Часть 1
8 августа 2019 г., 22:57
Ничем хорошим обмен телами с демоном обернуться не может, это ясно даже круглейшему дураку. Азирафаэль, хоть и был умён, иногда совершал очевидные глупости, вроде этой. Разумеется, никто в здравом уме не станет прибегать к заведомо плохому плану, ведь как правило, провальность своей затеи начинаешь подозревать, когда пути назад уже не видать. Вот и он не чуял никакого подвоха до тех пор, пока не настала пора пожать с Кроули ладони и вернуться в родной сосуд. Тот демонстративно скрестил руки на груди и хитро сверкнул глазами — не своими даже, светлыми глазами.
Азирафаэль обладал знаменитым ангельским терпением, не столь знаменитым ангельским любопытством и вовсе неизвестной ангельской слабостью к шкодливым демонам. Поэтому, прежде чем рубить с плеча, он поспешил узнать, что это, дескать, за фортеля такие. И в ответ он слышал то, чего наиболее опасался: у его благоверного была «идея получше». Получше, чем вернуть себе привычную форму, потрапезничать в Ритц и забыть чудом пережитый кавардак — немыслимо! «Этой идее лучше стоить того», — подумал Азирафаэль, поднимаясь со скамейки, — иначе он не постесняется пойти на угрозы бойкотирования сроком до следующего Судного Дня.
Так они вдвоём очутились в жилище Кроули, чрезвычайно вымотанные от барахтанья в шторме сорванного Конца Света, гнева своего начальства и потери веры во всемогущество судьбы. Предвкушающий предстоящее веселье Кроули, стянув с себя бежевое пальто и небрежно швырнув его в сторону вешалки, являл собой противоположность хмурого Азирафаэля, которому мало того что не отдавали его оболочку, так ещё и с его одеждой шибко не аккуратничали. Она, его оболочка, несвойственной развязной походкой проволочилась в гостиную, где щелчком пальцев заставила подвешенные под потолком колонки запеть одной из старых рок-групп, очарования которых Азирафаэль так и не сумел постичь. Он снял очки, вспомнив, что здесь никого не напугает своими желтющими зенками, и комната стала малость светлее. Одетый в пастельные тона, светлолицый и белокурый мужчина, опёршийся поясницей о край стола, выделялся из окружения; и, как к особенно яркой белой точке в далёкой черноте, как к слепящему свету вверху тёмного колодца — к нему тянуло. Губы натянулись поганенькой ухмылочкой, которая вопиюще не шла круглощёкому лицу.
— Ты задумал что-то восхитительно неправильное, не так ли? — сдался Азирафаэль, подходя ближе к своему земному телу — к Кроули. Тот многозначительно растянул уголки рта ещё шире, из-за чего ангел не на шутку забеспокоился о прочности его — своих то есть — лицевых мышц: те не подвергались таким испытаниям последние шесть тысяч лет.
— Восхитительное — да, как и все мои идеи. Но неправильное? Мною движет исключительно любовь, а она, если верить бессмертным романтикам и фанатикам, всегда права. — Трудно было сказать, цитирует ли Кроули какую-нибудь из тех книг, которые он якобы не читал, самого Азирафаэля или же сочиняет на ходу, но некая точка зрения в его словах имелась.
— Любовь не отвечает за последствия, настигающие тебя за совершённые во имя любви деяния. Существуют законы и заповеди, существуют и наказания за их нарушения.
Кроули не удержал в себе смешок, весьма озадачив Азирафаэля, чей тон был далёк от шутливого; столь же далёк, сколь Северный полюс — от Южного.
— Прости, но после того, что я делал этим ртом в прошлом веке, читать мне морали им же — безумно иронично, — объяснился Кроули, самодовольно подмечая изменившуюся от нахлынувших воспоминаний физиономию собеседника. — Неважно. Последствий не будет. Всего лишь невинное развлечение. Возможно даже без жертв.
— «Возможно»?
