вы попали в это место, — говорит Цинхуа, — значит, у вас есть какое-то желание, которое я могу исполнить. — И какова плата? — спрашивает Мобэй. У него спокойный и слегка холодный голос. Цинхуа опускает взгляд на тени деревьев. Красивый загадочный узор на траве. — Соразмерна желанию, — отвечает он, — всё должно быть равноценно. Иначе будут несчастья. Бинхэ хмурится. Он выглядит очаровательно обычным. Цинхуа проглатывает горькую улыбку. — Любое желание? — спрашивает Бинхэ. Мобэй — Цинхуа видит его боковым зрением, — кривится чуть заметно. Словно рябь по воде. — Конечно. Наступившая тишина приносит с собой ветер и глухой смех за пределами магазина. Цинхуа скучает по беззаботному неведению в собственном смехе. — А если я пожелаю, предположим, убить человека? — вновь подаёт голос Мобэй. — Тогда ты его и убьёшь, — Цинхуа поворачивается к нему и наконец видит его лицо. Видит Мобэя. Он точно такой же — только волосы короткие и одежда современная. У него всё те же ясные и внимательные глаза. Невероятная синь. Выразительный нос. Что-то властное в том, как он говорит и держится. То же тусклое — вялый, но скрывающийся пожар, — любопытство. — Вы можете убить человека? — Бинхэ ужасается. Цинхуа коротко улыбается. — Я могу сделать что угодно. За плату, естественно. — Наёмный киллер, — неуверенно произносит Бинхэ и чешет кончик носа. — Нам опасаться? Цинхуа фыркает. Ну и смешно. — Я не киллер, — говорит он терпеливо, — я исполнитель желаний. Любых. Бинхэ настороженно оборачивается, когда калитка скрипит. — О, посетители, — Цинфан зевает. — Удачного дня. — Я ещё с тобой поговорю, — угрожающе произносит Цинхуа. — И сейчас вечер. Цинфан не отвечает, исчезая внутри дома. — Он тоже исполнитель желаний? — лёгкая насмешка проглядывает в вопросе Мобэя. Цинхуа поджимает губы. Внутри всё в каком-то тихом и вящем восторге, перемешанным со страхом. — Нет, — отвечает он наконец, — его работа относится к другой области. Итак, обсудим ваше желание. Бинхэ вздыхает — его плечи медленно расслабляются, странное умиротворение вечерними тенями на лицо, — и говорит: — Я бы хотел увидеть свою маму. Уже в тот момент — короткий вздох, опущенные плечи, — Цинхуа знал его желание. Чувствовал. Словно бы оно отпечаталось некрасивой картинкой на внутренней стороне век. — Вот как, — он чуть сужает глаза. — Она уехала много лет назад, ничего не объяснив, — тихо произносит Бинхэ. — Я… хочу увидеть её. И вот она правда: люди зачастую неправильно формулируют свои желания. Но лишь произнесённое Цинхуа может исполнить. Ту тень невысказанного — или непонятого, — он не способен исполнить. — Это твоё желание? — спрашивает он. Чувствует: взгляд Мобэя внимательный и нехороший. Ему, конечно, не узнать всего, но воспоминания навевает. — Да, — Бинхэ прячет руки за спину. Цинхуа на секунду прикрывает глаза. Ветер флиртует с листвой. И птицы — погибающий отзвук строящихся городов, — весело переговариваются на ветвях. — Хорошо, — отвечает Цинхуа с неестественным весельем. — Я исполню ваше желание. И в качестве платы, — он склоняет голову набок, — я возьму то, что вы носите на правом запястье. Бинхэ удивлённо смотрит сначала на Цинхуа, а после — на свою руку. Это широкий золотой браслет. Внутри выгравировано: Су Сиянь, с любовью. — Я не могу, — Бинхэ поджимает губы. — Мне плевать на деньги, но этот браслет я вам не могу отдать. — Твоё желание равноценно браслету, подаренному ей, — Цинхуа мрачен и последние лучи солнца словно заостряют черты его лица. Он подходит чуть ближе. Легко поддевает подбородок Бинхэ пальцами. — Мне не нужны деньги. Важность этого браслета не в золоте, Бинхэ. Жизнь становится открытым окном — ночной бриз последней рассказанной истории, тепло комнаты на Аньдин, бесчисленные потаённые желания, — и Цинхуа проходит сквозь него лёгкой поступью. Бинхэ, зачарованный моментом, медленно кивает. А когда Цинхуа отступает назад, стягивает браслет с запястья. — Если вы меня обманываете, — тихо произносит он, — я вернусь за ним. О, эта угроза великолепна. Цинхуа ярко улыбается. Ему не страшно. — Мои двери открыты, — отвечает он, а после поворачивается к Мобэю, — и какое у вас желание? (мой король) — У меня нет желаний, — отрезает Мобэй. — И я считаю глупостью то, что ты сделал, — это уже обращено не к Цинхуа. Бинхэ вяло пожимает плечами. — Есть ли что-то, что мне нужно сделать? — спрашивает он больше для галочки. — Есть, — Цинхуа отворачивается и неспешно идёт к террасе. — Тебе нужно научиться видеть. Посмотри не в прошлое, Су Сиянь ты там не найдёшь. Делая всё с оглядкой на человека, которого даже нет больше рядом, ты рискуешь никогда не жить по-настоящему. Вот и весь ответ. Он усаживается в кресло. У него пугающий взгляд — лёд и липкость, — и Бинхэ неосознанно делает шаг назад. — Так что, — Цинхуа переводит взгляд на Мобэя и как-то становится мельче, мягче, — у тебя точно нет желания? Тот качает головой. Цинхуа коротко усмехается. Боль в оттенке бирюзовой печали обнимает его со спины. Он чувствует это. — Что ж, хорошо, — легко произносит Цинхуа и несколько раз хлопает в ладоши, — тогда вы свободны. Если захотите прийти вновь, мои двери открыты. Они не прощаются. Мобэй уходит, не оглядываясь — как и всегда было, — и Цинхуа достаёт зажигалку с сигаретой. Медленно затягивается. Когда-то давно, он пытался представить их встречу. Как Мобэй будет совсем не похож на себя. Как загадает какое-нибудь желание — и именно его желание станет последним в плеяде бесконечности. Иногда он забывал, что Мобэй может прийти. Дни тянулись, похожие на блики солнца. Существовали миллионы возможностей. Мобэй мог родиться через сто лет. А мог вообще не рождаться. Но он пришёл. А значит у него есть желание. — Оденься, — бросает Цинфан, закрывая за собой дверь. — Ночь будет холодной. — Ты очень, очень плохой, — ворчит Цинхуа, — не могу поверить, что ты подсунул мне сон с Цинъюанем. Цинфан улыбается. Приторная, слегка насмешливая. — То, что ты сказал Бинхэ, — негромко начинает он, — ведь не совсем правда. И ты не сможешь исполнить его желание. Цинхуа затягивается. Выдыхает дым струйкой. Он тянется к зелени — и истаивает, не коснувшись её. — Ошибаешься, — возражает он, — вы оба, кажется, смотрите на это желание неправильно. Бинхэ сказал: "Я хочу её увидеть". И он увидит её, это я обеспечу. — Ты вечно перекручиваешь всё, — Цинфан хмурится. — Естественно же, что он хочет, чтобы Сиянь вернулась домой. — Разве? — Цинхуа невесело улыбается. — Если так, то ему следовало произнести это. Цинфан смотрит осуждающе — разъедающая щёлочь, слепящий блеск молчания, — и говорит: — Ты бы не смог вернуть Су Сиянь домой. — Всё так, — Цинхуа выдыхает дым. Он превращается в кольца. — Она не принадлежала этому миру. Девочка, сбежавшая из дома, всё равно должна была вернуться. Её время здесь истекло, вот и... получилось. Кстати, как она там? Тяжело, наверное, возвращаться к демонической жизни. — Лучше, чем можно было бы предполагать. — Уверен, она тоже скучает по своему сыну, — бормочет Цинхуа вполголоса. Рассеянным взглядом — ветви, ветви. Искрящая летней зеленью листва. Цинфан садится на соседнее кресло. Поднимается тяжёлый ветер. Он свистит за углами и зовёт дождь. — Поэтому ты забрал её браслет? — спрашивает Цинфан. — Потому что хоть ей и пришлось вернуться, она защитила сына. Криво, конечно, вышло. — Этот браслет — её последний подарок Бинхэ. В нём вся её любовь, вся защита, которую она хотела ему дать, — Цинхуа подпирает голову ладонью. — Это неизбежность. Цинфан не отвечает. Они сидят и слушают, как дождь выбивает тайные послания людей друг другу. Неразгаданный шифр. Цинхуа превращает одно из колечек дыма в крошечную птичку, и она улетает куда-то в сад доживать свою секундную жизнь. /// — Нет в этом мире случайностей, — говорили Цинхуа однажды. Тогда он был обычным студентом магистратуры и чаще дрался с микроволновками, чем со смыслами чужих желаний. — Есть только неизбежность. Цинхуа не до конца понимал всю обреченность этого слова. Да и человека — излишки пафоса, ворчание по утрам, мистицизм через слово, — говорившего об этом не понимал. А сейчас же всё изменилось. (это тоже была неизбежность) /// Через десять дней калитка вновь скрипит. Цинхуа сидит, развалившись, на вытащенной из дома старинной софе. Обмахивается веером. Это подарок Су Сиянь. Жарко. — Ты пришел, — едва заметно улыбаясь, замечает Цинхуа. Позабытая нежность беснуется в его груди. И пустой страх тоже. — Я думал, ты придёшь раньше, — он переводит взгляд на небо. Безоблачно. — Как ты это провернул? — негромко спрашивает Мобэй. — Я не могу понять. Цинхуа чуть склоняет голову набок. — Провернул? Я лишь исполнил желание. — Я не верю тебе. Это так знакомо. Давным-давно Цинхуа не слышал это, но видел — а потом это недоверие исчезло, но он опоздал. — Почему же? Мобэй подходит ближе. Его тень ложится и соединяется с тенью Цинхуа. — Потому что такого не бывает, — отвечает он. В его глазах сокрытое раздражение. — Ты не мог найти Су Сиянь. Даже полиция не могла её отыскать. Цинхуа всё-таки смеётся. — Я не полиция, — мягко говорит он, — и не киллер, не надо на меня так смотреть! Мобэй легко хмурится. — Ты можешь остаться, — вдруг предлагает Цинхуа, и всё внутри сжимается, — если хочешь. Буду рассказывать тебе истории. А некоторые ты увидишь сам. Он обмахивается веером. Если захотеть, то можно почувствовать морской бриз. Или ледяную свежесть далёких несуществующих более земель. — И какая плата? — Мобэй впивается в него взглядом, и в Цинхуа всё ноет. Когда-то давно он и не знал, что Мобэй существует. — Никакая. Это не твоё желание, а моё предложение. Ты волен приходить и уходить, когда захочешь. Мобэй смотрит на него долго-долго. Это тягучий момент странного единения. — Я останусь, — в итоге говорит он. Цинхуа улыбается. /// В тот же день приходит юноша. Цинхуа тихо говорит: — Посиди здесь, хорошо? Не вмешивайся в сам процесс, мне нужно услышать его желание. И с улыбкой подходит к посетителю. У него темные волосы. — Здравствуйте, — он чуть кивает головой, — тут не продают чай? Дом очень уж похож на чайную. — Нет, — Цинхуа внимательно смотрит на него. Он видит и тревогу, и обиду, и жажду стремления, чтобы его приняли. — Но я могу сделать вам чай, а вы мне расскажете кое-что. Юноша непонимающе косится на Мобэя за его плечом. Тот внимательно наблюдает за ними. — И что же? — Своё желание, — Цинхуа очаровательно улыбается. — Оно ведь у вас есть. — Какое вам дело до моих желаний? — огрызается юноша. — Я лучше пойду… — Как пожелаете, — с той же улыбкой откликается Цинхуа. — Если передумаете, то знаете, где найти мой магазин. Солнце на мгновение прячется за облака. Калитка закрывается с другой стороны. — И почему ты не удержал его? — интересуется Мобэй. Цинхуа вздыхает. — Я не заставляю людей говорить их желания, — объясняет он, — они сами должны решить, хотят они моей помощи или нет. Мобэй скрещивает руки на груди. Цинхуа мерещится огромный тронный зал — и его король, скучающий и ждущий чего-то удивительного. — Это странно. — Никак нет, — возражает Цинхуа, — это человеческая природа. Он вернётся завтра, до обеда. Его взгляд становится рассеянным и далёким. Облачённый в темно-синие одежды Цинхуа кажется Мобэю каким-то сюрреалистическим событием в огромной череде жизненных обыденностей. — И ты знаешь его желание? — зачем-то спрашивает Мобэй. — Я могу предположить, — лукаво отвечает Цинхуа. У него смеются глаза, но смех этот печален. — Всё зависит от того, как он сформирует своё желание. Он трёт переносицу — нервное, — и думает, что не может увидеть желания Мобэя. Словно его не существует. Словно он сам по себе аномалия. (ему хочется впечатлить его и заставить остаться) Иногда, закрывая глаза, Цинхуа видит густую кровь и обвиняющую тишину в мёртвом взгляде. — Я не представился, — он присаживается на софу. — Меня зовут Шан Цинхуа, Мобэй. Тот кивает. У каждой из истории должен быть предначертанный конец. Как бы Цинхуа хотел его увидеть. /// — Расскажи мне какую-нибудь историю об этом магазине, — под вечер, когда жара спадает, и всё в оттенке ежевичного джема, просит Мобэй. Цинхуа щёлкает зажигалкой. Можно было бы рассказать о Су Сиянь. Как она пришла много лет назад в его магазин и попросила у него побега из родного мира. А можно было бы рассказать о демоне, который отдал всю свою кровь, чтобы спасти того, кого любил больше жизни. Ещё одна история — одна из любимых, — о юноше, чья душа раскололась на мириады, которые разлетелись по всем мирам. Он попросил освободить своего возлюбленного от проклятья. Цена была высока — и он заплатил её. Но вместо всех этих печальных историй, Цинхуа выбирает совсем не свою. Едва ли знакомую — и совершенно родную. — Хорошо, — он затягивается. — Что ж, очень-очень давно в этот магазин пришёл юноша. В детстве он обещал своему другу, а позднее возлюбленному, что никогда его не оставит. — Но оставил, — задумчиво произносит Мобэй. — Верно, — Цинхуа прикрывает глаза. Это фантомная боль, не существующая в нём, но