Ты во мне, а я в тебе

У Тэёна раскрасневшееся лицо. Его щёки красивого густого тёмно-розового оттенка, такого насыщенного, что рядом с ним вся остальная кожа кажется ещё более бледной, и цвет этот со щёк переползает неаккуратной россыпью пятен на шею, настолько, что, возможно, если целовать там прямо сейчас, то было бы непонятно, где поцелуи, а где пятна эти самые. Именно так Тэён выглядит после второго стакана спиртного (а иногда уже и после первого) — раскрасневшимся, с пылающими кончиками ушей и узором из пятен по всей шее, с мутным, чересчур блестящим взглядом. Вот только — маленькая поправочка — сейчас он абсолютно трезвый. Ну, или, по крайней мере, точно не употреблявший алкоголь. Ибо пьяным Тэён как раз-таки может быть — вот только от совершенно другого. Распластанный по постели, с безнадёжно растрёпанными волосами, безвольно раскинутыми руками и ногами, полностью лишённый своего сценического лоска, Тэён абсолютно пьян — своими неудовлетворёнными желаниями и всем тем, что ему дают. Или, может, тем, кто даёт ему. Донён опускает руку, занесённую для очередной пощёчины, медленно, почти неохотно, сжимая пальцы в кулак по одному, но крепко, практически до хруста. Опускает и вздыхает — тяжело, шумно, устало и, более всего, раздражённо, потому что раздражения этого самого в нём сейчас просто через край. Такого холодного, нездорового почти — как та ревность и то собственничество, которые он ощущает. Точнее, из-за которых он ощущает то, что сейчас переполняет изнутри. На Доёне — одна лишь рубашка, расстёгнутая, едва держащаяся на плечах, влажная и неприятно прилипающая к спине между лопаток. На Тэёне — ничего, кроме пота, который блестит на его висках под слипшимися голубоватыми прядями, на шее, стоит только ему запрокинуть голову отчаянно, на середине груди и, наверное, дальше, на бёдрах тоже. Тэёну и не нужна одежда, в конце концов, ему именно так и нравится — без неё совсем. Когда Донён думает об этом, ему кажется, словно внутри него что-то вспыхивает и загорается. И рука поднимается сама — наказать этого грязного испорченного мальчишку немедленно, потому что иначе это самое пламя ни за что не погаснет. Грязный испорченный мальчишка. В их постели нет никаких «хёнов». По крайней мере, не сегодня точно. Пальцы разжимаются в последний момент, и то, что предназначалось щекам, достаётся бедру — звонкий шлепок эхом разносится по комнате, а Тэён под ним вскидывается всем телом, выдыхает громко и со свистом, цепляется за сбитую простынь — гладкую, накрахмаленную, Тэён невольно трётся о неё щекой, когда извивается и всем собой буквально просит ещё. Розовое с белым — красиво. Донён скашивает взгляд и любуется другим этим сочетанием — отпечатком своей ладони на чужом худом бедре — так, словно это какой-то неизвестный доныне шедевр живописи или скульптуры. Хотя нет, не то — Тэён сам весь как неучтённый шедевр, чистое искусство, а он, Донён, так, всего лишь реставратор. И глаза у Тэёна сейчас — как два бездонных чёрных колодца, пустые-пустые, только лишь подёрнутые лёгкой дымкой. Донён видит в них самого себя — и больше ничего. Донёну, если честно, всякий раз страшно даже — что однажды Тэён из этого удовольствия, которое они на двоих делят, просто не выплывет. Сойдёт с ума от тех чувств и инстинктов, что его раздирают, и всё это будет на его, Ким Донёна, совести. Поэтому он и сдерживает себя, осторожничает, медлит, пока Тэён с ума сходит ещё только в переносном смысле и просит-просит-просит. Просит он и сейчас. — До… Доён-и, пожалуйста… — практически хрипит, закатывает глаза, ёрзая затылком по простыне и цепляясь своими длинными, гибкими, сухими пальцами за запястье Донёна. — Ещё, сильнее… Мне нужно… Знает Донён прекрасно, что ему нужно. В конце концов, не в первый раз. И явно что не в последний. — Да ну? — тем не менее, вместо этого интересуется он насмешливым, почти издевательским тоном. — Тебе нужно? А с чего ты взял, что я стану потакать твоим прихотям? Ты вообще заслужил? Всё та же старая добрая игра — одно и то же раз за разом, но почему-то не надоедает совсем. Им обоим не надоедает. В затуманенных глазах Тэёна мелькает короткая вспышка непонимания, и между бровей залегает складка, одновременно упрямая и недовольная, её хочется разгладить пальцами или поцелуем, но Донён не делает ничего, просто смотрит и ждёт. Пока Тэён не тянется снова, оплетая его запястье своими подрагивающими пальцами, и не улыбается неожиданно счастливо и светло, точно ребёнок, которому сказали, что он сейчас получит долгожданный подарок. — Ёни заслужил. Потому, что был очень плохим мальчиком. Мамочка должна наказать его за это. Иногда Тэён переигрывает — вот как сейчас. В такие моменты Донёну с ним всерьёз страшно — потому, что так легко представить, что