— Ни в чём нельзя быть уверенным на сто процентов, пока не попробуешь.
Аргументы одновременно обнадёживали и пугали. Азирафаэль выдохнул своё поражение и, облегчённый, сдувшийся, шагнул вперёд. Он давно выбрал оптимальную стратегию, применимую, когда Кроули подбивает его на нечто сомнительное: он не соглашается открыто, тем самым освобождаясь от ответственности, но и не противодействует демону (или же противодействует понарошку). Поэтому на непривычно мягкие и тёплые ладони, пробравшиеся к его пояснице, он отреагировал вымучено сдержанно.
— Хочу увидеть себя твоими глазами, — сообщил Кроули открытой смуглой шее, после чего потянулся к змейке на виске, нашёптывая ей, словно умелый заклинатель: — Хочу показать, что вижу я.
Любому будет очевидно решение дилеммы, если на одной чаше весов — крохотная теоретическая возможность провалиться в Ад, а на другой — Кроули с его занятными придумками. Поддаться очередному искушению оказалось легко. Искушение грешить не под влиянием Кроули, а вместе с ним — обросло такой естественностью, что стоило насторожиться. Не Азирафаэлю, разумеется, а Небесам.
Распознав молчаливое согласие в чуть обмякшей ровнёхонькой осанке, Кроули деликатно столкнул с его плеч пиджак и принялся неторопливо расстёгивать жилет. Демона до того увлекло снятия своей одежды с кого-то другого, что чуть позже он наверняка ненавязчиво подсунет Азирафаэлю парочку своих чёрных рубашек. Добравшись до галстука, он сэкономил время и нервы, щёлкнув пальцами и избавив их обоих от шейных аксессуаров, а заодно ремней, носков и ботинок — словом, ото всего, с чем невозможно разобраться быстро и элегантно. Оставалось не забыть выдернуть вещи обратно из четвёртого измерения, когда они вдоволь намилуются.
Длинные костлявые пальцы обхватили пухлые бёдра и подсадили Кроули на край стола. Между его разведённых ног тут же скользнула стройная талия, а узкие губы поймали впечатлённый выдох. Азирафаэль спустил кусачий поцелуй через щёку к ярёмной вене, один в один воссоздавая обычные действия Кроули. Тот же запрокинул голову, позволив Азирафаэлю мазнуть раздвоенным языком по его горлу и почувствовать в нём вибрацию. Странно было не то что ощущать змеиный язык у себя во рту — уж к этому-то херувим уже был привычен — а управлять им, чувствовать не только вкус, но и запах с его помощью. Остатки древесного одеколона и пены для бритья, молока с имбирём, чернил и пергамента, вековой пыли и свежего пота. Привкусы и ароматы на секунду затопили сознание, и только понимающий смешок Кроули возвратил его в реальность. И уже в реальности он продолжил плавить и оставлять на зефирной коже яркие подпалинки, жалея, что никогда не разберёт на составляющие самого Кроули так же, как минутой ранее разобрал свой собственный сосуд.
Пуговицы под ладонью Азирафаэля повыскакивали из петель сами по себе, пока он прокладывал ухабистый путь от воротника до низа округлого живота; лёгкая голубая ткань разошлась в стороны и собралась художественными волнами, обрамив чертовски мягкое и податливое тело. Мягкое и податливое не как глина, а, скорее, как набитая воздушнейшим пухом перина или взбитые до пенки яичные белки́. Азирафаэль начинал понимать всю прелесть их эксперимента. Он никогда особо не заботился о своей наружности, но наблюдаемая картина ему нравилась, волновала.
Его горящий взгляд не укрылся от Кроули, и тот откинулся назад, выставив в опоре руки. Изогнул бровь, осторожно подтянул краешки губ вверх, вновь прощупывая возможности чужой мимики. Заговорил, прогуливаясь по грани шёпота:
— Ты очень привлекательный, Ангел. Сссоблазнительный. Не считаешь?
— Не мудрено, когда в моём теле демон.