переданная ему. — Юноша не хотел оставлять его, но так вышло. Неизбежность вышла. Позднее он вновь встретил того, кого, как думал, потерял навсегда. Ему вспоминается добрая улыбка Цинъюаня. Вспоминаются морщины на его лице. Как он и Цзю ходили по улицам неспешно, а закат вуалью падал на них отовсюду. — Но тот второй юноша считал, что его предали, и не хотел прощать такой обиды. Поэтому, — Цинхуа выпускает кольцо дыма. Оно беспокойно плывёт куда-то вверх, — просьбой хозяину магазина было одно. "Я хочу, чтобы он меня простил", сказал тогда юноша. И хозяин подарил ему серебряный браслет. Он замолкает. Цинъюань вернул его годами позже с улыбкой. Сказал, что больше он ему точно не нужен. Другое серебро — на пальце, — сияло. — И какова была цена, которую он заплатил? — спрашивает Мобэй, когда пауза затягивается. Цинхуа печально улыбается ему. — За него заплатил другой человек, — тихо отвечает он, — потому что он был должен этому юноше. У них всё закончилось хорошо, и жизнь была счастливая. Мобэй задумчиво рассматривает длинные пальцы. Волосы, аккуратно собранные в высокий хвост. В Цинхуа есть что-то удивительное, неброское. — Ты сказал, хозяин магазина, — замечает он, наблюдая за умиротворённым лицом Цинхуа. Тот затягивается. Задерживает воздух — душно, но не от жары, — и после говорит: — Я сменил его. Таков был… уговор. Непрошенный подарок. Цинхуа думает о самой печальной улыбке, которую видел десятилетия назад. Об одиноком фонарике, запущенном в небо, полное чужих серебристых слёз. — На сегодня достаточно историй, — произносит он без улыбки, но устало. — Если захочешь, приходи ещё. Мобэй приподнимает брови — витиеватая насмешка, — и всё-таки кивает. Когда он идёт по дороге, Цинхуа около калитки долго смотрит ему вслед, пока ночь окончательно не наступает. — Что-то начинается, — тихо говорит он, глядя на сизую вуаль облаков в гуталиновой ночи. — Ты знал об этом или будущее, где тебя нет, было сокрыто? Тишина и несмолкаемое стрекотание цикад. /// Юноша возвращается. Цинхуа, не поворачивая головы, продолжает набивать свою трубку — кисэру, другие миры, — и неспешно закуривает. Сегодня резинка не нашлась, поэтому распущенные волосы небрежно целует ветер. — Ты вернулся, — произносит Цинхуа. Это раннее утро. В восьмичасовых новостях передавали дождь. — Вы правда способны исполнить моё желание? — спрашивает он. Явно храбрится, пытается держаться наглее и независимее. — Конечно, — Цинхуа усмехается. — Как ты хочешь, чтобы я называл тебя? Юноша поджимает губы. — Что вы имеете в виду? — Твоё имя, — Цинхуа чуть поддается вперёд. У него горящий взгляд. — Яо… Мэн Яо. Цинхуа улыбается и говорит: — Что ж, Мэн Яо, я слушаю твоё желание. /// Когда Мобэй приходит, Цинхуа сидит под деревьями среди травы. С каким-то благоговением — осторожность затерянная, — перебирает страницы старой тетради. — Он приходил? — без приветствия, сразу спрашивает Мобэй. Цинхуа поднимает на него взгляд. — Мобэй! — восклицает он. — Не ожидал тебя увидеть сегодня. Тот приподнимает брови, осторожно присаживаясь рядом. Их плечи — сантиметры несоприкосновения. Цинхуа чувствует то самое болезненное тепло, когда всё звенит от счастья момента — нетронутая святыня, — и жалеет, что так не может быть всегда. — Я проходил мимо, — коротко отвечает Мобэй. — Вот как, — Цинхуа гладит тетрадь. — Да, он приходил. Заявился с утра пораньше, наглый, юный совсем ещё… — Это его плата? — Да. Фотоальбом матери. Самая ценная память, которая от неё осталась. Цинхуа смотрит, как солнце разбрызгивает свой свет сквозь листву — волшебство изменчивости теней, — пока в груди ширится и растёт горькая обречённость. — Пойдём в дом, — предлагает Цинхуа, — скоро будет дождь. Когда через пятнадцать минут гром сотрясает улицы, а дождь — бесконечная стена, Мобэй скептично смотрит на Цинхуа. — Не смотри на меня так, в прогнозе погоды передавали ливень! Мобэй хмыкает и начинает внимательно осматривать кухню, куда они пришли. Как будто Цинхуа тут хранит холодное оружие, ей богу! Его он хранит в другом крыле, не дурак же он, в конце концов. — Ты, — Цинхуа прочищает горло, — хочешь что-нибудь поесть? У меня должна быть где-то мука, я могу сделать блинчики… правда, у меня нет джема или шоколадной пасты, за ней идти придётся, а там ливень. Или можно пожарить рыбу, мне её дня четыре назад прислала Гуаньинь за помощь в одном деле. Что ты хочешь? Когда он оборачивается, то видит лёгкую улыбку. Мобэй улыбается с каким-то едва заметным весельем, что просачивается словно звёздный свет в тёмные ночи. И у Цинхуа всё внутри подрывается разом. Он скучал. Он так скучал. — Гуаньнинь? Богиня? — практически дразнится Мобэй. Между ними всё ещё дистанция, но с каждым словом она сокращается. Цинхуа ворчит: — Много чести ей, богиней быть. Но она самая, да. Я помог ей с очищением её сада, вот и получил подарок. Мобэй делает шаг вперёд. — Можем сходить купить джем. — На улице дождь, ты что! — А на такси? — Ты так сильно хочешь джем? Мобэй пожимает плечами. Всё становится легче. Цинхуа чувствует: ни льда, ни пламени. — А ты что хочешь? Цинхуа задумывается. — Я бы не отказался от свинины в кисло-сладком соусе, конечно, но в последний раз, когда пытался её приготовить, Цинфану пришлось четыре часа вычищать кухню. — Цинфан? — заинтересованно спрашивает Мобэй. — Ты и Бинхэ видели его в ваш первый день здесь, — мягко отвечает Цинхуа. — Он… мой хороший друг. Мобэй приподнимает брови. — Я не скажу тебе больше, — отрезает Цинхуа, потому что это правда. Он знал Мобэя тогда — далёкий король льдов, густые косы от висков, — но Цинфан прибьет его, если Цинхуа вздумает рассказать что-то большее. "Люди не должны знать о силе снов", — говорит Цинфан поучительно, словно читает лекции, — "иначе это приведёт к страшным катастрофам, а мне этого не надо". — Тогда можно пожарить рыбу, — сразу отступает Мобэй. — Надеюсь, ты ничего не сожжешь. — Я прекрасно готовлю, — откликается Цинхуа сразу же. — Когда… когда магазином заправлял другой человек, я часто делал ему поесть, потому что этот безалаберный дурак никогда не заботился о том, ест ли он вообще. Зато как нравоучения почитать, так он сразу на коне. Цинхуа не делай это, Цинхуа слишком много масла, просто кошмар. Мобэй слушает его внимательно, словно запоминая, и Цинхуа прикусывает язык. Что-то он разболтался. /// Мобэй приходит почти каждый день. Иногда он задерживается всего на час, чтобы узнать о делах и послушать, как Цинхуа жалуется на погоду или слишком громкий шум стройки. А иногда он приходит на целый день. Тогда Цинхуа готовит ему что-то на обед — иногда и на ужин, — и позволяет оставаться, чтобы послушать желания посетителей. Мобэй часто задаёт вопросы о том, как работает равноценный обмен. О том, почему желания не могут исполниться просто так, люди всегда должны приложить собственные силы. — Чем сложнее и глубже желание, тем сильнее я буду вовлечен, — говорит однажды Цинхуа. Они сидят на террасе. — Но часто люди сами должны осознать верный путь, пусть и с моей помощью. Я делаю большую часть работы. Но без вовлечения самого заказчика, так сказать, ничего не выйдет. Мобэй кивает, и Цинхуа точно знает: это не пустой кивок, но понимающий. Мобэй ни о чем не спрашивает дважды, потому что запоминает. Цинхуа всегда не хватало его. Он смотрит на Мобэя, когда тот разговаривает по телефону о делах. Смотрит, когда он с усмешкой помогает нарезать овощи на кухне. Когда он уходит, чтобы после вернуться. И каждый раз понимает лишь одно. Мобэй всё, чего Цинхуа когда-либо желал. /// Лето течёт неспешной рекой. Дни сменяют друг друга — горячие вспышки, серые невзрачности, — и всё неумолимо движется к августу. Ночи в нём короче, тепло истончается. Деревья становятся чуть тревожней, а люди — печальней. — Раз сегодня ты остался так надолго, я расскажу тебе историю, — задумчиво произносит Цинхуа. Мобэй, читающий книгу о японских богах, поднимает голову. — Историю. — Не хочешь? Цинхуа подвязывает сломанную ветку яблони. — Можно послушать, — Мобэй внимательно наблюдает за ним. — Тебе понравится, — Цинхуа несмело улыбается. Внутри всё иногда трепещет — щекотка от того, как близко они находятся, весна и всё это первое цветение, — и Цинхуа замирает, чтобы почувствовать момент. Свет струится сквозь Мобэя. От этого, если честно, невероятно хорошо. — Хорошо, — он приподнимает уголки губ. Цинхуа приободряется. — Тогда слушай, — весело говорит он и отворачивается к следующей яблоне. — Однажды ко мне пожаловали из другого измерения. Совсем юный мальчик. Сказал, что хочет спасти душу своего учителя. Цинхуа тогда перепугался до смерти. Не было никого, кто мог бы научить его, как вообще правильно выполнять такие желания. Как реагировать, когда плата непомерно высока. — Я ему сказал, что платой станет жизнь другого человека. Он согласился, — Цинхуа чуть поворачивается. Мобэй слушает его внимательно, склонив голову набок. — Поэтому… я забрал у него брата. — Ты… что? — Мобэй хмурится. Цинхуа впивается в его лицо взглядом — пытливо, с каким-то едким любопытством, — перед тем как тускло улыбнуться. — У… — обычно он не называет имён, но почему-то невыносимо хочется. — У Мо Жаня был брат. Хороший, хоть и изредка чересчур самоуверенный. Вот его я и забрал. Это была честная сделка. Он возвращал себе учителя, но навсегда терял брата. Деревья — мягкая печаль, — шелестят. Кажется, будто в их листве миллионы оттенков. — Он погиб? — глухо спрашивает Мобэй. — Он исчез, — спокойно отвечает Цинхуа. — Мо… бэй, — он запинается. Хочется легко сорваться в память — муторный мазут, темнота, льда немного в горле от страха, — и чуть шутливо, чуть растерянно хотя бы разок назвать его своим королём. Чтоб плаксивость ивовым прутиком по рукам, по ушам била — лавандовой нежностью после от облегчения в груди, — и навсегда отпустить всё от себя. — У тебя странное лицо, — замечает Мобэй. Не то чтобы тревожно. Не то чтобы равнодушно. (заботливо) — Вспомнил про хорошего человека, — вяло отвечает Цинхуа. Вздыхает, вытягивая ленту из волос. Они падают на плечи тяжёлым. Их длина не только красота, но и страшная беда, когда память уставшим, помятым зверем ложится у его ног. — И чем всё закончилось? — спрашивает Мобэй. Цинхуа задумчиво мычит. — А? А, ну… — он оборачивает ленту вокруг запястья, — Мо Жань потратил годы, чтобы найти своего учителя. А его брат медленно стирался из любой памяти. Душа за душу. — Разве это не двойная плата? — Нет, — Цинхуа смеётся. Выходит невесело. — Я же сказал. Я забрал у Мо Жаня брата. А как — попробуй угадать сам. Получается почти лукаво. Цинхуа производит только правды — всеми неправдами и обходными уловками, — и немного смыслов. Само получается, когда время исчисляется трёхзначными и пустыми бутылками из-под вина. — У тебя есть хотя бы одна счастливая история? — вдруг спрашивает Мобэй. — Выглядит так, словно никто не остаётся счастлив. — Зато все получают, что желали, — просто отзывается Цинхуа. — Каждый и всегда. А уж чужое счастье и несчастье меня не беспокоит. Больше нет. Счастье — не корреспонденция, которую можно передать. Его — горечью, злостью в глотке, упрямством и километрами ноющего под ребрами, — приходится завоёвывать. — Что ж, — словно очнувшись, произносит Цинхуа бодро, — пойдём на террасу. Скоро, кажется, будет дождь. Душная летняя синева неба наливается свинцовым по краям. Мобэй хмыкает и, подхватив книгу, следует за ним. /// — Что ты делаешь? Цинхуа испуганно оборачивается, едва сдерживая вскрик. — О, мой… — он вздыхает. Кошмар, ещё не хватает ляпнуть что-то такое. — Это фонарики. Я буду запускать их в небо. Мобэй непонимающе смотрит на них. — Сегодня нет никакого праздника, Цинхуа, — замечает он. — Ни в Китае, ни в Японии, ни в какой-либо Корее. Цинхуа удивлённо присвистывает. Поправляет пояс на одеждах. Чёрное, расшитое белыми лилиями. — Откуда ты знаешь про другие страны? Мобэй чуть хмурится. У Цинхуа сжимается сердце. Он знает ответ. В ту секунду, когда Мобэй не сразу ответил, понял. — Мой отец часто ездит в другие страны, — говорит он медленно, — и когда я был младше, то мы вместе с дядей отправлялись с ним. Как-то запомнилось. Традиции других стран бывают интересны. Дядя. Цинхуа поджимает губы. Боль взбирается по позвоночнику цепко, чтобы свить гнездо в его ключицах и касаться шеи в удушающей нежности. — У тебя странное лицо. — Просто задумался. — О чем? Цинхуа качает головой. О таком не расскажешь. — Ты прав, — в конце концов, признаётся он, — нет никакого праздника. Это моя традиция. Он неосознанно перенял её от другого человека. Это сохраняло связь. Сохраняло обещания. И память. Мобэй пришёл под вечер, подгадав как-то время слишком правильно. Неизбежность случилась. Цинхуа присаживается на ступеньки террасы, и полы его ханьфу распахиваются. Он ловит внимательный взгляд Мобэя, направленный на собственные ноги, и тихо смеётся. — Что за традиция? Цинхуа берёт аккуратный прямоугольник слегка пожелтевшей бумаги. Спасибо Цинфану. — Скажем так, — он макает кисточку в чернила и осторожно