Порочный круг

Isak Danielson — Broken

      Драко запустил пальцы в волосы с таким отчаянием, что у него заболели корни волос. Лишь бы избавиться от удушающего бессилия, которое охватывало его в такие моменты. Моменты, когда она появлялась на пороге его дома с застывшими на глазах слезами, а потом целый вечер рыдала на полу из-за обманутых в очередной раз надежд. Из-за нового грандиозного провала Уизли. Снова.       И снова.       И снова.       Однажды Малфой не выдержал и вздёрнул его, схватив за шкирку в курилке Министерства. На что рыжий лишь ухмыльнулся, вытирая ладонью рассеченный от удара рот, и выплюнул какую-то мерзость насчёт того что, как бы Драко ни старался, у него с ней нет никаких шансов. Поскольку она всегда возвращается к нему.       Всегда только к нему.       И Грейнджер действительно возвращалась. Каждый грёбаный раз. После тонны выплаканных слёз, которые наблюдали стены дома Малфоя, она опять возвращалась к Уизли. Снова.       И снова.       И снова.       Упрямо твердила, что он изменится. Одумается. Поймёт, кто на самом деле важен для него. Что она важна для него.       Но она была не важна. Не важнее всех тех женщин, с которыми он то и дело путался. Гермиона была лишь одной из. Игрушкой, в которой ищешь утешения только тогда, когда тебе плохо или когда все другие игрушки до ужаса надоели. Игрушкой, которой интересуешься лишь в редкие минуты, в то время как в остальные часы, дни и долгие недели она пылится на полке за ненадобностью.       Кажется, это понимали все. За исключением самой Грейнджер.       — Он вернулся домой… с чужой помадой на рубашке…       Слова терялись во всхлипах, пока у Драко нарастал болезненный гул где-то между рёбер.       Гермиона была самой умной женщиной из всех, кого он когда-либо знал. И одновременно самой глупой. Во всём, что касалось отношений с Рональдом грёбаным Уизли. И с мужчинами в целом. Поскольку нужно быть слепой, чтобы за столько месяцев не разглядеть, как каждое её такое появление убивает самого Малфоя. Словно старую рану бесконечно ковыряют, отчего та беспрестанно кровоточит.       — Я не знаю, что мне делать…       Бежать.       Ей стоило бежать от него ещё в первый раз, когда она увидела его с другой женщиной. Быстро и без оглядки. Оставить его одного вариться в этом дерьме.       — Почему ты каждый раз возвращаешься к нему? — прохрипел он, переводя взгляд на Гермиону, сидевшую у его ног, прислонившись к дивану спиной.       Грейнджер подняла на него заплаканные глаза, рукавом водолазки смахивая со щеки слёзы и смазывая тушь. Она выглядела до неприличия красивой и несчастной. Как героиня киношной драмы, которая и разыгрывалась у неё в жизни.       — Почему ты каждый раз возвращаешься к нему? — повторил он с расстановкой, надеясь донести до неё хоть каплю заключённого в словах посыла. Здравого смысла.       — Я… я не знаю… — с сокрушительной честностью выдавила из себя она. Шмыгнула носом и отвернулась к пылающему камину.       Они слушали умиротворяющий треск поленьев до тех пор, пока Гермиона не успокоилась.       — Каждый раз мне кажется, что это его последняя интрижка на стороне. Поэтому я и даю ему шанс. Снова и… снова.       И снова.       Он знал. Прекрасно знал. Лучше, чем о чём бы то ни было в этой жизни.       Драко сглотнул ком в горле и произнёс самую очевидную на свете вещь:       — Ты достойна лучшего, Грейнджер. Достойна мужчины, который оценит один-единственный данный ему шанс — быть с тобой. И это, чёрт возьми, совсем не про Уизли.       Она вновь стёрла прозрачные дорожки со щёк рукавом, судорожно втягивая носом воздух. Вдох, который, по обыкновению, служил финальным аккордом долгой истерики.       — Да, конечно… Просто… просто я не понимаю, как быть с кем-то ещё, — глухо ответила Гермиона. — Не с ним.       