у Тэёна всё же крыша поехала и раздвоение личности, а значит, Донён в постели с кем-то неизвестным. Но, кисло усмехается про себя Донён, останавливая панические мысли, не ему судить, ведь он и сам грязный, испорченный, неправильный. Иначе как ещё назвать, почему от того, что от того, как его хён, его одногруппник, его парень, в конце концов… от того, как Ли Тэён превращается в жалкое создание с мутным взглядом и слабыми детскими интонациями, у него, Донёна, внутри что-то сворачивается в напряжённый узел, а по коже расползается вязкий щекочущий жар. Они настолько подходят друг другу, что от этого хочется то ли плакать, то ли смеяться, то ли всё сразу. Может, именно частички их ненормальности и притянули их, точно магниты — хотя Донёну сентиментально хочется верить, что это всё же была настоящая любовь (в конце концов, так, как сейчас, у них бывает только в редкие обострения). Тэён переигрывает, хныча совершенно по-детски, прикусывая губу в нарочитой невинности и делая свои блестящие глаза ещё больше — а значит, Донёну тоже можно быть ещё более властной мамочкой, чем обычно. — Да уж, — практически шипит он, и ему кажется, что от каждого слова под кожей что-то буквально вспыхивает, как горящие спички. Мелкие, обжигающие точки, словно следы от поцелуев, которыми обожает покрывать его тело Тэён в нормальном состоянии. — Ты действительно был очень плохим мальчиком. Настолько, что я даже не знаю, как именно мне тебя наказать. Тэён всхлипывает снова, этот звук очень тихий и похож, скорее, на скулёж какого-то животного. Тэён опускает влажные ресницы и тут же поднимает их снова, как будто взмахивает ими, облизывает губы самым кончиком язычка, быстро-быстро, и чуть приподнимается, пытается пошевелиться. Донён не позволяет этого, сильнее стискивая коленями чужие бока, и вздёргивает брови вопросительно: дескать, что это ты творишь. Тэён упрямо пытается снова приподняться, почти кряхтит как-то забавно, но Донён шлёпает его по груди и недовольно интересуется уже вслух: — Ты это куда собрался? Тэён вздрагивает и снова часто-часто моргает, сжимается даже — переигрывает опять, хотя ведь прекрасно знает, что Донёну не улыбается ничуть совсем уж тирана из себя изображать. — Я н-никуда, просто… — у него перехватывает дыхание, он откидывает голову назад, сильнее открывая беззащитную шею, и Донён просто молча ждёт, глядя на то, как под чужой кожей проступает кадык и бьётся жилка. Эту жилку хочется прикусить зубами, эту шею хочется сжать пальцами крепко-крепко, до расцветающих синяков — но нельзя, нельзя, нельзя. Потому, что Тэён его, донёнов, только внутри, а снаружи — чужой, почти общественный, и Донён имеет на него прав не больше, чем… — Просто я перевернуться хотел, чтобы мамочке было удобно меня… ну… Если Тэён почти готов предложиться — значит, дело плохо чуть сильнее обычного. Донён машинально прикусывает губу, пытаясь понять, где он упустил, где недоглядел за тем, что Тэён берёт на себя больше, чем следовало бы, что Тэёна что-то задело глубже, чем следовало бы. — Не надо, — выдыхает Донён и идёт на поводу у призрачной вины: наклоняется и прижимается к губам Тэёна — пересохшим, лихорадочно-горячим, со смешанным привкусом макияжно-причёсочной горечи и конфетной сладости — своими в беглом даже не поцелуе, а в чём-то смазанном и непонятном. А потом отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Тэёна, потерянные, мутные, влажно-печальные какие-то. — Почему? Зачем ты так отвратительно вёл себя сегодня? Зачем выделывался под взглядами всех этих людей, давая увидеть им то, что должно всецело доставаться одному Донёну — сейчас самое время дать всем внутренним чудовищам нагуляться и проветриться перед очередным долгим заточением. Тэён смеётся. У него порой реально дурацкий смех, кудахчущий какой-то, а ещё он нелепо дёргается и хлопает в ладоши, ну как есть дитя великовозрастное. Но сейчас Тэён смеётся иначе, глухо и болезненно как-то, если Донён приложит сейчас ухо к его груди, то сможет услышать как там, внутри, хрипит и клокочет, точно в сломавшемся радиоприёмнике. — Потому, что мамочка… потому, что ты совсем не уделял мне внимания. Чего и следовало ожидать. Донён выпрямляется с уставшим вздохом, отбрасывает с влажного лба прилипшие к нему волосы, прикрывает глаза. Не уделял внимания, ну конечно. Они почти всё время где-то поблизости друг от друга. Они пять часов гуляли по городу, красивому, незнакомому, чужому, пропитанному чем-то особенным городу практически только вдвоём, но это всё ещё «не уделяешь внимания». Потому, что «внимание» для Тэёна — это держаться за руки крепко-крепко, переплетая пальцы, это положить голову на плечо и дышать в шею шумно просто потому, что знаешь, как от этого по спине мурашки бегают, это целоваться до