выводит первый иероглиф, — у меня были друзья, которых я потерял по разным причинам. Они все мне очень дороги. Запуская эти фонарики в небо, я надеюсь, что каждый из них будет счастлив в своём будущем. Цинхуа не говорит: это мои извинения некоторым из них. Цинхуа не говорит: это моя молитва, направленная в беззвучную бесконечность, о том, чтобы их следующие жизни в этом и других мирах были счастливыми. Цинхуа не говорит: прости меня, мой король, прости меня. Мобэй издаёт непонятный звук согласия, а после спрашивает: — Это похоже на древнекитайский. Улыбка Цинхуа мельчает. Истончается по краям. Становится мягче, теряет ровность. — Это он и есть. Мобэй молчит какое-то время. — Сколько тебе лет, Цинхуа? Тот смеётся. Напряжение — звенящая печаль и тревога трелью, — отступает, пока его плечи понемногу расслабляются. — Я не так стар, как кажется, — честно отвечает он. — Просто есть вещи, о которых тебе нельзя знать. Прости за это. — Ничего, — Мобэй качает головой. — Я понимаю. Можешь мне назвать имена? Или это тоже секрет? Вот вам главный секрет от Шан Цинхуа: Мобэя всегда интересуют вещи, не поддающиеся рациональности или переворачивающие её. — Это не секрет, — Цинхуа откладывает кисть и по одному прицепляет бумажные листочки к фонарикам. Те загораются ровным рыжеватым светом. На самом деле, это секрет. Просто Мобэю — только ему — музыка печали вступает на его имени каждый раз, — Цинхуа готов рассказать. — Пойдём, — говорит он, — скоро луна начнёт всходить. Они добиваются до заднего двора, пока неяркий свет летящих фонариков освещает им путь. Их тени при неровном шаге опять соединяются. — Это для Лю Цингэ, — мягко произносит Цинхуа. Он был началом этой традиции. Давным-давно человек, чьё имя грифелем и надсадным рыком вычеркивалось из памяти, запускал одинокий фонарик в небо. Было ли то извинением за невозможность любить или тоской по утраченному — никто не знал. — Он младше меня, — говорит Цинхуа, отпуская первый фонарик ввысь. — Яркий весь, огрызался много, спорил. Но если кто-то помогал ему, Цингэ запоминал это на всю жизнь. Поднимается ветер. Августовские ночи уже не такие тёплые, но Цинхуа не чувствует холода. — Это для Юэ Цинъюаня, — Цинхуа бережно касается фонарика в последний раз, и тот неспешно уплывает куда-то наверх. Мобэю кажется, словно свечение этих двух фонариков совсем разное по оттенку — и, наверное, людьми они были тоже разными. — Цинъюань… хороший человек, — Цинхуа прикрывает глаза. — Он много пережил, но через всю жизнь пронёс удивительную доброту о других. Он заботился о своих близких и сделал бы для них что угодно. Мобэй касается его плеча. Цинхуа отвечает улыбкой. Эта ситуация кажется такой похожей на другую, старую и почти позабытую. — Это для Шэнь Цзю, — Цинхуа смеётся, — он был таким придурком. Но ценил тех, кого любил, по-настоящему ценил. Очень многое для него пошло… не слишком хорошо. И многое — потому что так написал он, Цинхуа, сам. — А этот, — Цинхуа чувствует колючки на ладонях. — Для Шэнь Юаня. Больше он ничего не произносит. Этот фонарик словно отсвечивает бледно-алым. Он движется медленнее всех и именно за ним Цинхуа наблюдает дольше всего. Что-то тоскливое в его груди невыносимо печет. Пальцы Мобэя чуть крепче стискивают его плечо. Когда Цинхуа поворачивается, у Мобэя совсем странное лицо. Словно нежность коснулась его — горстка слов, застрявших в горле, — и он не может решить, что с этим делать. На мгновение Мобэй делает ещё один небольшой шаг — их руки соприкасаются, — и его взгляд становится совсем серьезным. Это густое марево, и от него становится жарко. Цинхуа открывает рот — И небо взрывается фейерверками. — Подростки, наверное, — бормочет он. Мобэй отворачивается и убирает руку. Момент потерян. /// Когда Цинхуа остаётся один, приходит момент для последнего фонарика. Пустоты в его груди заполняются теплом — истаяло за этот час, но память осталась, — от того, как Мобэй мягко, но уверенно держал его за плечо. И как эта сила заставила его дрожать изнутри в сплошной печали и восторге. — Мобэй Цзюнь, — шепчет Цинхуа, на мгновение прижимая фонарик к груди, а после отпускает. — Мой король. Надеюсь, вы будете счастливы. Что ты счастлив сейчас так же, как я. Когда он оборачивается, Цинфан стоит в тени деревьев, скрестив руки на груди. — Пойдём в дом, — говорит Цинхуа тихо. — Кто знает, какие кошмары тебе могут попасться. Цинфан кривится недовольно, но идёт следом. /// Тогда, во времена, когда Цинхуа был лордом пика Аньдин, а Цинъюань ходил совсем потерянным, никто знать не знал про измерения, наказания и искупления. История складывалась. Рвалась в сгибах. Бумажные журавлики — загадай желание, вдруг оно исполнится. Мобэй Цзюнь — его король, его константа, неизмеримый север, — был жив. Цинхуа не представлял, что может быть иначе. Он побаивался, что однажды станет не нужен, но, казалось, всё было беспочвенно. (всё цвело в стужу и холод) А потом он опоздал. На какие-то жалкие минуты опоздал. Цинхуа не хотел уходить по-настоящему — а, может, и хотел, сейчас уже трудно вспомнить, — но когда вернулся, нужные минуты ускользнули северными ветрами. Тишина во дворце стояла страшная, гнетущая. Выскребала по углам всю панику. Цинхуа тогда прибежал в зал — сердце кошмарно колотилось и, казалось, застревало в глотке с каждым вдохом, — чтобы не найти там жизни. Мобэй лежал на каменном полу с открытыми глазами. Не ярко-ярко синими. Словно выжженный свет оставил свой след на нем. Его дядя лежал в другом углу. Он был словно разрезан от подбородка и до живота. Пахло железом. Пахло смертью. Цинхуа опустился на колени перед Мобэем, испуганный, одеревеневший, и коснулся его щеки. — Мой король? — жалко пробормотал он, но Мобэй не отозвался. Его взгляд был устремлён куда-то далеко. Цинхуа туда никак не мог добраться. — Пожалуйста, — голос Цинхуа упал и стал едва слышим, — Мобэй, пожалуйста… Мобэй, ты же не можешь действительно умереть, не так. А потом он заплакал. Это не чувствовалось как горе. Это чувствовалось так, словно конец всего мира наступил оглушающим взрывом и тишиной. — Прости меня, — Цинхуа уткнулся Мобэю в плечо лбом и зажмурился. Силился услышать: тихие, но мерные звуки. Но ничего не звучало. Остановившееся сердце не могло вновь застучать. — Прости меня, мой король, — Цинхуа зажмурился. — Я тебя подвёл. /// Позже, гораздо позже, когда эта жизнь закончится и начнётся новая, в сладкой беззвучности незнания ни королей, ни слуг, Цинхуа узнает, почему же ему было суждено владеть магазином желаний. — Ты много сделал, — сказал тот человек, — и не сделал тоже. Твоя очередь нести своё наказание. И тогда он всё вспомнил. И ужасная тишина сожалений поселилась с ним в одной комнате. /// Когда осень обменивается рукопожатием с летом, Мобэй вдруг говорит: — Когда я был ребёнком, мой дядя устроил похищение. Цинхуа, ошеломлённый таким началом — маленьким кусочком откровения, — выпускает из рук шланг. Вода брызжет во все стороны. Её капли — алмазная угасающая пыль. — Что? Мобэй внимательно и спокойно смотрит на него. — Мой дядя устроил похищение, — повторяет он терпеливо, — моё похищение. Я провёл несколько дней в какой-то богом забытой стране, сидя в крошечной подвальной комнате. У Цинхуа начинает болеть сердце. Что-то из этого он смутно угадывал. Видеть кусочки людских жизней тоже ему дано. Но слышать это — совсем другое. — О, боже, — бормочет он беспомощно, — ты… — Меня нашёл отец, — Мобэй подпирает голову рукой и смотрит куда-то за плечо Цинхуа. — Такая вот история. — Мне жаль, — выпаливает Цинхуа, не подумав, и прикусывает язык. Сердце — цельная резкая картинка прошлого, едкая смеющаяся тишина по углам, — бьётся в ребра так, словно сейчас сломает их. — Это было давно, — Мобэй вздыхает. — Я отвлёк тебя. Продолжай поливать свои цветы. Цинхуа хочет с жаром ответить, что нет ничего важнее Мобэя и его жизни, цветы не умрут! Но после смотрит на его лицо — открытое и словно бы смягченное, — и осторожно улыбается. Всякая смерть отступает. — Что бы ты хотел на ужин? /// Этот день проклят. — Даже не подумаю, — отрезает Цинхуа. Он даст лопаткой этому идиоту по лбу. — Ты уже думаешь, — возражаешь Цинфан, — тебе бы там понравилось. — Мне бы, — начинает кипятиться Цинхуа, потому что всё, нахер, идёт не так. — Мне бы очень, Цинфан, очень понравилось где-то посреди ебаной улицы в твоём ебаном мире увидеть другую версию Цинъюаня. Или Цзю. Да кого, мать твою, угодно. Очень хочется! Цинфан смотрит на него около равнодушным взглядом. Но по его позе и чуть приподнятым бровям Цинхуа точно может сказать: его это веселит. Вот же ублюдок. — Подумай об этом с другой стороны. Цинхуа взрывается. — Нет тут другой стороны! Я не собираюсь гулять по другим измерениям и заводить дружбу с людьми, которые мертвы, понятно? А теперь взгляд Цинфана напоминает патоку сочувствия. О нет, только не это. — Ты мог бы попробовать, — гораздо мягче произносит он. — Я знаю, что ты постоянно ругаешься, когда я так или иначе дарю тебе сны с Цинъюанем, но ещё я знаю, что ты каждый раз радуешься этому. Цинхуа нехорошо. Он должен был многим людям: кому-то из-за упущенных минут, кому-то — из-за молчания. Когда он смотрит на своё отражение в стеклянном ящике, то видит совсем не себя. — Ты дружил с ним, — вяло замечает Цинхуа, — разве он гулял по другим мирам, чтобы спрятаться за иллюзией, что все живы и всё хорошо? Цинфан долго молчит. Он не выглядит виноватым. — Иногда, — в результате откликается он. — Это было всего несколько раз. Цинхуа тускло улыбается. Ему ни о чём не хочется помнить — нити тянутся, переплетаясь, — а забыть просто не получается. — Вот видишь, — подводит он итог, — и я не хочу. — Один раз, — продолжает настаивать Цинфан. Он совсем мало знает. Больше, чем Мобэй, из-за своей природы, но меньше, чем кто-либо из живых — и мёртвых, конечно, — но Цинхуа никогда не покидает чувство, словно ему и не нужно всего знать. Цинфану достаточно чувствовать. И иногда касаться чужих снов. — И ты отвалишь от меня? — без особой надежды уточняет Цинхуа. Цинфан кивает. /// От чужого счастья слепит, но как-то хорошо так слепит. Не больно. Тепло скорее. Цинхуа не приближается к Цингэ и Цинъюаню, которые кого-то ждут около кафе — Цинхуа может отгадать даже кого, — и не приближается к Су Сиянь, которая обедает с сыном на открытом воздухе. Это какой-то абсолютно утопический мир. И от него начинает тошнить. Это как заветная мечта — таяние свечей в пустых тёмных комнатах, — и невозможное далёко. В груди подрывается аэродром, когда знакомый негромкий смех раздаётся из книжного. Неоновая вывеска. Ровная кирпичная кладка. — Верни меня домой, — просит Цинхуа в тот же момент. Что-то в его лице заставляет Цинфана ему подчиниться. /// Сентябрь абсолютно проклят. Стоит страшная жара. Цинхуа точно близок к смерти. — Извините? Я слышала, что здесь исполняют желания… Это одна из немногих фраз, из-за которых Цинхуа хочется придушить не то себя, не то человека, который её произносит. Особенно вот таким тоном. Неуверенным и просящим одновременно. — Да, здравствуйте, — Цинхуа вяло улыбается, откладывая веер. — Вы же знаете, что придётся заплатить? Он вглядывается в девушку чуть пристальней. Она не выделяется той эстетической красотой — замирающее в кадрах, таинственность с привкусом сахара и идеальность, — но какая-то абсолютная нежность есть в её мимике. Она очень добрый человек, понимает Цинхуа. Мобэй, сидящий под тенью дерева, поднимается. Цинхуа видит это краем глаза. Каждый раз, если приходит посетитель, Мобэй либо наблюдает, либо куда-то уходит, подмечая тон беседы. (это настолько домашнее, что становится плохо) — Я знаю, — девушка кивает. — Мне неважна цена. Облачённая в по-летнему лёгкое платье в пастельных тонах, она кажется эфемерным видением. Цинхуа прищуривается. Ну и жара. Ну и катастрофа нагрянула. — Хорошо, — он как можно более открыто улыбается. — Мобэй, не мог бы ты… подождать меня в доме? Тот смотрит на него с непониманием. Это первый раз, когда Цинхуа о таком попросил. — Конечно, — коротко отзывается он. Лёгкое раздражение в его голосе очень явно звучит. — Итак, — убедившись, что Мобэй внутри, начинает Цинхуа. — Какое у вас желание? Девушка крутит кольцо на пальце. — Вы можете оживить моего сына? — тихо спрашивает она. Безнадежность эта подобна падающим плитам. Надгробия и венки. — Оживить, — задумчиво тянет Цинхуа. Он не задумывается особо. Болезненный холод ловко по позвоночнику. — Да, — она несмело кивает и делает шаг вперёд. Цинхуа стискивает зубы. — Он и мой муж погибли. — И вы хотите, чтобы я оживил вашего сына, так? — Цинхуа вцепляется в веер со всех сил. — Вы можете? — девушка смотрит на него с надеждой. Цинхуа поднимается с места. Подмечает: листья кое-где желтеют. Пятнами словно далматинцы идут. — Да, — коротко отвечает он. Её лицо светлеет. Она по-настоящему красива. — Что же вы хотите в качестве оплаты? — начинает она суетиться. — У меня не так много наличных… Это безумие мнёт уголки разума, неповрежденного до той секунды