О невнимательности и чуткости

Должно быть, Германн совсем не понимает намеков. Впрочем, действительно, об этом следовало догадаться, причем давно. Ньютон сосредоточенно пыхтит, рассматривая через микроскоп кишечную флору кайдзю (даже мысли об отвратительной нечуткости доктора Готтлиба не могли отвлечь – ведь он нашел что-то, похожее на кишечную палочку!). Не то, чтобы им было нечего делать, но все-таки Германн мог бы и оторваться – на секунду буквально! не больше! – и посмотреть в его сторону. Ему многого не нужно! «Ну посмотри же» - мысленно повторяет Ньютон, одной рукой подкручивая окуляр, а другой ведя в блокноте лихорадочные записи, похожие на кардиограмму. Он эгоистично жаждет внимания. Ему мало. Мало! Сейчас, когда не осталось больше недомолвок, когда он давно знает, что всё взаимно и что его не оттолкнут – Германн его не замечает! Ученый сухарь! Когда Германн поднимается из-за своего рабочего места, Ньютон занят уже не столько предполагаемой кишечной палочкой, сколько тем, что тщательно не обращает на него внимания, сначала изображая оскорбление, а затем уже и взаправду ощущая весь спектр обиды – от досады до отупляющего желания оскорбить в ответ. Так что когда Германн подходит к нему и встает совсем рядом, Ньют этого уже действительно не замечает. - Синусовая тахикардия, - заключает Готтлиб, заглядывая в записи через его плечо. – Либо стресс, либо запущенный тиреотоксикоз. А может и инфаркт. Я не врач, но лучше посоветуй этому человеку сходить к кардиологу. Ньютон недовольно фыркает, продолжая строить из себя саму безучастность. Конечно, ему всегда это плохо удавалось, но попытаться стоит. - Не притворяйся, что ты занят, - в голосе Германна явная насмешка, - ты последние полчаса сверлишь во мне дыру. - О чем ты? - Ты возмутительно очевиден в своем недовольстве. - Чушь какая! – огрызается Ньют. Рука Германна тяжело опускается на его плечо. Иногда Германн бывает сильнее, чем выглядит. Сейчас как раз такой момент, и это раздражает Ньюта еще больше. Сбрасывая руку, он резко встает. - Дай пройти, я образцы уберу. Чего доброго опять примешься ворчать, что это нарушает твою тонкую душевную организацию и мешает работать. Поцелуя Ньют не ожидал, но он сразу же с готовностью отвечает, обхватывая Германна обеими руками и чуть прикусывая его нижнюю губу. В следующее мгновение, Германн почти укусом впивается в его шею, и Ньют не сдерживает стона. - Все еще будешь говорить, что я тебя не замечаю? – губы Германна едва касаются мочки уха Ньютона. – Я прекрасно всё вижу и помню. Просто иногда… откладывая удовольствие, ты его увеличиваешь. Неужели тебе не знакома такая концепция? Очки Гейзлера съехали набок, он безумно улыбается, стараясь еще больше наклонить голову, чтобы сильнее открыть шею. - Гермс, ты невыносим. Совершенно. Признайся, тебя в колыбели подменили на робота, да? - неразборчиво бормочет Ньют, беспорядочно шаря руками по телу Германна, - очень вежливого робота. Он не замолкает скорее по привычке, чем потому что хочет как-то задеть, и вздрагивает, когда Германн рывком снимает с него очки и резко толкает его в грудь, заставляя сделать несколько шагов назад – он что, обиделся? Германн прижимает его спиной к колбе с мозгом кайдзю, одной рукой крепко стиснув его запястья над головой, и Ньютону кажется, что его ноги превратились в желе и уже особо не держат его. - Осторожнее… - выдыхает он и вздрагивает: Германн бережно прикусывает кожу над ключицей, - очень редкий… - Германн коротко и мягко целует то место, которое только что укусил, - образец… - Когда же я был неосторожен? – укоряет его Германн, - не стоит разбрасываться такими обвинениями, - он сухо усмехается, и, еще раз слегка сжав зубы над артерией, опять целует, - ты неоднократно демонстрировал пренебрежение нормами поведения в социуме, но подобное - это уже верх грубости… В любой другой момент Ньют вспылил бы и пустился бы в пикировку сомнительными остротами. Но сейчас… господи, да пусть он говорит, что угодно. Хоть цитирует доказательства теоремы Очередного Зануды или лекцию по основам Скуки. Пусть только не прекращает касаться, пусть его руки продолжают скользить по бедрам Ньюта, забираться под рубашку и гладить по бокам и спине. Германн уже не удерживает его запястья, но Ньют стоит все так же, словно зафиксированный. Германн со всей его невозможной чопорностью, въедливостью и придирчивостью, в броне из пиджаков и трикотажных жилеток, которые были модны в позапрошлом веке, вскружил ему голову так, что Ньют может забыть о недавно доставленных образцах из Манилы. Молния на джинсах неприятно давит на возбужденный член. Бедром он чувствует, что Германн возбужден не меньше него, и это нисколько не помогает