— Подожди ещё немного, демон дейсссствительно скоро будет в твоём теле.
— Кроули!
Кроули рассмеялся, резко срывая всю пелену интимности и томления, окутавшую комнату. Азирафаэль зарделся и вложил в следующий поцелуй всё своё негодование. Ему ответили равносильным напором. Вскоре, чужими стараниями, кофта задралась к его ушам и перемахнула через голову, присоединившись к одежде на полу. Попятившись, Азирафаэль расправил перманентно ссутуленные, ходящие ходуном плечи (как поступал порой мысленно, наблюдая за изогнутой спиной своего драгоценнейшего друга) и постарался не опустить взгляд — не любоваться одолженной на время формой. Физически ощутимая заинтересованность облизала его грудь и окатила плоский живот, но херувим ни толики не устыдился; ведь, по сути, демонстрировал даже не себя. В чужой шкуре было не особо комфортно, но среди очевидных плюсов значилась возросшая вдвое наглость и ощущение вседозволенности.
Внешность Кроули обладала тем, что смертные называют умеренной худобой, жилистостью и, вроде, восточной смуглостью. В терминах Азирафаэль не разбирался, но чувство прекрасного в нём присутствовало, и оно приходило в восторг от вида его любовника. Возможно, собака была зарыта отнюдь не в изящных костистых конечностях или приятных контурах фигуры, а в том, что спрятано глубоко внутри. И всё же.
Дальше произошло странное (даже по меркам того, что в целом происходило в последние полчаса): Кроули потянулся и коснулся костяшками левой кисти виска Азирафаэля, и татуировка на нём забилась, точно живая. Ангел не увидел, но почувствовал творящуюся чертовщину, о чём сам "творец" догадался по его изумлённой гримасе. Змейка, извиваясь, проследовала за прикосновениями истинного хозяина вниз до пупка и навернула вокруг него пару кругов, силясь догнать согнутый указательный палец. Как только контакт разорвался, она молниеносно юркнула обратно на своё насиженное веками место. Восторженный дьявольским фокусом Азирафаэль подавил желание разразиться овациями, но не счёл необходимым подавить сочащуюся наружу нежность, и, Боже, Кроули не подозревал, что его змеючьи глазищи способны выражать подобное.
Движимый желанием перейти к более активным действиям, Азирафаэль в крепком объятии прижал Кроули к себе, подхватил под аппетитную задницу, с помощью крохотного чуда убедил себя, что ему совершенно не тяжело, и преспокойно прошагал в обход стола. Он вообразил, что вместо трона в гостиной стоит огромное раскладное кресло. Кремовое, к тому же. Ангелы творили мелкие чудеса, едва ли задумываясь, когда как демонам приходилось напрягать фантазию и буквально убеждать вселенную, мол, да, именно такова реальность: да, чемодан с книгами уцелел после взрыва бомбы; да, на нём с ангелом не было галстуков, когда они вошли в комнату. Щелчок пальцами — и да, Кроули плюхнулся спиной не на светло-коричневую, а на вульгарно-чёрную кожаную обивку.
— Что-нибудь ещё хочешь изменить, прежде чем мы уже займёмся делом? Перекрасить стены в белый? Начудить шоколадный фонтан под рукой?
— Хм. Заманчиво, но нет, давай-ка прибережём это на другой раз. Разве что... — Азирафаэль запустил ладонь в растрёпанные рыжие пряди, и те заструились крупными локонами, стекли водопадом до талии. Кроули заворчал оскорблённо:
— Что не так с моей короткой стрижкой? Чем она тебе не угодила?
— Дорогой, поверь, мне нравится в тебе абсолютно всё. Но. Но! Как же можно было состричь эту прелесть? За что мне тянуть тебя в порыве страсти?
Кроули задумчиво выдвинул вперёд нижнюю челюсть, изверг полный возмущения хмык.
— Справедливо, — наконец выдавил он.