и короткого слова. Цинхуа подцепляет её подбородок пальцами. Ощущается как ледяные иглы — костенеет, кусается, — и хочется отдернуть руку. — У вас есть красивая книга дома, — мягко произносит он. — Вот её я и хочу. Принесёте? Девушка энергично кивает — ватой становятся ноги, Цинхуа мутнеет изнутри, словно его ударили, — и торопливо произносит: — Я вернусь через… час? Так нормально? Вы не уйдете? — Нет, — бормочет Цинхуа. Синяя синь. Яркая. И нос выразительный. Чёрная густота волос. Он трёт переносицу. Не время лютого в своей памяти сейчас. — Тогда я скоро вернусь! — девушка практически выбегает, и Цинхуа обессиленно прислоняется к спинке софы. Согревается он медленно, а просыпается от оцепенения ещё медленнее. — Цинфан, — бормочет он, а потом раздражённее и громче: — Цинфан! Перевязать волосы получается с третьего раза. Кончики пальцев — лёгкое индиго. И дрожь глупая. Непонятно даже, почему. Полчаса. У него есть полчаса. — Цинфан, живо сюда! Пожалуйста! — Цинхуа взбегает по лестнице в дом. Живительное тепло обрушивается на него беспрепятственно. — Цинхуа? Что… — Мобэй успевает только подняться с кресла, когда Цинхуа машет на него рукой. Больше испуганно, чем раздражённо. — Не выходи, хорошо? Пока мы не вернёмся, не вздумай даже выходить, Мобэй, пожалуйста. Хорошо? Он слишком слаб, чтобы защитить Мобэя за пределами магазинчика. Никаких сил не хватит. Тот, кажется, готов огрызнуться — о, нет, у него нет времени на споры, — когда Цинфан плавно выходит из пустоты. Сердце подскакивает ещё раз. Дикая паника обливает его со всех сторон. Становится душно. — Закрой глаз! — практически кричит Цинхуа, обхватывая Цинфана за голову. Тот послушно закрывает его. Недовольно повертевшись в его руках, Цинфан в итоге прижимает — для успокоения Цинхуа по большей степени, — ладонь к левому глазу. — Наорался? — интересуется он лениво. — Какого вообще… Цинхуа отпускает его. — Тут человек, — замечает Цинфан спокойно. — Наблюдательно, — огрызается Цинхуа. — У меня не было времени. — Чтобы попросить его выйти? О, да. Уверен, что так оно и было. Прекрати нервничать, ты сейчас что-нибудь разобьёшь. Давай, присядь. Он аккуратно придерживает Цинхуа за локоть свободной рукой, пока тот не садится за стол. Он планировал сегодня приготовить салат и сделать свинину. Они бы поужинали с Мобэем, а после сидели бы на террасе, и Цинхуа из дыма создавал смешных животных. Не получится, значит. Мобэй тихо подходит к ним. — Если что-то с ним случится, я не виноват, — Цинфан скрывается на кухне. Предупреждение дано. Цинхуа трёт глаза. Частички холода всё ещё где-то внутри. Жжется. — Тебе лучше посидеть в гостиной, — просит он устало, — прости. Я слишком беспокоюсь за тебя. Мобэй дёргает плечом. Вот упрямец. Это вызывает у Цинхуа слабую улыбку, но она исчезает, стоит Цинфану вернуться с кухни. Повязка уже на месте. — Итак, — он пристально разглядывает Цинхуа, а после хмурится, — что стряслось? — Ко мне пришла девушка-дух из другого мира. Ты сможешь выстрелить? — он трёт ладонями лицо. Дрожит. — Нет, не так… подари ей самый настоящий сон из всех. А после выстрели. Сможешь? Цинфан сощуривается. — Убийство не входит в мои обязанности, — коротко напоминает он. Цинхуа смотрит на часы. Двадцать четыре минуты. — Она не отсюда, Цинфан, её не должно здесь быть. Я не знаю, каким, нахер, образом такая, как она здесь появилась, но её здесь быть не должно. Понимаешь? — Ты хочешь сказать, что не осознающий себя мёртвым дух, — медленно начинает Цинфан, — пришёл из другого мира. Цинхуа чувствует на себе взгляд Мобэя. Хочется вновь извиниться — жжение и зуд в груди, — но он, сдерживав себя, просто кивает. — Я понятия не имею, как такая хрень возможна, — раздражённо огрызается Цинхуа, когда Цинфан скептично смотрит на него. — Но она, во-первых, мертва, а во-вторых, даже не отсюда. — И зачем мне насылать на неё сон? Я такие подарки не делаю всем подряд. Это резонно. Цинфан любит помогать людям, хоть и не говорит об этом прямо, но подарить счастливый сон — другое дело. Цинхуа буквально просит о таком за бесплатно. — Потому что она пришла сюда, — внезапно выдохшись, говорит он. — И назвала желание. Я назвал цену. Цинфан вдруг улыбается, словно его что-то развеселило. — Обожаю, когда ты обманываешь людей, — говорит он. — Хорошо, я сделаю это. Ты мой должник. Цинхуа выдыхает. — По рукам, — а потом всё-таки смотрит на Мобэя. Тот хмурый и явно сбит с толку. — Если ты выйдешь, она может… забрать твою жизнь. Духи, особенно такие как она, впитывают чужую жизнь, даже не понимая этого. Поэтому останься здесь. Пожалуйста. Мобэй неохотно кивает. — Так ты собираешь свои истории? — спрашивает он. Это почти шутливо, но совсем не весело. Цинхуа думает обо всех, кто посетил его. Кто-то улыбался, а кто-то плакал. Иногда ему казалось, что чужие чувства больше не трогают его — огрубевшее, застывшее во времени, — но, видимо, всё не так. — Да, — он тускло улыбается. — Именно так я и собираю свои истории. /// Когда девушка возвращается с книгой — наверняка хозяева квартиры будут перепуганы беспорядком, — Цинхуа в абсолютной безмятежности сидит на террасе. — А ты не ошибся, — на грани шёпота, произносит Цинфан. Цинхуа раздраженно дёргает плечом. — Я не ошибаюсь в таких вещах. Стоит девушке подойти ближе, незваный холод мягким поцелуем касается шеи. Терпимо, хоть и неприятно. Одно успокаивает: Мобэй в самом надёжном месте во всей стране и никогда не ощутит этого. Обычный холод для него ничто. Но холод той, что несёт смерть — очень даже способен разрушить человека. — Здравствуйте! — она убирает волосы с лица. Взволнованная, глаза сияют. — Вот, возьмите. Цинхуа осторожно принимает книгу и как можно благосклоннее улыбается. Ему страшно. Как будто не было всех десятилетий и привычного "здравствуйте, я могу исполнить ваше желание". — Сейчас я попрошу вас закрыть глаза, — говорит он практически нараспев. — И не открывать, пока вы не увидите перед собой лицо сына. Девушка энергично кивает. Цинфан — невидимый для неё, но видимый для Цинхуа, — останавливается за его спиной. Его пальцы чуть согревают. Замедленная съёмка: Девушка мягко выдыхает, закрыв глаза. Цинфан со своей ладони сдувает золотистую пыль. Она оседает — так снега сходят с гор во время оползня, — и Цинхуа моментально подхватывает её. Он слышит имя — "А-Лин", — и стискивает зубы. Холод страшнее любой смерти. Только Мобэй, приносивший с собой северное, был безопасен. Цинхуа кажется, что он отключается. И зал, и кровь, и потухшая синева напоминают сон. Только Мобэй с его едва различимой улыбкой в чёрной накидке остаётся реальным. И сквозь этот сон Цинхуа слышит, как его зовут. /// — Дай ему выспаться, — советует Цинфан, — схватить смерть такое себе удовольствие, даже для него. Мобэй, убрав со лба Цинхуа прядь волос, кивает. Он смотрит на него так, что Цинфану хочется отвернуться. — Зачем он схватил её? — тихо, чтобы не потревожить чужой сон, спрашивает Мобэй. Цинфан стягивает со стула свой плащ. Вздыхает. — Потому что он такой человек, — просто говорит он. — И потому что хотел убедиться, что её желание исполнено, чтобы она могла спокойно уйти. Мобэй устало трёт лоб. (когда он вышел на террасу, Цинхуа лежал на земле. У него были закрыты глаза и кожа, казалось, побледнела. И ему стало страшно, словно он вновь маленький мальчик, запертый в темноте комнаты. И потом он позвал Цинхуа, осторожно перехватив за запястье) — Приходи завтра, — вновь подаёт голос Цинфан, — я собираюсь сделать ему ещё одно огромное одолжение. А завтра всё будет как обычно. Мобэй качает головой. Ему не хочется никуда уходить. Потому что последним, что Цинхуа сказал ему, было "я просто волнуюсь за тебя". И вот так же просто сам Мобэй волновался за него. — Ладно, — Цинфан раздраженно ругается, — тогда я отведу тебя в гостевую комнату, раз ты не собираешься уходить. /// Как осознать печаль? Попробуй забыть человека, которого любил, и пойми, что это невозможно. /// Когда Цинхуа открывает глаза, вокруг темно и прохладно. Ему кажется, что он не проснулся. Ему кажется, что он заснул. Мобэй, который был в его сне, накинул ему на плечи свою черную накидку. Мягкий мех касался щеки Цинхуа. — Мобэй, — невнятно бормочет Цинхуа. Он не может понять, где находится. Всё какое-то невообразимо плавное. Никаких углов. Сплошная безмятежность. — Я здесь, — тихо произносит Мобэй. Цинхуа слышит шорох. А потом прохладная рука ложится ему на лоб. И ему хочется плакать. Он спит и видит сон во сне, наверное. — Я так устал, — едва слышно произносит Цинхуа. Собственный голос — незнакомость. — Отдыхай, — мягко произносит Мобэй. — Ты сегодня много сделал. Ты молодец. Цинхуа просто очень больно. — Я не справился, — он закрывает глаза и темнота плывёт перед ним. — Мой король, я так тебя подвёл. Он проваливается в сон так же, как и проснулся. Незаметно и разом. Мобэй невесомо целует его в лоб. Ветер взволнованно возвращается в сад, чтобы рассказать этот секрет деревьям, а те — после, днём, — расскажут о нём травам в саду. Мобэй усаживается обратно в кресло и слушает, как дыхание Цинхуа становится глубже и медленнее. /// Цинхуа смотрит на листья, окрашенные в светлое золото и алый мрамор. Осень гуляет по улицам свободно и весело. Уже прошли проливные дожди. Мобэй, одетый в чёрную лёгкую кожанку, заходит через калитку. У него неспешный шаг. — Тебя давно не было, — замечает Цинхуа, не допуская печаль в свой голос. Мобэй легко пожимает плечами. Чуть улыбается. — Я уезжал по делам, — он присаживается рядом на софу. Скоро её возвращать в дом до следующей весны. — Успешно? — Да, всё хорошо. Цинхуа улыбается. — Я рад это слышать. Какое-то время они сидят в приятной тишине. Цинхуа задумчиво напевает колыбельную. Печаль покрывает собой улицы. Выстилает тишину ровными линиями. — Я хочу тебя пригласить кое-куда, — в итоге произносит он. — Это важное событие. Цинхуа немножко волнуется. Это не столько нервное, сколько пугающее своей неизвестностью ответа. — Куда же? — Мобэй приподнимает брови. — Ты решил куда-то поехать? — Не совсем, — Цинхуа смеётся. От улыбки Мобэя — ясная, словно в эйчди, — ему становится легче. Теплота растапливает его кости. Словно летний зной на секунду коснулся его рёбер. — В конце сентября проходит фестиваль, у… демонов и других существ. Там очень красиво и в конце всегда творится настоящая магия, — Цинхуа замечает, что Мобэй фыркает. — Не смейся! Я очень люблю этот праздник, на нём всегда собирается очень много созданий, ты просто не видел! Мобэй кладёт ногу на ногу и, уперевшись локтем в колено, подпирает голову ладонью. — Не видел, — соглашается он. Цинхуа задерживает дыхание. Детский восторг вспыхивает в груди светлячками. — Ты пойдешь со мной туда, Мобэй? — мягко спрашивает он. И на крошечную секунду до его кивка, всё стирается. Не остаётся ни королей, ни слуг. Ни холодов страшных, ни плачущей тишины. Даже вины, что ходит тенью по пятам, не остаётся. Остаются только они. Мобэй и Цинхуа. /// Цинфан неспешно — осторожность с заботой танцуют на кончиках его пальцев, — заплетает ему волосы. Коса вокруг головы. Две небольших от висков. — Невероятно, — произносит он. Цинхуа дёргается, и Цинфан несильно бьёт его по плечу. — Не бей меня. — Не двигайся, криво выйдет. — Их ты плетешь, я уверен, что будет красота. Если тебе однажды надоест твоя работа, — он вновь пытается повернуться и на этот раз получает по шее. — Прекрати! — Прекрати вертеться, — парирует Цинфан. Цинхуа ворчит, но перестаёт двигаться хоть как-то. Цинфан вплетает в косы красную неширокую ленту. Она какая-то особенная, но Цинхуа не может почувствовать, почему. Какое-то странное волнение — ребяческое, ноющее, напополам с нетерпением, — обитает во всём теле. — Не ерзай, — строго говорит Цинфан. — Почти всё уже. И когда он заканчивает, Цинхуа сразу берёт зеркало. Цинфан, узнав, что он пригласил Мобэя на Ночь Увядания, безапелляционно сообщил, что сделает ему самую прекрасную причёску из всех. И не обманул. Тугая коса опоясывает голову, оставляя практически половину волос распущенными. От висков с какой-то миллиметрической точностью идут две косы — и красная шелковая лента вплетена в них, — которые соединены вместе с помощью лент. — Всегда пожалуйста, — ворчит Цинфан, складывая руки на груди, — рад помочь. Цинхуа с улыбкой оборачивается и, трогая косу, проходящую чуть повыше лба, говорит со всей искренностью: — Ты невероятен, Цинфан, спасибо. Ханьфу, которую он заказывал себе у Гуаньнинь, лежит на кровати. Чёрная, целиком сшитая из шелка, она расшита золотыми лилиями — изумрудные стебли, стежок к стежку, — и рукава с воротником отделаны яшметовой тесьмой. На ней тонкой россыпью синим звёзды. — Удивительно, — повторяет Цинфан. Цинхуа стонет. — Что тебе всё удивительно? — Что впервые за все десятилетия ты идёшь туда не один. — Я не ходил туда один, — возражает он. — Я ходил с тобой. Цинфан хмыкает, явно не согласный. — Последние семь лет ты даже не объявлялся там, говоря, что все слишком скучно. А теперь идёшь туда на