Малфой покачал головой в неверии, оставив при себе желание бросить ей в лицо слова о том, что с любым другим мужчиной, кого бы она ни выбрала, ей было бы в миллион раз проще. Комфортнее. Правильнее. Не приходилось бы регулярно давиться слезами, жалея себя и надеясь, что однажды всё изменится. Не изменится.       Неверные мужчины остаются верными только своему распутству.       — Не знаю, с кем ещё мне может быть так комфортно.       Блядь, ему хотелось себя заавадить, слыша про такую извращённую зону комфорта. Что она подразумевала под этим? Интрижки своего благоверного на стороне? Тонны выплаканных или ещё предстоящих слёз? Десятки вечеров, проведённых у него на полу в истерике? Своё тысячу и один раз разбитое сердце?       Насколько же в данном случае ей было комфортно рядом с Драко? По какой такой причине она находила утешение в его компании? И какой отметки он сумел достичь на шкале её комфортных отношений с мужчинами? Где-то между «удовлетворительно» и «выше ожидаемого»?       — У тебя есть выпить? — её заплаканные глаза обратились к нему, и Малфой встал, молча направляясь к шкафчику с алкоголем.       — Вино, мартини, огневиски?       — Огневиски.       Он подхватил два стакана и, откупорив бутылку, наполнил каждый на одну треть. Протянул ей один и уселся подле неё, вытянув длинные ноги на белоснежном ковре.       Каждый новый раз Драко хотел, чтобы такой вечер был последним. Как Грейнджер верила в их счастливый союз с Уизли, так Малфой тешил себя иллюзорной надеждой, что однажды она одумается и придёт сюда только за тем, чтобы вместе посмеяться, какой идиоткой она была. И как счастлива наконец-то избавиться от оков токсичных отношений.       Только чем чаще Гермиона заявлялась к нему после очередной размолвки с рыжим мудаком, тем сильнее Драко ощущал, что находится в не меньшей западне, чем она. И что ничтожество, по которому она страдает, глаголит истину: у Малфоя нет с ней никаких шансов.       Он поёжился, несмотря на жар от огня, и сделал большой глоток огденского. Креплёный алкоголь обжёг горло, а за ним и все внутренности. Пить на голодный желудок — всегда плохая идея, и словно в подтверждение этого Грейнджер закашлялась. Она никогда не умела пить ничего крепче вина.       — Господи боже… — сумела выдавить она, когда перестала хватать ртом воздух, мёртвой хваткой вцепившись в запястье Малфоя. Он чувствовал, как маленькие шипы проникают ему под кожу от её прикосновения. Но она была в полном неведении, как действует на него, а Драко никогда ей не говорил.       — Ты сама попросила огневиски, — усмехнулся он, игнорируя жжение запястья.       — Знаю… я… просто решила, что это поможет мне забыться, — прошептала она.       — Поможет, — кривая улыбка, — если приговоришь не меньше половины бутылки.       Гермиона посмотрела на него, её кожа пылала от алкоголя и огня в камине. В такой близости он мог запросто пересчитать все веснушки у неё на лице. Крошечные поцелуи солнца, которого было катастрофически мало в последней декаде унылого октября.       — Тогда мне нужно больше, — она протянула ему стакан.       То, насколько несчастной Грейнджер звучала и выглядела, надломило что-то внутри Малфоя. Если она дошла до того, что собиралась забыться в огневиски, это действительно был край.       Драко нахмурился:       — Ты всерьёз собираешься напиться?       Гермиона пожала плечами и поёжилась под его пристальным взглядом.       — Я не знаю, что ещё сделать, чтобы справиться с этим, — она убрала руку с его запястья и, заглянув на дно стакана, допила последний глоток. Раскраснелась ещё больше и поморщилась, но сдержала кашель.       Малфой какое-то время смотрел, как она водит пальцем по ободку опустевшего стакана, и, в конце концов, чертыхнувшись про себя, налил ей ещё немного. Совсем чуть-чуть.       