Затем были поцелуи. Примирительные поцелуи, нетерпеливые поцелуи, впритык и внахлёст, но каждый неизменно ниже предыдущего, пока колени Азирафаэля не упёрлись в пол, а его губы — в кромку бежевых брюк. Тогда-то в Кроули вновь ожила несвоевременная болтливость.
— Что это, Ангел? Оседает в воздухе. Вибрирует. Плавится от собственной температуры.
— Не знал, что мы собирались играть в шарады.
— О, не строй идиота. Маленькое грязное чувство, прямо-таки распирающее кого-то поблизости.
— Возможно, соседи предаются оргии, — безразлично предположил Азирафаэль.
— Или же эта нечестивая похоть исходит от тебя.
— Не нечестивая и не похоть, — возразил он. — Желание.
Демон было начал победоносно хихикать, как по его ширинке проехался крючковатый нос, и он поперхнулся воздухом. От последних предметов одежды его избавили в несколько отработанных движений. От первого мокрого горячего прикосновения к плоти он дёрнулся, от второго — осознал правоту своего партнёра касательно волос. Узкий и пластичный змеиный язык обвил член у основания плотным кольцом и прошёлся по всей длине. Кроули успел прикусить щёку изнутри, прежде чем лисья макушка склонилась ниже и его бёдра погребло под бурей кудрей, — и Слава Всевышней, ведь Земля была не готова ко звуку, заклокотавшему в его глотке.
Однако, по крайней мере половина первого диска «Velvet Underground» уже проигралась, когда Кроули поймал себя на том, что всё очевиднее увлекается музыкой вместо того, ради чего, строго говоря, включил её на фон. Поймите правильно, всё было не так ужасно и Кроули точно не хотел показаться неблагодарным ублюдком, но Азирафаэль слишком усердно думал. Слишком напряжённо размышлял об оптимальном ритме и технике, из-за чего ласки выходили дёргаными. Он столкнулся с проблемой человека, поднимающегося по лестнице: начал задумываться о механизме передвигания ног по ступенькам, вместо того чтобы просто подниматься, и запнулся. У него никогда не ладилось с процессами, требующими импровизации. Беспокойство, что он делает что-то неверно, не позволяло ему сосредоточиться на партнёре, и после третьего болезненного шипения Кроули, когда он сильно оттянул нежную кожу, Азирафаэль потерянно отпрянул и запричитал:
— У меня не очень получается, да?
— Лучше, чем когда я впервые провернул это с тобой.
— Шутишь? Ты был великолепен!
— И перестарался. Ты расползся в пульсирующий клубок света с кучей глаз и крыльев и долго не мог принять нормальный вид.
Азирафаэль улыбнулся и даже почти не расстроился по поводу своей неудачи. У него, в конце концов, впереди вечность до следующего Армагеддона, чтобы попрактиковаться и подтянуть навык.
— Не забивай голову, — сказал Кроули, — иди сюда. — Он театрально похлопал по своим коленям, и Азирафаэль, у которого, если честно, страшно затекли ноги, с радостью повиновался. Зауженные чёрные штаны скрипнули, ткань сдавила выразительную эрекцию. Дабы не страдать в одиночку, херувим подался тазом вперёд, прижался к голому и чуть опавшему члену любовника. Кроули завился под ним, попытавшись то ли отодвинуться, то ли прижаться плотнее. Он промычал сдавленно, щёлкнул пальцами, перемещая штаны в треклятое измерение к галстукам; щёлкнул повторно — и на его пальцах заблестел прозрачный гель. Азирафаэль нашёл повод нахмуриться, а Кроули возвёл очи к потолку:
— Твоя мордашка скуксилась по какой-то конкретно причине или..?
— Ты опошляешь прекрасный акт единения неуместной спешкой.
— Не будь занудой. Ты правда предпочёл бы, чтобы я сейчас поднялся, пошёл в спальню и рылся в тумбочках в поисках смазки?