свидание. Удивительно. — Я тебя стукну, — предупреждает Цинхуа. — Это не свидание, Мобэй никогда… я не думаю, что он бы согласился на свидание, не то чтобы я, конечно, хотел его пригласить. Я просто хочу показать ему хорошие вещи. Интересные. Вот как этот фестиваль. Здорово же, ему понравится. — Цинхуа. Это свидание. — Это не свидание! Цинфан тихо и как-то ласково смеётся. — И почему ты хочешь показать ему это всё? Цинхуа удивлённо смотрит на него. — Потому что это Мобэй? Вопрос странный, но ответ, кажется, веселит и устраивает Цинфана целиком. — Я не отвлекаю, — говорит он, поднимаясь, — если потребуюсь на фестивале, ты знаешь, где меня искать. — Ты в этом году… кого-нибудь приводишь? — тихо спрашивает Цинхуа. — Да, — Цинфан отвечает гораздо мягче. Наверняка, у него ещё это ужасное заботливое лицо сейчас. — Цингэ и Цинъюаня. Надеюсь, им понравится их сон. Цинхуа не поворачивается и кивает. Выходит гораздо сдавленнее, чем хотелось бы. Может, он даже увидит их издалека, удивлённых и поражённых бесконечным сиянием фестивальных улиц. /// — Привет, — говорит Цинхуа. Больше мямлит, потому что ему внезапно всё страшное и тревожное по ребрам мягкими лапами ходит. Мобэй, одетый в черный кашемировый свитер под горло и джинсы, смотрит на него — так вот смотрит. — Ты бы сказал, что нужно одеться традиционно, — в итоге произносит он и подходит чуть ближе. Цинхуа сглатывает. — Тебе и не надо, — он слабо улыбается. — Я же там… ну, меня там многие знают и точно будут ждать, я давно там не появлялся, лет семь? Цинфан сказал семь, но я не верю, что так долго, — чем больше Цинхуа страшно, тем быстрее и больше он говорит. — Вот, и все официальные лица, хотя мы так себя никто не называем, всегда одеты… очень красиво. Я не уверен, красиво ли я сейчас выгляжу, но меня семь лет не было и… Он затыкается, когда Мобэй аккуратно убирает ему крошечную прядку волос за ухо. У Мобэя сейчас та самая улыбка — калёным железом в память, — в которую нельзя, знаете, не влюбиться. — Ты красив, — говорит Мобэй. — Правда. Цинхуа смеётся. Чувствует, как судорогой схватывает горло. Это всё от нервов. — Спасибо, — отвечает он. И всё в сплошной весне — не сезон, но внутреннее, — пока тепло расползается по телу. — Что ж, — Цинхуа осторожно подхватывает Мобэя под локоть, едва касаясь кожи. Спрашивает как бы — можно? Мобэй улыбается короткой небольшой улыбкой. — И как мы туда отправимся? — спрашивает он. Цинхуа горделиво поднимает голову. — Через портал. — Портал. — Ага. Через него в принципе можно в другие миры путешествовать, но сегодня у нас один пункт назначения. Смешок. — Другие миры? Цинхуа напрягается. — Да, — чуть резче отвечает он. — Другие миры. Разные версии разных людей. Кто-то, кто тебе друг здесь, может быть тебе врагом там. И наоборот. Да и ты можешь быть другим. — И там есть и мы? — пока они двигаются в сторону заднего двора, интересуется Мобэй. Цинхуа думает: мир поминутно будет хрипнуть, если лишится тебя. Он кивает. (может быть, там всё счастливее и лучше) /// Когда они проходят через портал, Цинхуа задерживает дыхание. Ему страшно — интересно, — что скажет Мобэй. Перед ними во все стороны разливаются длинные широкие улицы. От столба к столбу, что стоят по двум сторонам, тянутся серебряные нити. На них воздеты фонари причудливой формы. Словно снежинки-звёздочки нарисованные. Их сияние похоже на бриллиантовое многоцветье в лучах света. От столба к столбу. Сотни фонарей свешиваются вниз и качаются от ветра. — Тебе нравится? — робко спрашивает Цинхуа. Они с Мобэем соприкасаются плечами. — Тут очень красиво, — отвечает тот. Какое-то изумлённое благоговение переливами на его лице. Густой неяркий свет льётся на него со всех сторон. Мобэй так красив, что сейчас и умереть было бы не страшно. — Говорят, — Цинхуа поворачивается обратно к фонарям, — что здесь их около десяти тысяч. И много легенд о том, что без их света фестиваль закончится трагедией. Их огибают со всех сторон люди. Случайно задевают плечами. — Вот как, — мягко произносит Мобэй. — Такой твой мир за пределами магазинчика? Цинхуа видит, насколько он заворожен картиной ночного города, что вспыхивает огоньками. И от этого тихое спокойствие — штормы засыпают у берегов, — наступает в груди. — Да, — говорит он наконец. — Я не часто бываю тут, но… да. И вот ещё кое-что. Цинхуа протягивает Мобэю руку. — Что такое? — Тут легко потеряться, — начинает объяснять он и чувствует лёгкий жар на щеках. — Да и…тут могут встретиться демоны, которые очень недружелюбно настроены к людям, а я не хочу, чтобы ты потерялся или поранился, поэтому тебе придётся взять меня за руку? Последнее он произносит тише и с какой-то дурацкой полупросящей и вопросительной интонацией. Это катастрофа. Мобэй вдруг смеётся. Светло. — Конечно, я не против. И его пальцы — сила, тепло, уверенность, — обхватывают Цинхуа за ладонь. Осторожное переплетение. Цинхуа улыбается. (Мобэй смотрит на него — горькая красота, красные ленты в волосах, — тянуться до конца и найти, — и ему хорошо вот так держать Цинхуа за руку. потому что Цинхуа радостно показывает на разные постройки — восторг в каждом "взгляни!", — стискивает его пальцы и многоцветье смеётся лукаво оттенками на его волосах и лице) — Мобэй, ты в порядке? — Цинхуа чуть наклоняется вперёд, заглядывая в его лицо. Тот непонимающе приподнимает брови. — В смысле? Мимо них на облаках пролетают крошечные девушки — Цинхуа им кланяется, — и точно проплывает по воздуху лисица с абсолютно чёрной шерстью. Ей Цинхуа тоже кланяется. — Ты кажешься таким отстранённым, ну, больше, чем когда ты просто спокоен и за всем наблюдаешь, — говорит он наконец. — Тебе здесь не нравится? Слишком шумно и глупо? Мобэй фыркает. Цинхуа страшно представить, что это так. — Нет, — просто произносит Мобэй. — Я просто задумался. Тут действительно слишком много всего. Почему так? Раздаётся причудливый глубокий звук. Он заполняет улицу и всё подсвечивается золотистым сиянием. Все вокруг начинают шуметь. Радостный гул и смех — отражение на восторженных лицах. — Это фестиваль Увядания, — говорит Цинхуа, внимательно вглядываясь куда-то в толпу. — Здесь собираются все существа из разных миров. Завтра этот город исчезнет, потому что стоит на распутье всех возможных измерений, и был создан давным-давно именно для фестиваля. Мобэй кивает. Их плечи соприкасаются. Толпа обнимает их со всех сторон тягучим потоком. — А этот звук? — О, это демоны, — Цинхуа хихикает. — Всегда устраивают музыкальное представление, но никто не знает, на чём они играют. Отвлекается на что-то — взгляд по крышам, — и его улыбка становится мягче. Мобэй пытается проследить за тем, что он увидел, но там лишь огоньки. — Хочешь запечённых яблок? — спрашивает Цинхуа. Ему хорошо и светло, словно вся темнота растворяется в звуках и том, как Мобэй держит его за руку. — Почему нет? — Тогда пойдём! К ведьмам собирается вечно огромная очередь, если поторопимся, то успеем. Улица десяти тысяч бриллиантовых фонарей заканчивается разветвлением дорог. Каменная кладка. Повсюду деревья с густой зелёной листвой, что тихо перешептывается — от дома к дому, от улицы к улице, — и мерцает мягкими цветами. Яркие цветы качают головками в такт музыке и их лепестки трепещут. Со всех сторон доносятся голоса. Незнакомые языки, неясный глухой каркающий смех. Цинхуа делает глубокий вдох. Счастье капает отовсюду. В мурашки. В бесконечность головокружительности радости. И воздух искрит чистотой. Дома и постройки скачут сломанными зубчиками расчёски: высокие, низкие. Некоторые напоминают пузатые горшочки. Улицы перемазаны густым золотистым. Глубокая охра. Лёгкий лимонный. Пастельное и яркое. Свет проистекает отовсюду — и ниоткуда одновременно. Музыка становится всё различимее. Сплошное заигрывание лукавое. Задорность. — Кто поёт? — спрашивает Мобэй с любопытством. Цинхуа непреодолимо хочется прислониться головой к его плечу и слушать его сердцебиение. — Луань-няо, — говорит он, — они способны принимать человеческую форму в определённые дни и сегодня повезло нам услышать их голоса. — Опять мифологические существа, — Мобэй тихо смеётся. — Как много тут того, что не должно существовать. — Все мифы правда, — авторитетно заявляет Цинхуа с весельем в голосе. — А трехлапые вороны могут тебе погадать на будущее. Самые точные предсказатели. — Как те, которые берут кучу денег ни за что? — Эй! Им не нужны твои деньги, а вот за какую-нибудь драгоценность точно выложат тебе всё как на духу. Мобэй шутливо предлагает протащить свою машину сквозь портал. Цинхуа смеётся так, что у него болит всё в груди. Они ходят по небольшим лавочкам, что прячутся среди деревьев. Цинхуа ловко петляет по улочкам. Выторговывает за какие-то удивительные вещи — "Это перо феникса! Либо два напитка, либо я предложу его кому-то другому!" — и довольный улыбается Мобэю. Его глаза сияют. Цинхуа весь — сияет. Он за кольцо из изумрудных нитей покупает себе и Мобэю запечённые яблоки с шоколадным сиропом — себе, — и апельсиновым — ему, — пока на них недовольно косятся. Время от времени к Цинхуа подходят люди и существа, кланяясь с почтением. С кем-то он мягко обнимается. С кем-то вежливо беседует. — Заглядывали ко мне, — объясняет он. — Ты соткан из каких-то чудес, — замечает Мобэй. От этого Цинхуа вспыхивает и медленно горит. Потому что у Мобэя какая-то невыносимая нежность на лице — целиком поглощает, отвернуться бы, — и от этого по-хорошему больно. Ещё через какое-то время они находят источник музыки. Демоны, один в один похожие на людей — уши чуть длиннее, заостреннее, и едва различимый узор на лбу, — сидят на крышах домов и играют на невидимом. — Это похоже на скрипку, — задумчиво произносит Мобэй. — Или на виолончель? — Не разбираюсь, — признаётся Цинхуа. Музыка кашемировым зачаровывает. Луань-няо в золотистых лёгких одеждах вплетает свой голос в инструментальное звучание. Они держатся за руки. Их лица утопают в пастельном свете — тёплая акварель, — а сердце в тепле. Небо кажется мазутным полотном, натянутым высоко-высоко над городом. Как будто после кто-то плакал — и все слёзы стали нерасплавленным серебром звёзд в ночи. — О, боже! — вдруг восклицает Цинхуа. — Я почти забыл! Мобэй удивлённо смотрит на него. — Последнее цветение, — торопливо объясняет Цинхуа и, схватив Мобэя за ладонь, быстро начинает пробираться сквозь толпу обратно к широкой улице. Тёплый ветер смеётся. — Очень понятно, Цинхуа, а если подробнее? — Пойдём быстрее, когда пересечём мост, я объясню! Это очень важно! Каменная дорога плавно перетекает в обычную землю. Кажется, будто она была просто вытоптана. Деревья расступаются в стороны. Их ветви становятся ниже, словно они выказывают кому-то уважение. — Цинхуа! — Сейчас! Минутку ещё! Дорога плавно перетекает в широкий деревянный мост. Искусная резьба: змеи, драконы, волны, причудливые птицы. Мост длинной линией тянется через абсолютно чёрную воду — дымка ряби от птиц, что пьют, — и Цинхуа на мгновение останавливается. Его косы слегка растрепались. Короткие прядки торчат. Он неспешно кланяется, соединив руки. Повсюду и люди, и существа, только подоспевшие, делают то же самое. Мобэй — Цинхуа видит это краем глаза, — слегка неловко повторяет движение. — Дальше священная земля, — практически шёпотом поясняет Цинхуа. — И там всегда разворачивается финал фестиваля и творится настоящее волшебство. Вокруг прибывает и прибывает народу. Мобэй мягко берёт Цинхуа за руку, и они поднимаются на мост. И всё преображается. Вдалеке деревья стоят, склонившись. Их листва мерцает. Причудливое видение — незнакомство с магией дальше сказок, — небо светлеет неясным заревом растертых в пыль аметистов. Цинхуа чувствует, как сквозь него проходит всё самое волшебное всех миров. — Я видел магию, — говорит Мобэй вдруг. — Нет, не видел, — возражает Цинхуа. Тот косится на него. — Я вижу тебя каждый день, ты же знаешь? Цинхуа смешно распахивает глаза, и ветер подхватывает его восторженное робкое счастье, унося вдаль. — Это не то же самое! Мобэй смеётся. — Я говорил тебе, — отвечает он, осторожно поглаживая ладонь Цинхуа большим пальцем. Бабочки-бабочки-бабочки. — Ты соткан из каких-то чудес. Цинхуа хочется спрятаться, зарыться головой куда-то в бесчисленные года плаксивого одиночества и не слышать. Но ещё больше хочется слушать. Они спускаются с моста неспешно. Гул голосов нарастает — возбуждённое, любопытное, радостное, — а вокруг медленно плывут крошечные огоньки. — Светлячки? — интересуется Мобэй. — Чувства, — Цинхуа наблюдает за белоснежным огоньком, быстро кружащим над Мобэем. Это забавно. — Я же сказал, это священная земля. Тут всё не по законам, да и законов-то нет. Они вырастают из цветов, которые люди называют китайскими фонариками. Только тут вместо плодов — чувства, эмоции. И зреют они за пару часов. Мобэй косится на него. В его глазах сияние тысяч огней — неизведанных дорог, по которым они могли бы путешествовать вдвоём, — пока время вокруг замирает. — Хорошо, — мягко произносит он. Огонёк садится