онемевших губ, это шептать друг другу что-нибудь дурацкое, вроде «ты знаешь, что из-за тебя у меня сердце болит, тебе придётся взять за это ответственность», это вжиматься друг в друга разгорячёнными телами и вместе восстанавливать дыхание после любовного марафона. Всё то, на что у них действительно всегда бывает слишком мало времени. Донён молчит, и упрямый ребёнок Тэён напоминает о себе — ловит за руки, проводит робкой лаской по бедру, снова хнычет и ёрзает по постели. Но только когда его ладонь обхватывает член Донёна, который, на самом деле, тоже давно во внимании нуждается, тот вздрагивает и останавливает. Потому, что игра, которую они начали, должна быть окончена, иначе зачем это всё вообще. — Нет. Держи свои руки при себе, гадкий мальчишка, — выплёвывает Донён раздражённо и касается сам. У Тэёна стоит сильно и явно мучительно, он такой горячий и твёрдый, и Донён пока не собирается дать ему облегчение. Даже наоборот: приказывает не кончать, а сам сжимает ладонью, поглаживает по стволу практически нежно, царапает ногтем указательного пальца нежную, влажную от смазки кожицу на головке. Наверное, всё же Донён действительно садист, потому что ему нравится всё это: видеть, как Тэёна ломает от желания, как он кусает губу и моргает влажными ресницами, как кривится и как поскуливает почти что болезненно. Это компенсация за потраченные нервы, и Донён считает, что он ещё дёшево берёт. — Мамочка, по-жа-луй-ста, — практически выпевает Тэён, изгибаясь, и Донён мстительно сжимает второй ладонью его яички прежде, чем вновь оставить без внимания. Он задумчиво подносит руку ко рту и пробует языком чужой вкус (давно знакомый ничуть не меньше своего собственного), и Тэёна под ним от этого зрелища подбрасывает буквально. Ясное дело, что дольше он и не продержится, но по-прежнему пытается терпеть, такой послушный и покорный. Такой… в Донёне вокруг горячего набухшего узла желания оборачивается ещё один слой — мягкой, практически всепоглощающей нежности, которой он стесняется почти, поэтому никто об этом никогда не узнает. По сути, Тэёна действительно стоило бы взять как следует, заставить выстанывать имя своей мамочки до хрипоты и беспамятства, но та самая нежность и призрачная вина всё же сильнее. А может, пресловутая «нехватка внимания» заразная, и Донён подхватил её, целуя Тэёна, прикасаясь к нему, дразня и дыша одним воздухом. Или причины неважны, потому что Донён с тихим нетерпеливым выдохом перекидывает через Тэёна и вторую ногу тоже, неуклюже падая на постель и тут же переворачиваясь на спину, цепляет запястье и тянет на себя, чуть раздвигая колени. Тэён, даже в таком состоянии, понимает всё сам — тут же наваливается сверху, тяжёлый и горячий, раскалённый почти, он дышит загнанно и шумно, и его твёрдый член влажно и слепо тычется Донёну в бедро, пока их тела подстраиваются друг под друга. На подготовку тратить время не нужно — Донён растянул себя сам, пока торопливо принимал душ: он понимал уже тогда, что это потребуется — но всё равно сначала чуть больно, и Донён на первом толчке шипит, как змея, сквозь зубы, обнимая Тэёна за шею обеими руками. Тот замирает, напряжённый как струна, и только когда Донён проводит дрожащими пальцами по его лопаткам, выдыхая банальное «всё хорошо», срывается. В этом безумии, Донён знает, хорошо и правильно им обоим. И всем их внутренним демонам тоже. Потому что, чёрт возьми, даже их внутренние демоны тянутся друг к другу. Тэён берёт его, хрипло, со всхлипыванием, дышит куда-то рядом с ухом и держит под бёдра пальцами так сильно, что точно синяки останутся (но там и не увидит никто, нестрашно), и шепчет-скулит полунеразборчивое «я так тебя… я был… прости… ма… Доён-и». Донён гладит его по спине, мокрой от пота, по спутанным, жёстким от краски волосам, разводит ноги шире, упираясь пятками в постель и выгибая спину до неприятного хруста, стонет и ловит губами кромку чужого уха, скользит ими неловко по чужой щеке и твёрдой (идеальной) скуле, трётся собственным членом о живот Тэёна и стонет снова. Повторяет заезженно «вот так» и «хороший мой». И каким-то совершенно невообразимым образом кончает первым. Тэён изливается ему на бёдра парой мгновений спустя, но не отпускает, всё так же прижимается и держит, и Донён, восстанавливая дыхание, видит, как в чужие глаза возвращается осмысленность, как (мир) Ли Тэён становится прежним. — С возвращением, — шепчет Донён и думает, что сегодня он был всё же очень плохой матерью. — И никогда больше так не делай. — Не буду, — обещает Тэён и нежно убирает пальцами его волосы со лба, целуя в висок. У него низкий, интимный тон, от которого у Донёна поджимаются пальцы на ногах и невыносимо хочется звать этого человека хёном. Они оба знают, что Тэён своего обещания не сдержит.