Не предпочёл бы, очевидно, но помучить заведённого Кроули было святым делом, в самом прямом смысле. Свою наготу Азирафаэль подметил исключительно на контрасте с Кроули, на щиколотках которого всё ещё болтались штаны, а руки покрывали рукава сорочки. Захотелось выпустить хотя бы одну пару крыльев, чтобы прикрыться, но не от стыда, а памятуя наставление скрывать своё тело. Ничего подобного ему лично свыше не передавали, но Библия гласила, а в ней было много того, что можно взять на вооружение. Он дёрнулся от неожиданности, когда наманикюренные ногти провели мокрую дорожку по мошонке, а участливый голос подобрался к уху:
— Ты… кхм, не против?
— Ты обхаживал меня шесть тысяч лет, было бы совсем печально, если бы я был против.
— Я серьёзно, Ангел.
— Всё отлично. Ты попусту беспокоишься, мы ведь делали это раньше.
Азирафаэль, единожды находившийся в принимающей роли восемь-девять лет назад, безбожно лукавил. Все его внутренности завязались узлом от волнения, он скривился и уронил лоб на накрахмаленный голубой воротничок, стоило Кроули пустить в ход пальцы. Случаи их физической близости с погрешностями лавировали между количеством молочных и постоянных зубов у человека. Вышеупомянутый здоровый, взрослый человек за месяц-другой обошёл бы результат, на который у них утёк почти десяток лет. «Утёк», естественно, исключительно по меркам смертных: среди эфирных и оккультных созданий любое двузначное число за столько короткий временной промежуток смело могли счесть озабоченностью.
Они толком не обсуждали природу своей связи. Она была сладка, крепчала и облагораживалась с каждым проведённым вместе мгновением, как окружённое заботой растение; она была — и уже этого вполне хватало. Никто из них особо не удивился, когда за ломящимися от книг стеллажами они впервые разделили поцелуй — посреди рутинного разговора о человеческих причудах. Чувство неправильности не настигло их и семью месяцами после, когда за чередой жарких слов и прикосновений последовало банальное земное наслаждение друг другом. С тех пор оно случалось с ними раз в пару месяцев или даже лет, куда чаще они просто довольствовались присутствием родного существа рядом. Азирафаэль мог несколько суток подряд корпеть над своими древними рукописями, пока Кроули сворачивался подле него на самом неудобном в мире диване и спал, убаюканный безопасностью и спокойствием безлюдного магазинчика. Ему снилось, как они без устали танцуют в течение трёх дней, ни на секунду не разрывая объятий, и останавливаются лишь из-за того что им надоедает крутящаяся по сотому кругу пластинка, которая во сне каким-то образом самостоятельно переворачивалась всякий раз, когда подходила к концу.
Что важнее, ему определённо не снилось, как Азирафаэль открывается, пыхтит в изгиб шеи, берёт всё, что ему могут дать. Как он ёрзает, находя для себя удобное положение, как непроизвольно зажимается, когда натяжение удваивается, утраивается. Как приходится напоминать ему расслабляться и дышать — не то чтобы в дыхании вообще была потребность, но на нём можно сконцентрироваться. Кроули, как может своей тщедушной гнилой душонкой, пытается любить Азирафаэля — не больше, чем обычно, но более открыто, читаемо. Кроули буквально выковыривает всё светлое и трепещущее из себя и швыряет в него, чтобы ублажить, чтобы подбросить до пресловутого седьмого неба.
Если ангел сам был весь — любовь — безмерная, бессметная, беспрекословная, то Кроули порой прибивался к земле под тяжестью своей — недозволенной, немой, неисследимой, — и всё же упрямо нёс её, из века в век, без привалов и передышек. Она давила на плечи Кроули, будто мешок с камнями, отчего он, понемногу приоткрывая её Азирафаэлю, побаивался, что для того она тоже окажется не более чем булыжником, прилетевшим прямо в лоб. Примерно как следующая реплика Азирафаэля:
— Прекрати.
— Прекратить что?