ему на макушку, и Цинхуа хохочет до слёз. И Мобэй просто смотрит на него с крошечной улыбкой. Процессия из существ — "о, мобэй, смотри! это цилинь!" — "он не похож на своё описание" — "потому что мифы правдивы лишь частично! но в целом, он больше напоминает себя-из-мифов, чем луань-няо, согласись!" — и редких людей, изумление которых ярче, чем огоньки, движется всё глубже и глубже по тропинке. — Сейчас нам надо сделать манёвр, — шепчет Цинхуа, — и оказаться в первых рядах. Ты должен увидеть цветение! Он энергичный и озорной — ноющее сердце человека, не успевшего дожить юность, — с этой своей лукавой усмешкой. В ней — моря и тишина летнего прибоя. Вспышки неона в глубокой миске темноты. Шире тропа — торопливее шаг. Они словно невзначай петляют среди толпы, опережая всех раз за разом. — Ты говорил, что это фестиваль увядания. — Так и есть! Просто это событие ещё более особенное, чем весь фестиваль целиком, представляешь? Там будет совершенно особенное древо, Мобэй, которое изредка делает нечто особенное для кого-то одного из целой толпы. У Цинхуа восторженность ключом — почти по голове, — бьёт. Хочется дышать и вытащить Мобэя ближе к холмам или заброшенным садам, чтобы танцевать, чтобы их пальцы были переплетены, а музыка и свет протекали через них, обнимая. Вытоптанная дорога плавно переходит в изумрудную светлую зелень. Начинаются малые холмы. И на одном из них — огромное древо. Его кора кажется чистейшими серебром и платиной. Корни — переплетениями могучего, — расходятся во все стороны. И ветви, ветви, ветви, на которых листья с одной стороны всех оттенков зелёного, а с другой — всех возможных цветов. Всё сияет. Небольшие цветы — аквамарин, лазурь, жемчуг, — легко улетают прочь. Их лепестки тают в воздухе неяркими вспышками. Кажется, будто до древа не добраться — близко, но так далеко, — что оно необъятно, а звёзды ласково целуют его ветви. Цинхуа складывает ладони вновь и медленно кланяется. Его переполняет невыносимое благоговение. — Это, — Мобэй, кажется, ошеломлён. Оно и понятно, конечно. — Это оно? Древо — вторящее, ответное, — шелестит листвой в потоках ветра. — Да, — Цинхуа улыбается. — Это древо сущего. И его свет… о, Мобэй, его свет. Время тихо сворачивается у их ног, поддаваясь молчаливому согласию с самим собой не шуметь, приостановившись. Когда начинает звучать музыка, полная печали и невысказанной тоски об утраченном будущем, все склоняют головы. Некоторые новоприбывшие опускаются на одно колено. У Цинхуа перехватывает дыхание. — Говорят, — сжав ладонь Мобэя, говорит он тихо, — мелодия никогда не повторяется. — Звучит невероятно печально, — бормочет Мобэй вполголоса. — Скрипка, начавшая её, звучала одиноко. Цинхуа иногда — даже алкоголь перестаёт выключать внутреннее ощущение предательства и отвращения, — чувствует себя так. Звучит такой одинокой печалью. А мир кружится. Небо лоскутами светлеет. Малиновое в черничное. В практически ванильное. Ржавчина рваными кусками. — Начинается, начинается! — Цинхуа дёргает Мобэя за локоть. Раздаётся страшный рык. Небо взрывается фейерверками, чьи искры в секунду затухания собираются в дракона. Тот словно раздирает небо на части когтями. И шумно вспыхивает вновь, добравшись до края холмов. — Кто запускает фейерверки? — Мобэй смотрит на зарево, полное лиловых красок. Сначала разом вспыхивает привычным шумом, после — летучий выдох, — пересобирается в птицу, что неспешной тучей разноцветных огней летит по небосводу. — Никто, — Цинхуа трясёт головой. — Я не вру, не смотри на меня так! Глухими вспышками ознаменовываются рождения новых животных и птиц. Всё яркое, калейдоскопное. В груди — жгучее недоверие к собственным глазам. — Мобэй, смотри! Я уверен, что это был феникс! Мобэй смотрит, но не на причудливые фейерверки в небесах. Он смотрит на Цинхуа, на то, как его лицо подсвечено всеми этими цветами — и неугасающей радостью. Поражённый в самую мякоть своего сердца. — Мой король, — восторженно говорит он, поворачиваясь, — это так красиво! Что-то вновь взрывается разноцветьем — отблески на лице Цинхуа, — и Мобэй тянет его на себя, пока их губы не соприкасаются. Пока гул и крики безумства не затихают. Мобэй целует Цинхуа сильно и яростно, словно изголодавшись. Прикусывает губу. И Цинхуа тихо всхлипывает в его руках, запуская пальцы в волосы Мобэя, и целует, целует в ответ, наваливаясь на него всем телом. В груди пожар и страшная духота. Хочется выцеловать целиком, пока губы не заноют. А руки у Мобэя сильные, он держит Цинхуа чуть пониже лопаток и от этого тоже начинается пожар. — Мобэй, — Цинхуа обхватывает его лицо ладонями. Ноги ватные, слабые. — Мобэй. И он вновь склоняется к Цинхуа — пальцы осторожным в волосы, — и целует его мягче, плавнее. Никакой борьбы, лишь ласковый обмен всем, что горит. Ничто не достигает их, пока этот поцелуй плавно перетекает в новый, пока пальцы Мобэя не ложатся Цинхуа на шею не с угрозой, но с какой-то лёгкой защитой. А потом Цинхуа делает короткий шаг назад и смотрит на Мобэя широкими глазами. Его кошмарно штормит — шум сплошной в голове, — и губы горят не только от поцелуев, но и от того, что Мобэй всё ещё смотрит на них. Толпа вокруг кричит и ликует, невозможная в своём едином дыхании. — Мобэй, — ошеломлённо зовёт Цинхуа, и голос у него — хрипловатость напополам с теплотой. — Цинхуа, — тот протягивает руку и мягко гладит его по щеке. Толпа вдруг начинает затихать. Тихий шёпот летит волной ураганной. — Ты меня поцеловал, — говорит Цинхуа на каком-то выдохе. Мобэй ему улыбается. Красная ленте в волосах держится едва-едва. — И сделал бы это снова, — честно говорит он. А после осторожно спрашивает: — Ты не против? На небе поднимается — вновь — дракон. Он рычит громко, перекрывая всякое звучание музыки. И наступает тишина. Цинхуа вспоминает — бурая кровь на камнях, земли, что вымощены тишиной, синь холодов, которые, на самом деле, не могли его ранить, — и он делает шаг вперёд — редеющие лоскуты цвета, — неуверенно кладя ладони на плечи Мобэю. — Нет, — мягко говорит он. — Нет, Мобэй, как я могу? Секунда — тишина обрывается криками недоверия и шока. Цинхуа поднимает голову, удивленный, и сердце — цельнометаллическая тюрьма, — останавливается. С неба неспешно идёт снег. Первые снежинки, реплики звёзд. Цинхуа делает шаг назад, протягивая руки. Снежинки тают, не достигнув его ладоней. — Это снег! — практически вопит кто-то. — Снег! — Это снег? Он так выглядит? — Да нет же, это просто дождь, у нас фестиваль Увядания, а не зимы! — А я говорю вам, это снег! — Госпожа Хуньдунь, это никак не может им быть. Разговоры кружатся вокруг Цинхуа — снежинки танцующие, — и он смотрит на древо. То понемногу начинает тускнеть. Цинхуа ловит снежинку и смотрит, как она тает на ладони от тепла. А, вот же чёрт, наверное, он действительно скучал по снегам. Древо — шум невнятный. — Спасибо, — бормочет Цинхуа. Снег усиливается, и многие вспышками удивления пытаются поймать его. — Цинхуа? Он оборачивается. Мобэй смотрит прямо на него. Пристально, внимательно. И всякая нежность не способна сравниться с его. — Мобэй, — шепчет Цинхуа, опуская руки. Мой король, ты и правда здесь. /// Когда древо медленно потухает, они движутся к мосту. Опять держатся за руки, но на этот раз потому что хотят. Цинхуа тепло и хорошо в этом мгновении, что длится и тянется красной лентой, как в волосах Цинхуа. /// А потом они лежат на траве в окружении рыжих цветов и говорят. Рассказывают о прошлом, о будущем. Лениво целуются, глотая смешинки и сцеловывая улыбки с губ друг друга так, словно это самая главная сладость всех миров. — Мобэй, — шепчет Цинхуа. И тот тоже зовёт его: — Цинхуа. /// /// Цинфан не выглядит впечатленным. Радостным, на самом деле, тоже. — Что будет, когда он уйдет? — ровно спрашивает он. — Цинхуа, что будет, когда он уйдёт. Тот отворачивается к окну, закуривая. Дым горчащей паутинкой расползается по террасе. Холодает. — Почему он должен уйти? — глухо спрашивает Цинхуа. Ему хочется яростно, до хрипа ругаться, доказывая свою правоту. — Цинфан. Тот тяжело вздыхает. Достаёт свою трубку. — Он видит магазин, — мягко начинает он. — У него есть как минимум одно желание. Но, Цинхуа, ты знаешь, что не в желаниях проблема. Он просто не сможет остаться. Цинхуа встаёт и упирается руками в подоконник — ничком лечь и слушать сердцебиение, — перед тем как вновь затянуться. — А вдруг может, — упрямо произносит он. Листва по цвету похожа на ссохшийся абрикос. На переспелую вишню. Небо становится ниже, тяжелее. Беспредельная мысль — зелёная лужайка, красивый домик, раннее утро с кофе, — бежать отовсюду, схватив Мобэя за руку. — Он смертен, Цинхуа, — тихо говорит Цинфан. Он смертен. Смерть даже сейчас — по пятам, на тени наступая, — где-то недалеко от него. — Обещай, что ты не натворишь глупостей, — просит Цинфан, мягко сжимая его плечо. — Обещай. Цинхуа хочет. Но, видит бог, он уже их натворил. И он не может жалеть ни об одной из них. — У нас было правило, — напоминает Цинфан. Камни в и так побитые окна. — Один раз, — он морщится. Цинхуа невероятно жаль. — Можешь соврать мне. И тот убирает прядь волос с его лба. Без Цинфана ничего не вышло бы. Без Цинфана всё — асфальтовая серость и свинцовые потолки. Цинхуа был тем, кто ранил других. Был тем, кого ранили. Он не находил слов, чтобы по-настоящему извиниться перед Цинъюанем. Перед Мобэем. Перед всеми, кого потерял. — Я сделаю всё, что смогу, — честно говорит Цинхуа, потому что не хочет врать. — Обещаю. О подоконник разбивается первая капля. Листья виновато прогибаются вниз. Пружинят. (цинхуа провёл года, просыпаясь по ночам, чувствуя себя невидимым, чувствуя, как комнаты вокруг пожирает пожар чувствуя удушающий невидимый дым, которому не было конца и края все его герои умирали в одиночестве и тишине среди собственных теней а потом пришёл цинъюань пришёл цинфан они приходили и уносили с собой его кошмары) /// — Можешь мне кое-что рассказать? Мобэй, сонный и расслабленный, моргает. Словно выплывает из мягкого сна. Они сидят на террасе. Дождь шумно бегает по крышам. Неровный, неясный. — Что такое? — Мобэй распрямляется. Плед соскальзывает с его плеча. — Твоё желание, — осторожно произносит Цинхуа. Цинфан прав. — О, — Мобэй рассеянно переплетает их пальцы. Цинхуа вздыхает. Дождь похож на серебряную оборванную паутину. — Наверное, найти человека, который будет ценить меня не за деньги, — наконец произносит Мобэй. У него ясный взгляд. Цинхуа кладёт голову ему на плечо. — Это твоё желание? — тихо спрашивает он. Мобэй мягко целует его в макушку. — Да, это моё желание. Они оба знают: никого больше искать не надо. Все найдены, все неизбежности случились. — Тогда принеси мне фотоальбом своей бабушки. Она знала Цинфана и там есть ценная память. Когда Мобэй заговаривает, в его голосе — сквозняком, — удивление: — Такая маленькая плата? Цинхуа лукаво улыбается. Кладёт подбородок ему на плечо. Мягко губами по его скуле ведёт. — О, ты не представляешь, насколько это достойная цена. Мобэй хмыкает. — И как я пойму, что господин исполнитель людских желаний выполнил нашу сделку? Цинхуа хихикает. Свежий воздух кружит голову. — Ты поймёшь, — важно говорит он, — верьте мне, Мобэй. Они тихо смеются, соприкасаясь лбами. Солнце, полное любопытства, выглядывает на мгновение из-за свинца туч, лишь чтобы обнаружить счастье в переплетении пальцев и улыбках, полных тайных знаний о жизни и неизбежности. /// Осень проходит тягуче и медленно. Лужи замерзают по ночам едва-едва. По ним с весёлым смехом прыгают дети. Мобэй помогает внести софу в дом. Впервые за долгие годы Цинхуа выбирается из дома не куда-то в магазин, но на какие-то абсолютно смешные свидания. Они ходят на колесо, а то ломается, и Цинхуа ужасно страшно, просто до крика. Мобэй выигрывает ему смешную огромную акулу в тире — все смеются, в груди весеннее, — и они целуются за домами, в которых окна светлячками. Мобэй отдаёт свою куртку ему, когда они гуляют всю ночь, и у Цинхуа пальцы ужасно замерзают. Они целуются под ледяным дождём в переулках. Обнимаются — голова Цинхуа на груди Мобэя, неяркий свет телевизора, — пока дождь становится крупнее и чаще. Зима начинается и заканчивается. Мобэй уезжает на весь февраль во Францию, и Цинхуа скучает по нему, пока снег заметает улицы. — Всё будет хорошо, — говорит Цинфан, пока курит в распахнутое окно. Цинхуа недовольно хмурится, стоя рядом завернувшись в плед. — Особенно когда ты закроешь ебаное окно, дорогой, — бормочет он. — Мобэй всегда удивляется, что тут такие холода и я мёрзну, а это оказывается ты тут в пять утра окна по дому распахиваешь. Цинфан улыбается. — Даже так? Цинхуа пихает его в плечо. — Даже так, просто прекращай стоять здесь с этим лицом. И время мелодично в своей тёплой тягучести, потому что Мобэй остаётся по ночам и обнимает его со спины, и сны — безопасное пространство. — И у нас сломалась машина. Вокруг леса, ночь и метель. Ни связи, ни идей, только просроченный билет на самолёт. Цинхуа смеётся. Камин — апельсиновая