Однако по мере течения вечера алкоголь из бутылки плавно перекочевал в их кровь, разнося по венам требуемое им обоим облегчение. Гермиона приблизилась к той точке забытья, к которой стремилась, и слегка остекленевший блеск карих глаз только подтверждал это. Драко же чувствовал, как, наконец, ослабли тиски мучительных дум, которые душили его уже на протяжении долгих месяцев. Месяцев, подаривших ему осознание, что он влюблён. Влюблён в Грейнджер. Важное дополнение: безнадёжно и безответно.       И, судя по всему, это замечали все, кроме самой Грейнджер. Уизли. Чёртов Поттер. Джиневра. Только не Гермиона, слепо вынашивающая идею того, что её неверный благоверный однажды оценит её любовь по заслугам.       Блядь.       Малфой сжал стакан в руке, желая раздавить его до стеклянной крошки.       Голова Грейнджер покоилась у него на плече. Он чувствовал лёгкий оттенок шоколада, исходящий от её кудрей. Аромат, сводящий его с ума на протяжении долгого времени. Не сдержавшись, он уткнулся носом ей в волосы, зарываясь в каштановые завитки и глубже вдыхая нотки заключённой в них сладости.       Рука Гермионы опустилась на его правую ногу, и она медленно провела ей по ткани его брюк.       Драко застыл, краем опьянённого сознания соображая — не сошёл ли он незаметно с ума на почве неразделённой любви и выпитого алкоголя. Но Грейнджер действительно водила кончиками пальцев по его бедру. Совсем не в той манере, в которой обыкновенно соблазняют мужчину, но его измученному невзаимными чувствами организму не было дела до этого нюанса.       Драко ощущал себя недостаточно трезвым, чтобы самолично предотвратить эту изощрённую пытку. Тем не менее его благоразумие взяло верх, и, отставив опустошённый стакан на кофейный столик, он накрыл её руку своей ладонью. Просто чтобы дать ей понять, что не стоит продолжать этого делать. Он надеялся, что до нечёткого сознания Гермионы дойдёт сей призрачный намёк. Но она, напротив, решила, что это хороший повод переплести их пальцы.       Рука Малфоя оказалась снизу, и теперь он смотрел, как узкая девичья ладонь покоится в плену его собственной. Так, словно это нормально. Так, словно мир Драко не трещал сейчас по швам от невинного держания за руки с девушкой, которая не рассматривала в романтическом контексте ни одного мужчину вокруг себя, кроме Уизли.       — Грейнджер…       — Как думаешь, что Рон находит в них? В тех девушках. Чем они лучше меня?       Она звучала так обречённо, что Малфою хотелось удавиться. Тогда бы его страданиям наконец-то пришёл конец, и её слёзы не выедали бы его сердце изнутри, медленно, но верно лишая Драко жизни.       — Я не знаю, Грейнджер.       Он на самом деле не знал. Не мог понять столь отвратительного поведения по отношению к любящей девушке. Возможно, дело было в отсутствии воспитания. Возможно, в каком-то извращённом желании признания, которого Уизли всегда жаждал, но не сумел реализовать ни в чём другом, кроме хождения на сторону. Может быть, так он чувствовал себя более значимым. Его хотели, и он упивался этим чувством нужности. Пусть и сиюминутным.       — Ты лучше всех. Я не знаю, чего может недоставать мужчине рядом с тобой.       Она усмехнулась, водя своим большим пальцем по его, отчего мурашки разбегались по всей его руке.       — Ты так говоришь только потому, что ты мой друг.       Малфой невольно стиснул её руку. Ещё никогда слово «друг» не приносило ему столько боли из-за закованной в этом слове обречённости.       — Твой друг. Конечно, — прошептал он и взглянул на неё, как только она подняла голову.       Встретившись с ним глазами, Грейнджер улыбнулась и после некоторой заминки потянулась к нему.       Сердце Драко зашлось в двойном темпе, когда горячие губы, пропитанные горечью слёз и огневиски, прижались к уголку его рта. Двух секунд хватило, чтобы мир Малфоя сошёл с орбиты и замкнулся на тёплой пульсации в месте прикосновения.       — Чёрт, прости, — она усмехнулась, по-прежнему находясь в дюйме от его лица, — я целилась в щёку, но у меня в глазах немного плывёт.       