— Думать о том, как ты меня любишь. Ты только… — он захлебнулся воздухом, — отвлекаешься от сути. Прекрати думать и просто… — сглотнул с трудом, — ох, Святая Мария!
— Тебе разве можно так… выражаться?
— Когда никто не слышит.
— Я слышу.
— Ох, ну… Ты же никому не расссскажешь? — Азирафаэль попытался изобразить святую невинность и горькое раскаяние, но первое больше походило на похоть, а второе — на провокацию, особенно с учётом мастерски сымитированного шипения.
Кроули восхитился своим любимым в тот самый момент, невольно залюбовался, и тот вдруг захныкал жалобно, впервые застонал от переполнивших их обоих чувств. Азирафаэль чуть привстал, разрывая мучительно-приятный контакт, но на полпути его придержали и вернули на место, чуть изменив угол. Острой необходимости продолжать подготовку не виднелось, но соблазн поглазеть на запыхавшегося и красного как рак херувима предсказуемо одержал верх.
— Клянусь всем святым, что во мне ещё осталось, я вышвырну тебя из окна, если ты не прекратишь меня мучить прямо сейчас.
— «Тебя» в смысле «себя» или...? Кого из нас?
— Тебя, себя, нас обоих, в этой самой позе! Ох, ну давай же! Иначе я… я перекрещу тебя! Или начну читать молитву, и твоё… нгх… тело растечётся по полу, как подтаявшее мороженое! Ну же, Кроули, прошу тебя.
— Ты восхитительно звучишь, когда произносишь угрозы, — без обид прохрипел Кроули и наконец сделал то, о чём его так настойчиво просили-требовали. Он направил Азирафаэля и едва придержал за натянутые барабаном бока, позволяя самостоятельно контролировать «прекрасный акт единения». Ангел был чертовки горячим, и это не просто художественное преувеличение, а вполне реальная проблема. От мест, где их кожа соприкасалась, казалось, сейчас повалит пар. Он жёгся — благодатью, святым духом, чёрт его разберёт, — и по ощущениям для Кроули это было как держать ладони над зажжённой конфоркой: сперва тепло, потом болюче покалывает, потом чуешь запах горелого мяса. Кроули не был уверен, что их оболочки перенесут третью стадию.
— Ш-ш-ш, полегче, — зашуршал он. — Ты расплавишь нас.
— Это не… то, чем я могу управлять. Ангелы имеют свойство гореть любовью, буквально.
— Любовью к Богу, да. Всё же будь добр, убавь-ка огоньку.
Азирафаэль загадочно улыбнулся, но не ответил, потому что единственное, чем он мог поставить точку в диалоге было: «я люблю тебя больше Бога». И страшно было не то, что это правда, а то, что ему ни в коем случае нельзя её произносить, покуда он ещё цеплялся за свою сущность. А в его сущности было вычертано благоговеть перед тайнами Создателя своего и изрубать сомнения в мудрости Её огненным мечом. К счастью, с мечом он давным-давно расстался, а иначе по всем правилам пришлось бы отсечь свою дурную голову. Благоговел он явно не от тех вещей.
Чуть остудившись, Азирафаэль на пробу повёл тазом, и десяток ногтей вцепился в его тощие ягодицы. Кроули мог сколько угодно строить эталон сдержанности — до сего момента. Теперь ему, стискивающему от переизбытка удовольствия зубы, никто не поверит.
Вместе они, в коем-то веке, начали движение, поймали неторопливый темп, намертво прилипли один к другому, зашарили по телам то ли в поисках опоры, то ли того, от чего можно оттолкнуться, чтобы потом вновь сойтись воедино. По-новому резким, глубоким толчком Азирафаэля подкинуло вверх, и он высоко вскрикнул голосом, принадлежащим не Кроули, а ему самому. Он отклонился назад, чужая хватка на пояснице не позволила упасть, и он вскрикнул снова, и на сей раз зазвучал нечеловечески, зазвучал тем самым Орудием Промысла Господнего, коего никто, кроме Кроули, не заставал прежде, ведь уши смертных попросту не вынесли бы его; ведь никому прежде не удавалось настолько освободить ангела, докопаться до него настоящего.