цедра, расплавленное золото, ручная лепнина воронов по бокам. Мобэй лежит, положив голову Цинхуа на колени. Огонь похож на бархат. На огромное поле цветов летом, если вглядеться. — И что ты делал? Мобэй, не могу поверить, что с твоей удачей возможны такие случаи! — Моя удача обычная, — возражает тот. Чёлка уже отросла и чуть падает на глаза. Раздражает временами. — Мы простояли посреди дороги два часа. Бинхэ очень много ныл. Цинхуа улыбается — неровный в своей неверности огонь целует его лицо, — и гладит Мобэя по щеке. — Как вы оттуда вообще выбрались? Мобэй рассеянно смотрит на песочные часы, стоящие на каминной полке. — Бинхэ всё-таки дозвонился до буксира. На самолёт мы опоздали на пять часов, как ты знаешь. Цинхуа хихикает. Его пальцы ласково перебирают волосы Мобэя. — А потом? — М? — Вы опоздали на самолёт. — О. Бинхэ развёл жуткий скандал. Мне даже кажется, что нам так легко вернули полную цену за билеты из-за его криков. Они вполголоса обсуждают поездку, пока Мобэй — доверие, возведённое в абсолют, — не засыпает на коленях Цинхуа. Уличная темнота не касается их. Никакая темнота вообще не способна их коснуться в этом янтарном мгновении. /// А было иначе, когда Цинхуа обессиленно лежал в кровати ночами, слушая шорох снега за окнами, пока тёмная тишина бродила по пустым комнатам, где лежали чужие вещи, измазанные пылью и памятью. И Мобэй приносил ему чай, ласково целуя в лоб, не спрашивая ни о чём. Его силы хватало. Его любви хватало. /// Март похож на капель с крыш и шестичасовые новости — тиканье часов, хмурые небеса, — когда весна уже наперёд знает все свои владения, но не стала ещё теплом и зеленью. Цинхуа просыпается первым. Мобэй спит рядом. Одеяло сползло с его плеча. На нём крошечная родинка. Эта картина похожа на какую-то далёкую мечту — то самое священное желание, — что досталась Цинхуа за бесценок. Иногда он напрягается от мысли, что за это придётся расплатиться. (но он готов, если честно, нет такой цены, которой он бы испугался) Корабли в бутылках. Бумажные самолётики. Цинхуа выбирается из-под одеяла, ежась. Они выключают обогреватель на ночь. По утрам всё ещё прохладно. На часах шесть сорок две. У Цинхуа плохое предчувствие. Что-то движется на него волной. — Цинхуа?.. — Мобэй сонно поднимает голову от подушки. У него смешно растрёпаны волосы. Тот фыркает. — Поспи, — шепчет он, касаясь тёплой щеки Мобэя, — ещё рано. Что хочешь на завтрак? Мобэй что-то бормочет, пытаясь проснуться. — Давай блинчики? Цинхуа хихикает. Что-то щекочет рёбра, и он знает, что это любовь. — Хорошо. — Разбуди меня в восемь. — Обязательно. Мобэй, кажется, вновь засыпает, а Цинхуа, подхватив халат со спинки кресла и резинку — Мобэй купил ему целую упаковку, — отправляется на кухню. Из крана капает вода. Холодильник шумит. Цинхуа выглядывает в окно и видит, как солнце кроваво-рыжим краем выплывает над деревьями. Светлой розовой пастелью над ним дымка. Цинхуа зевает, закуривая. Он знает, что скоро случится неизбежность. Ему не хочется этого знать. /// Мобэй притаскивает подушки. Они смешные, с принтом змей, цветов и драконов. — Подушка-антистресс, — зачитывает Цинхуа. Солнце уже начинает понемногу пригревать — ласковым золотом по земле, — поэтому софу они вновь вытаскивают на террасу. — Подумал, тебе пригодится, — Мобэй пожимает плечами. Цинхуа хихикает и легко тянет Мобэя на себя, чтобы поцеловать. У того улыбка, от которой всё внутри стягивает. Быть с Мобэем оказывается так легко и хорошо. Они много разговаривают, много молчат, занимаясь своими делами. Иногда ругаются — в последний раз из-за переваренных спагетти, — и ходят на что-то вроде свиданий. Цинхуа любит считать все их прогулки свиданиями. Он сохраняет каждый раз какую-нибудь вещь — билет из кино, салфетку, на которой Мобэй кривовато нарисовал его, этикетку от минералки, — и это помогает держаться за мысль, что всё у них будет хорошо. — Цинфан обещал забежать на ужин, — вдруг вспоминает Цинхуа. — Хочешь что-нибудь особенное? — Чтобы Цинфан молчал, — Мобэй хмыкает. Цинхуа сдерживает улыбку. — Это вне моих полномочий. — Хм. — А из еды? — Не пережарь мясо? Цинхуа слегка пихает его в плечо, а после тянется за поцелуем. Март в своей золотой середине. Ещё немного и день по длительности сравняется с ночью. А после — короткий шаг, — и будет год с тех пор, как Мобэй впервые пришел в его магазин. /// Катастрофа случается третьего апреля. Цинхуа тогда жарит тосты. В голове рассеянно проплывает список того, что надо бы купить. Солнце уже яркое, а небо — нежно-голубого оттенка. Почти лазурь. Мобэй листает газету, которой уже, наверное, пара десятилетий. — Ты никогда не хотел покинуть это место? — спрашивает Мобэй, не поднимая головы. — Перестать быть исполнителем желаний и жить со мной. Тревога накрывает вакуумом. Она давит со всех сторон, и Цинхуа почти выпускает из рук упаковку масла. Неизбежность случилась. Неприятная дрожь пробирается под одеждой по позвоночнику — колючесть, язвенность, — и пальцы холодеют. Хочется заплакать. — Я не могу, — тихо отвечает Цинхуа. — Да и не хочу. Мы же говорили об этом, Мобэй… Тот вздыхает. Подпирает голову рукой и рассеянно смотрит куда-то в окно. — Знаю. Просто подумал, что было бы хорошо, будь ты свободен от этого места. Это глупое желание, да и вообще, — он осекается. Как в замедленной съёмке Цинхуа видит: глаза Мобэя расширяются, он оборачивается и что-то сродни панике тенью ложится на лицо. — Блять. Цинхуа иррационально хочется засмеяться. Истерично немножко, ядовито. — Блять, — соглашается он и отставляет масло в сторону. Пахнет жареным хлебом. Немного чаем — для Мобэя, — и кофе, который Цинхуа заваривает себе. С улицы — ночным дождём и свежестью, которую ещё не потрепали машины. Масло на сковороде шипит. Мобэй молчит и просто смотрит на Цинхуа с тем же лицом, которое было у него в их первую встречу. Восхитительная пустота. Немного недоверчивого ужаса. Мазком акварели — разочарование. Цинхуа лёгко подходит к Мобэю и обхватывает его голову руками — пальцы дрожат, — прижимая к себе. Он склоняется ниже, пока его губы не касаются макушки Мобэя. Тот обхватывает его за спину, прижимая к себе. Это практически испуганное, околопаническое. Цинхуа закрывает глаза. В носу щекотно. Он чувствует, как у него дрожат губы. Пустота страха — липкой лентой к рёбрам. Мобэй стискивает его крепче. Его пальцы сжимают в кулаке волосы Цинхуа — не больно, не чувствуется почти, — и едва ли касаются спины. — Прости, — бормочет он. — Прости. Цинхуа целует его в волосы, пахнущие его, Цинхуа, вишнёвым шампунем. Они ведь несколько месяцев уже как практически живут вместе. Они — просто — вместе. — Ты не виноват, — глухо шепчет он, — не извиняйся. Желание бежать вновь настигает его. Иронично: это невозможно. Куда бы он не пошел, его участь найдёт его. Он медленно отступает назад, ловя взгляд Мобэя. Его желание ещё не давит своим весом — сомнительная магия окружающего их магазина, — но через день или два начнёт, пока не превратится в бетонные блоки на плечах Цинхуа. Он кривится. Думает о цене. Она неподъемная, всепоглощающая своим безумием. — Цинхуа, — зовёт его Мобэй. Тот качает головой. Хлеб на сковороде начинает подгорать. Вот значит как случаются трагедии длиной в секунду. /// И было так: у каждого своё наказание. Магазин желаний был наказанием для Цинхуа последние десятилетия. Но он любил его странной любовью, потому что вместе со всей болью он принёс и радость. Удивительные знакомства. Смешные события, от которых улыбка появлялась на губах при воспоминаниях. Цинхуа не хотел свободы как таковой. Провести жизнь с Мобэем. Постареть вместе с ним. Наблюдать, как седина ласково целует их волосы. Нежно касаться морщин, когда они разменяют пятый десяток. Этого хотелось. Хотелось пожить — дожить человеком, — обыденностью. И если бы Мобэй остался с ним, таким пустым внутри из-за пепелища прошлого, Цинхуа было бы этого достаточно. Он хотел покинуть это место. Он не хотел покидать его. И отпускать Мобэя — видит бог, этого Цинхуа хотел меньше всего, — тоже. /// Когда Цинфан приходит, Цинхуа сидит в разрушенной гостиной, куря трубку. — Он загадал желание, — глухо бросает он. Хочется — себя с крыши какой-нибудь многоэтажки. — И какое у него желание? — тихо спрашивает Цинфан. Цинхуа болезненно улыбается. — Моя свобода от этого магазина. Цинфан присаживается рядом, притягивая его к себе. Цинхуа не плачет. У него абсолютно сухие глаза. Остаётся лишь пепелище. — Какова цена? Цинхуа содрогается, впиваясь пальцами в плечи Цинфана. — Лучше бы это был я, — бормочет он, — я бы согласился, если бы это был я. Почему, блять, каждый раз это должен быть он, Цинфан, почему. — Цинхуа. Цинфан мягко гладит его по спине. — Его душа, — практически выплёвывает Цинхуа. — Я ненавижу это место, я так ненавижу его. На улице с рёвом проезжает мотоцикл. Цинхуа хочется гневно крушить всё вокруг, поджечь весь этот проклятый дом и сгореть вместе с ним. Но он не может. Он — опять — память в потухших синих глазах, — ничего не может. Только сидеть, слабый и беспомощный, в руках Цинфана и мечтать о несбыточном. /// Когда Цинхуа открывает глаза, вокруг лишь чёрная мгла. Ни конца, ни края. — Я уснул? — негромко в тишину вопрошает он. — Так и есть. Цинхуа мгновенно вскакивает со своего места. Рядом с ним мерцают огоньки. — Ты… — он содрогается. — Ты мёртв. — Наблюдательности тебе не занимать, — смешок. — Просто пожелай меня увидеть, дурак, нам так проще будет разговаривать. Цинхуа закрывает глаза, жмурясь. В груди становится горячо — пекло, лава по ребрам, — и невыносимо больно. Он представляет себе того человека. Его слегка надменное лицо. Волосы, изящно убранные в высокую прическу. Рубашку винного оттенка. Тонкие губы. Казалось, что он навсегда — постарался — забыть его, но стоило лишь захотеть, как воспоминание родилось само по себе. Когда Цинхуа открывает глаза, он стоит рядом с ним. Позвоночник прошивает как от выстрела — навылет, через сердечную мышцу, — и Цинхуа не может вымолвить ни слова. — Многословно. Горжусь твоими навыками речи. — Заткнись! — мгновенно выпаливает Цинхуа. Ярость напополам с радостью. — Ты бросил меня там одного! В ответ слышится лишь смех. — Прекрати, — Цинхуа бьёт его по плечу и тут же понимает: он материален. Он рядом. — Ты правда тут. Спустя сто шестнадцать лет ты наконец объявился? — О, так ты всё-таки считал годы? — Шэнь Юань! — Цинхуа выпаливает его имя вслух впервые за целые десятилетия. Впервые — не для своей церемонии памяти. Юань улыбается. У него весёлая — ломом память по хребту, — и слегка лукавая улыбка. — Почему ты пришёл ко мне сейчас? — глухо спрашивает Цинхуа. Ему — удушье волной, — больно. — Потому что я тебе нужен сейчас, — Юань пожимает плечами, — твоих сил стало достаточно, чтобы мы могли поговорить. Эта особая аура, стены, через которые Цинхуа не мог пробиться годами, всё вновь чувствуется. Но в этот раз — понятнее, знакомее. Цинхуа видел в собственном отражении его черты. — Ты был нужен мне, когда я только стал продавцом желаний, — с глухой яростью, шипит Цинхуа. — Ты был обязан всё рассказать мне нормально, а не за десять минут до своей смерти. Юань легко пожимает плечами. С ним невозможно хочется ругаться. — Ты справился, — говорит он, — я был не нужен тебе. Да и к тому же, это то, через что ты был должен пройти один. Бешенство, решает Цинхуа. Я чувствую ебаное бешенство. — Но я здесь не для разговоров о том, как ты страдал, потому что я знаю, как это было, — резко прерывает его Юань. — А для того, чтобы помочь. Цинхуа вспоминает: Мобэй. Его желание. Его душа. — Ты можешь что-то сделать? — тревожно спрашивает он. Юань фыркает. — Придурок, — почти ласково произносит он, — я ничего не могу, я мёртв. А ты можешь. Мёртв. Цинхуа отворачивается. Он провёл много лет, чтобы забыть об этом, потому что помнить было ужасно. — Слушай меня, — строго произносит Юань. — Я не знаю, сколько я тут пробуду. Твоей магии, твоих сил хватит, чтобы сломать его желание. Цинхуа смотрит на него и видит лишь то, как Юань с грустной улыбкой отпускал рыжий фонарик в небо. — Я не могу, — пересилив себя, говорит он, — магия магазина мне не позволит. Сам знаешь, я слабоват для такого. — Позволит, — отрезает Юань. — Тебе не нужно её разрешение, и ты гораздо сильнее, чем тебе кажется. Тебе нужно пожелать, Цинхуа. Твоя душа в обмен на его. У Цинхуа перехватывает дыхание. Надежда огоньком робким между ладоней. — То есть… — Тебе надо захотеть, — Юань кладёт ладонь на его плечо, и она ощущается внезапно тяжёлой. — И все будут в выигрыше. Ты спасёшь Мобэя и исполнишь его желание одновременно. Но он будет несчастлив. Это можно изменить, лихорадочно думает Цинхуа, я знаю, что можно сделать. — Ты отлично справился, — внезапно говорит Юань. Его голос тихий. Морской прибой. Высохшие реки. — Я боялся, что ты сломаешься. Цинхуа — мгновенное, талой водой, — чувствует, как напряжение покидает его плечи. — Я тоже боялся, — признаёт он, — и мне казалось, что ещё минута, и меня напополам