унять напряжение и перестать так отчаянно цепляться за Готтлиба, пытаясь стянуть с него пиджак. В настоящий момент Ньютон чертовски рад, что ему давно уже не семнадцать, иначе он просто кончил бы в тот же момент, когда Германн прижал его к колбе. Германн выше него и Ньют находит это великолепно удобным. Чуть подогнув колени, он теснее прижимается пахом к бедру Германна и пытается тереться о него. Германну должно это нравиться, о, да, Ньюту бы точно понравилось, если бы от него так теряли голову, что не могли себя контролировать. Придерживая Ньюта, чтобы тот в запале не потерял равновесие и не упал (и не утащил Германна за собой), Германн почти самодовольно улыбается - он точно знает, что его прикосновения делают с Ньютом. Что именно он заставляет Ньюта стонать, что за ощущение его рук на своих бёдрах Ньют сейчас готов отдать рассудок, рабочий ноутбук и тот кусок почки Таранаиса. И осознание этого весьма возбуждает. Чуть отстранившись, Германн пристально смотрит на Ньюта, взъерошенного и покрасневшего, который замирает, заинтригованный, в ожидании следующего шага. Он смотрит ошалело, безумно. В вырезе рубашки видны татуировки - раздражающие, провокационные, в высшей степени неуместные - Германн наклоняется и прикасается губами к яркому рисунку. - Я так и знал, что тебе нравится, - широко улыбается Ньют, закрывая глаза. - Я этого не говорил, - парирует Германн, а затем - господи, да! - затем он неуклюже опускается на колени. Ньютон обожает эту невольную неуклюжесть, как и всего Германна, и, когда тот расстегивает ширинку джинсов Ньюта, Гейзлер всерьез уже думает, в состоянии ли он будет продержаться еще хоть несколько минут. Эта проблема становится еще более острой, когда Германн снимает (скорее, сдергивает) с него штаны вместе с бельем, и мягкие губы обхватывают возбужденный член Ньюта. Глубоко дыша носом, Германн медленно обводит языком головку члена, чуть сильнее надавливая на уздечку, и Ньютон громко охает – Германн плечом ощущает, как сразу напрягаются его бедра. - Дверь же закрыта? – сглотнув, сипло спрашивает Ньютон, и Германн еще раз проводит расслабленным языком по его члену, снова вызывая уже не так хорошо сдерживаемый стон, прежде чем ответить: - Не уверен. Поэтому, возможно, кому-то стоит меньше шуметь. - Это будет непросто, - признается Ньют, ненадолго опуская взгляд на Германна и шумно вдыхая. От такого зрелища возбуждение грозится стать невыносимым. – Ты слишком хорошо смотришься. - Твои комплименты, как всегда, выше всяких похвал. Что было сил закусив нижнюю губу, чтобы не вырвалось и одного стона, Ньют только и может, что тихо вздыхать. Голова начинает кружиться и мир, кажется, неумолимо заваливается набок. Германн очень старателен. Иногда замирая, чтобы перевести дух, одной рукой он придерживает Ньюта за бедро, а второй обхватывает член у основания, и Ньют даже не открывает глаз - он не в силах выдержать подобной картины. Он лишь осторожно касается волос Германна, опасаясь, что может не сдержаться и вцепиться с чрезмерной силой. Чертов Германн, чертов Готтлиб. Издевается ведь! Вот надо было ему так долго игнорировать? Надо было ему выделываться? Надо было?.. Ньют не успевает предупредить. В любое другое время он бы обязательно так сделал: шепнул бы срывающимся голосом - «скоро», а еще через пару секунд - «сейчас». Но… - Огосподибожепроклятье, - на одном дыхании произносит Ньют, кончая, - твоюматьтвоюматьтвоюмать… ох, черт, извини, Гермс! Готтлиб кивает, мол, все в порядке. Плевать на пол? Ржавый и грязный металлический пол, на котором то и дело оказываются внутренности кайдзю? Ну уж нет, Германн не таков. Достав из нагрудного кармана платок, Германн, встряхнув его возмутительно изящным жестом, утирает уголки губ и подбородок, и Ньют думает, что если бы не кончил только что, то вполне смог бы сделать это сейчас от одного выражения лица Германна, от вида его покрасневших губ. Германн поднимается, с легкой гримасой потирая больную ногу. - А как же ты? – спрашивает Ньют. Он почти сполз на пол, удерживаясь на ногах только потому, что опирается спиной о колбу. Германн слегка усмехается: - Твое удовольствие меня вполне… удовлетворяет. А сейчас мне нужно закончить отчет, - Ньют, прищурившись, осматривает его с головы до ног. В отличие от узких джинсов мягкие классические брюки совершенно не могут скрыть эрекцию, и Гейзлер хохочет: - Ну ты силен, Гермс! Работать со стояком – я бы не смог, - Готтлиб пожимает плечами, как бы говоря «таков уж я». – Ну, тогда я зайду вечером? Что скажешь? Германн медлит с ответом, и Ньюта чуть было не швыряет в омут отчаянного разочарования, но Готтлиб со сдержанной и очень своей улыбкой произносит: - Не имею ничего против.