Заоконное медное солнце запуталось в кудрях, болтающихся маятником, создало светящийся ореол вокруг пламенно-красной макушки, словно знало её тайну. Свет. Свет и только он выступил контуром на распахнувшихся, невидимых, нематериальных крыльях — четырёх сразу. Они, не будучи осязаемыми, создавали тень, создавали эффект своего присутствия и вместе с тем — не существовали вовсе. То, что можно было бы назвать заполошными стенаниями, звучи оно хоть немного человечней, завибрировало, заставило вздрогнуть окна и подпрыгнуть мелкие предметы обстановки. Воздух загустел, потяжелел. Двум сущностям было смертельно тесно взаперти, они стремились к друг другу и к своим законным сосудам настолько, что между ними наверняка образовалось подобие магнитного поля.
Кульминация застигла их врасплох, ударом грома в темечко. Перейдя с рыси на галоп, они почти мгновенно финишировали. Во впалых глазницах, в миндальном разрезе глаз мелькнула светлая радужка. Создания впились в друг друга, как древнегреческие статуи, и застыли, окаменели подобно им же. Где-то между общими судорожными вздохами физические формы обменялись владельцами, и их накрыла вторая волна блаженства — волна изнурённости, волна обновлённости; будто после напряжённого рабочего дня принял ванну и переоделся в прохладную шёлковую пижаму.
Кроули почувствовал следы инфернальных ожогов в области лопаток и задницы, куда сам же и вцеплялся с особенной дурью, но это решалось одним незначительным чудом, на которое он подкопит сил за суточный сон, запланированный в обозримом будущем. На поддержание земной внешности он решил пока не растрачиваться, а значит, глазные белки полностью затопило жёлтым, а там, где кожа особо тонка и близка к костям — на скулах, локтях, позвоночнике — выступил рельеф блестящих бесцветных чешуек, больше осязаемых, чем видимых. Также он почувствовал абсолютно каждую мышцу в своём теле и их жалобное, пренеприятное нытьё — честная расплата за скачки нагишом. Неблагодарное это занятие — подумалось ему, — если прокатился, как раз-таки, ангел, а штрафы за превышение скорости сыплются на него.
— Мы хотим попасть на ужин в Ритц? — устало уточнил он, клюнув Азирафаэля в мокрый от пота лоб. Густые локоны занавесили их лица, отрезав от остального мира, где время медленно катилось к ночи. Слезать с херувима он не собирался, а вот оставить как есть наращённые патлы — вполне возможно, если в них, как в сеть, хоть изредка будет попадаться одна конкретная пернатая особа.
— Определённо, хотим, — с энтузиазмом закивала особа. — И даже сильнее, чем прежде. Я восхитительно истощён и в настроении для пары бутылок шампанского.
Кроули умилённо прыснул и сознался:
— О, мой Ange de petite mort*, на миг я забыл о пережитом Апокалипсисе и было вознадеялся, что твоя истощённость и желание праздновать — моя заслуга.
— Твоё самомнение не знает границ, — в тон ему весело пролепетал Азирафаэль. Он заправил одну из всклокоченных вьющихся прядей за острое ухо, приласкал большим пальцем татуированный висок и напоследок чмокнул по приоткрытым тонким губам. — К тому же, ангелов смерти не существует, тебе ли знать.
— Смерти — не существует, но оргазма — да, кажется, я видел одного.
— Боже, дай мне сил.
Минут через пять-десять они найдут в себе волю, чтобы расцепиться и собраться на выход в ресторан. Пока же Кроули молчалив и неподвижен; грезит о том, как запросто мог бы греться змеёй на опалённом солнцем камушке — на Азирафаэле — до скончания времён.
*ангел маленькой смерти (франц.)