переломит. Но приходил Цинъюань, который первое время тебя искал. А потом появился Цинфан. И всё как-то сложилось. Юань тихо смеётся. — Что ж, — говорит он, — ты оказался не безнадёжен, так что я спокоен. Цинхуа хочет сказать: — Спасибо, что пришёл ко мне, когда я нуждался. Сказать: — Как ты провёл свои сотни лет в одиночестве? Сказать: — Что будет после? Но Юань распадается на золотистые огоньки — короткая улыбка, — а после мгла заканчивается, стоит Цинхуа моргнуть. /// Он может обмануть магию магазина. Это понимание настигает его ближе к вечеру. До сумерек ещё далеко. До возвращения Мобэя — как минимум час. Он проснулся. На щеках влага. — Цинфан, — зовёт Цинхуа, — я кое-что понял. Тот выглядывает из гостиной. Его золотой глаз отливает опасностью и предупреждением не подходить близко. Цинхуа быстро бьёт себя по щекам, приводя в чувство. Времени на грусть больше нет. — Юань сказал, что делать, — говорит он, поднимаясь. Цинфан удивлённо присвистывает. — Ты назвал его имя. Цинхуа ворчит, пихая его в плечо. — Не в этом суть. Он сказал, что можно сделать. Моей магии должно хватить на то, чтобы перевернуть желание Мобэя. Цену за него. Цинфан напрягается. Тоска и печаль в его облике солнечным светом. — Ты умрёшь, — тихо говорит он. Цинхуа смотрит на него — горький открытый взгляд, — перед тем как слабо улыбнуться. — Моя душа в обмен на его, — произносит он негромко. — Я могу спасти его, Цинфан. (однажды он не смог прошлое наконец превращается в настоящее с другим исходом) /// На следующий день Мобэй ведёт его в ресторан. Они много смеются над видом креветок. Цинхуа съедает помидоры, оставленные Мобэем. Гуляют по улочкам, когда небо похоже на черничный джем и кажется невероятно низким и густым, а фонари — маленькие янтарные солнца, — словно распыляют свет вокруг. Они гуляют рука об руку. Цинхуа много и несмешно шутит, а Мобэй всё равно смеётся. Это непередаваемое тепло на грани с тоской по будущему, которое никогда не случится. Потом небо становится совсем тёмным — бархат пледа, расшитого серебром, — а улице понемногу пустеют. Мобэй отдаёт свою куртку Цинхуа — "ты мёрзнешь", — и от этого становится совсем невыносимо. Фонари словно тускнеют в бесконечной печали. Их свет — электрическое тепло и бездушие холода. Гравий под ногами тихо шуршит. Они не говорят о важном, сложном. Неизбежность витает вокруг них, но Цинхуа играется с — в — ней, грея пальцы в рукавах толстовки Мобэя. Кожа к коже. Потом — голоса глухим вечным эхом по улицам. Оно впитывается деревьями и землёй, чтобы когда-нибудь быть выпущенным с ветром обратно. — Хочешь домой? — спрашиваешь Мобэй. Цинхуа прислоняется головой к его плечу. Смотрит на разницу их шагов. Швы на шрамах — ручная работа, — расходятся. Слегка кровоточат. (в другом мире, наверное, они тоже сейчас гуляют, счастливые и такие чужие. или занимаются любовью где-то в переполненной уютом квартире. или ужинают-завтракают-обедают в странной забегаловке в своём тайном уголке в спальном районе. или лежат и дышат друг другу в лбы, посмеиваясь, пока время не касается их) — Цинхуа? — Не хочу. Давай ещё погуляем? Слишком хорошая ночь, чтобы просто сидеть дома. Они гуляют, заходя в круглосуточные кофейни, где уставшие, покрытые сонливостью бариста делают им кофе. Там забавные кожаные диванчики, потёртые временем и людскими руками-ногами-спинами. Если коснуться и прислушаться — увидишь картинку, от встречи к встрече. Мобэй пытается заплести Цинхуа косы, но проваливается, и они просто целуются, пока в груди душно и хорошо. Рассвет похож на лимонный чизкейк. Цинхуа практически засыпает на плече Мобэя, глядя на ленивый белый свет где-то на краю неба. Кажется, будто это — край всей земли, конец всего света. — Пойдём домой, — тихо говорит Мобэй, — ты устал, тебе надо поспать. Цинхуа почти говорит: но когда я проснусь, мне придётся с тобой попрощаться. Он прикусывает язык, позволяя себя увести в место, где началась их история. /// — Тебе надо лишь захотеть, — шепчет тишина голосом Юаня на ухо Цинхуа, и он просыпается в ужасе. Мобэй спит рядом, закинув руку ему на пояс. Все шторы — наглухо — хорошее в попытке побега. Цинхуа осторожно, едва касаясь, перебирает волосы Мобэя. Тот хмурится во сне. Прошло два дня с тех пор, как он озвучил своё желание. Сколько оно тлело, сколько разъедало его изнутри. Цинхуа сглатывает. В горле сухо. Из-за неисполнения уже начинает болеть голова. Постоянно грызёт тревога, вырывая у страха пальму первенства. Это будет сегодня. /// Цинхуа завязывает волосы в высокий хвост. Закрепляет заколкой — золото, турмалиновый изящный дракон, — и крепко перевязывает чёрное ханьфу аметистовым поясом. Выходит на террасу, закуривая. Небо — чистейший аквамарин. Ни облаков, ни ветра. — Ты разоделся, — замечает Мобэй, подходя. Цинхуа — до невыносимого ноющего, — хочется его поцеловать. И целовать вновь. И вновь. Чтобы правильно, чтобы хорошо. Чтобы годы проходили в их поцелуях и объятьях. (обретя друг друга, они вновь вынуждены расстаться, и это так несправедливо) Он лишь улыбается. — Это парадное, — говорит Цинхуа важно. Пальцы слегка подрагивают. Дым уплывает вверх неверной дорожкой. — Сегодня важный посетитель? — Мобэй хмурится, стараясь вспомнить, когда Цинхуа вообще надевал что-то столь дорогое. Только фестиваль. — Ага, — Цинхуа затягивается. — Мой предшественник, знаешь, ждал одного человека больше шести сотен лет, а когда тот пришёл со своим дурацким желанием, навсегда оставил это вот всё. Цинхуа обводит рукой просторный двор. Дом. Себя тоже хочется. — Цинхуа? — Мобэй касается его плеча. Солнце касается их ног прибоем. Негромко переговариваются птицы. тебе надо захотеть. И Цинхуа желает этого. Со всей яростью, обидой и злостью. Вся печаль, разочарование и бешенство на собственную судьбу — в букет из шипов и увядших цветов. Он чувствует, как напор цены — Мобэй не умрёт не умрёт не умрёт не умрёт не умрёт — из каменных стен становится песком на ветру. Разлетается. Подмена: ты отпустишь его и заберёшь меня. Цинхуа кажется, что он плачет. Кажется, что умирает. В груди боль взрывается страшным ядерным. По венам расплавленным железом. Он не заканчивается сразу весь. Мобэй успевает ещё раз позвать его по имени — ничего лучше Цинхуа не слышал в своей чертовой жизни, — так обыденно, слегка обеспокоенно. У него синие-синие глаза. Он смотрит на Цинхуа так, как никто и никогда не — смотрел — посмотрит. Словно он бесценный. А потом точно выключается. Мобэй теряет сознание, и Цинфан — точный подбор времени, — осторожно поддерживает его за спину. Цинхуа, бледный и выдохшийся за секунду, прислоняется к деревянной балке. Та трещит слегка, словно в обиде. Он чувствует: Мобэй в безопасности. Его жизнь — миллионы развитий и развилок в будущем, — продолжит длиться. Цинхуа выпускает из рук дотлевшую сигарету. Она последними искрами — и в траве. Он спас его. — Он того разве стоит? — тихо спрашивает Цинфан. Цинхуа медленно опускается на ступеньки. Его неумолимо клонит в сон. Не столько больно, сколько непонятно: это боль? или только начало? — Это Мобэй, — просто отвечает он. Катает на языке тающей конфетой ещё одну правду, из тех самых, которые он не озвучивал никому. — И я люблю его. Конечно, он этого стоит. Он стоит всего. Цинхуа вяло машет рукой. В нём — слабость, остаточное магии, — ещё есть силы. Есть незавершённое. Потому что — Цинхуа видел это каждый день, выпивал до дна в каждом касании, — Мобэй тоже любит его. Он не будет жить, помня о нём. Цинхуа жил с непомерным чувством вины за неспасение дорогого человека. Мобэй — не будет. Да и вины-то его тут нет. Просто — неизбежность. Он понемногу вытягивает воспоминания — так Мобэй в сентябре распускал ему волосы, глядя пристально и практически голодно, — пока слабость не охватывает окончательно. — Эй, Цинфан, — на выдохе, зовёт он, — сделаешь мне последнее одолжение? Тот — наверняка, — кривится. Его голос — сто тысяч лье под водой. Марианская глубина. — Тебе со мной не расплатиться. Цинхуа хихикает. Весь мир сужается и тяжелеет. — Ты растворяешься, — тихо говорит Цинфан. А, может, и не тихо. — Какое одолжение? Цинхуа закрывает глаза. Он видит снежные вершины. Чёрные густые волосы. Резкую голубую метку на лбу. — Цинхуа. — Задремал, — Цинхуа едва открывает глаза. Интересно, какой будет жизнь Мобэя? Вспомнит ли хотя бы одну таинственную историю, пронизанную магией? Или, может быть, во сне увидит невозможное: десять тысяч фонарей и восхитительные живые фейерверки над холмами. — Присмотри за ним, — в итоге говорит он. Язык неповоротливый, словно вспухший кит на песчаном берегу. — Можешь не делать ничего, просто приглядывай? Он наверняка будет плохо спать и много работать, это у него в крови. Цинхуа плавает в бульоне из сладкой музыки, вороха голосов, которые не получается распознать, и назойливого шума шагов. Ему хочется спать. Он так устал. — Спи, — говорит кто-то над его головой, — я всё сделаю, Цинхуа. Он пытается открыть глаза, чувствуя прикосновение к плечу, и внезапно всё становится беззвучным и густым в своей пустоте. Цинхуа делает вдох, и его голова резким неестественным движением падает на плечо. /// Мобэй видит огни фестивальных гирлянд. Слышит — шум, веселье и томление перед важным. Цинхуа рядом смотрит на него с улыбкой. У него в волосах красные ленты. Идеальная прическа. Да и сам Цинхуа — идеальный. Небо кажется слегка мутным, а звёзды — пустоватыми глазницами. — Мобэй, — ласково, с нежным надрывом зовёт Цинхуа. У него тёплые пальцы и самая прекрасная — печаль диссонансом, — улыбка. — Мобэй. Начинается снег и сад, за пределами территории фестиваля, но технически на ней, укутывается в белоснежное. Когда Цинхуа обнимает его, Мобэй закрывает глаза. Он чувствует, как снег, падая, тает на его руках. — Тебе нравились мои истории? — спрашивает Цинхуа. Мобэю иррационально спокойно. Причудливо легко. Всё эфемерное и покрыто волшебством. — Конечно. Я пришел из-за них. Цинхуа отводит с его лба волосы. На его ресницах — снежинки. — А остался почему? Мобэю кажется, что он упускает нечто важное. Что-то, что могло бы прожечь ему грудь. — Из-за тебя, — он легко хмурится. Улыбка Цинхуа мельчает и становится совсем мягкой. Мобэй касается пальцами его скул и вдруг понимает: он не может вспомнить, какого цвета его глаза. А Цинхуа прислоняется головой к его плечу и говорит вполголоса, зачаровывая: — Слушай. И Мобэй слушает фестивальный гомон и шум, пока тот не становится помехами на записи — сизое, задушенное хрипом на радио, — пока снег не усиливается, собираясь в волосах Цинхуа причудливой короной. Мобэй прикрывает глаза. Они с Цинхуа держатся за руки. Тепло его ладони передаётся ему. Наверное, это главное. /// Будильник звонит в половину седьмого. Назойливо, почти злостно. Наверняка мстит за то, что Цинхуа скинул его вчера на пол. Покупать будильники — настоящие, в смысле, — было идеей Мобэя. Цинхуа не проникся, но головой для уверенности и поддержки, конечно, покивал. — Выруби, — куда-то в подушку бормочет Мобэй. — Мне к одиннадцати в офис. Цинхуа морщится. Ему к девяти пятнадцати нужно на вокзал, вылавливать Шэнь Юаня с его невыносимым братом. При их встречах иногда кажется, что либо Цинхуа застрелится, либо сам Цзю. Юань независимо придерживается мнения, что они отлично ладят. У Цзю в такие моменты непередаваемое лицо, словно на его одежду от гуччи насрал голубь, а во рту у него лимон. — Что ты будешь на завтрак? — Цинхуа сонно трёт лицо. Волосы наверняка за ночь жутко спутались. Отрезать бы их, конечно, надо. — Блинчики. — Джема нет. — Класс. Больше Мобэй ничего не говорит, и Цинхуа вздыхает повторно. По утрам он крайне раздражённый и разговаривает настолько односложно, насколько это возможно. Телефон начинает вибрировать на ковре — ещё один будильник, — и Цинхуа спешно выключает его. Сон понемногу — гулкий мягкий шаг, — отступает. Когда Цинхуа выходит на кухню, зевая и подвязывая волосы в небрежный хвост, ему на мгновение кажется, что солнце не восходит, а садится. Он выглядывает в окно. Небеса полыхают апельсиновым. Круг солнца — расплавленное золото в форме, — словно растекается в ржавом и рыжем. На улицах тихо. Лишь деревья шелестят в незыблемом шепоте историй. Цинхуа улыбается. Это был бы печальный закат, но ведь на самом деле это — ревущий цветами рассвет. А значит, что всё будет хорошо. /// Они встречаются в полупустых вагонах метро, пока ветер, пахнущий маслом, щекочет нос. Встречаются в ресторанах, где официанты шушукаются за их спинами, но не о них. Встречаются, случайно столкнувшись на мотоциклах — авария, полное выключение, — и неловко пожимают руки. Встречаются в парках, в лесах, в самолётах. В любых возможных и невозможных местах. Потому что это — неизбежность. Они — неизбежность друг (для) друга. Снятся ли им эти встречи или они сами друг друга выдумали в своих снах? И все времена-встречи-прощания длятся одну крошечную секунду. Один короткий выдох — или потерянный вдох — до последней тишины. И все их желания исполняются. И всё хорошо.