Гермиона чуть сдвинулась и оставила ещё один поцелуй слегка левее. Теперь это действительно была щека. Щека, запылавшая огнём от её второго поцелуя.       Драко рефлекторно сжал левой рукой её талию, а правой — тонкую ладошку.       Его мозг непременно кричал бы о неправильности происходящего, если бы Малфой сумел собрать крохи здравого смысла, не выжженные хмельным напитком.       Вместо этого в его голове царил хаос из всплывающих в сознании вопросов: что будет, если он случайно поцелует её в ответ? Если случайно признается, что давно к ней неравнодушен? Если просто попросит Грейнджер никогда больше не возвращаться к неверному ублюдку? Впустить его, Драко, в свою жизнь не только как друга, но и как мужчину, который может дать необходимый ей комфорт взамен вечной нервотрёпки. Он бросил бы целый мир к её ногам, если бы только знал, что она этого хочет.       Он вернулся к её губам быстрее, чем успел найти в себе силы отстраниться. Накрыл податливый рот, позволяя себе поцеловать Гермиону в ответ, и почувствовал приливший к губам жар.       Малфой никогда не был нежным по натуре, но первое прикосновение вышло чрезвычайно близким к этому определению. Возможно, именно поэтому Грейнджер не отвергла его сразу. Выдохнув ему в губы, она замерла, и Драко ожидал, что до неё вот-вот дойдёт суть происходящего. Что она как минимум не примет всерьёз его необъяснимый порыв, как максимум — оттолкнёт или, что более лояльно, если учесть их дружеские отношения, попросит держать свои губы при себе.       Но спустя десяток секунд их лица всё ещё соприкасались, а Гермиона не сделала абсолютно ничего, чтобы его остановить. Образумить. И поскольку она ничего не предприняла, Малфой был просто не способен запретить себе поцеловать её вновь.       Драко знал, что уже утром будет терзаться чувством вины и что, скорее всего, сам роет себе могилу, разрушая фундамент их дружбы, но сейчас в нём был слишком большой процент алкоголя и минимальный — здравого смысла.       Сколько месяцев он смотрел на неё, вместе с ней переживал каждую истерику и запоминал каждую улыбку сквозь слёзы, не смея преступить грань дозволенного. Держал себя в строгих рамках дружбы, в то время как ему отчаянно хотелось дать ей знать, что она на самом деле значит для него. И что ему не хочется просто быть её другом. Что ему хочется большего. Того, чего она никогда ему не даст, потому что не может разглядеть в нём человека, способного сделать её счастливой. Поскольку её фальшивое счастье кроется в болезненной любви. Нездоровой привязанности. Порочном круге, из которого она даже не пытается выбраться.       «И не попытается никогда».       Гермиона высвободила свою руку из его пальцев, и Малфой решил, что до неё наконец-то дошла абсурдность ситуации, но она лишь прижала ладонь к его лицу и поцеловала в ответ. Большой палец поглаживал его щёку, и Драко не сдержал низкого стона, когда она чуть шире открыла рот, позволяя их языкам столкнуться.       Крушение галактик. Вот на что это было похоже. Алкоголь, желание и кружащая голову близость переплелись в его организме, отравляя его и одновременно служа противоядием. Как будто он медленно умирал, но вместе с тем и возрождался.       Согнув ногу в колене и больше развернувшись к ней корпусом, Малфой положил одну руку на бедро Гермионы, а второй пробрался под кашемировую водолазку, проводя пальцами по нежной коже живота. Его губы стали более настойчивыми, целуя с некоторой долей грубости, но его пальцы прикасались к ней так, словно она была сделана из тончайшего в мире фарфора.       Если во всём существовала точка невозврата, то в случае близости с Грейнджер ею стал сдавленный полустон, который вырвался из её уст, как только рука Драко скользнула вверх по вздымающимся рёбрам. Он оторвался от горячего рта, давая Гермионе последний шанс передумать, но она с судорожным вздохом вновь вернула его в поцелуй. Поцелуй, окончательно подорвавший остатки его внутренних запретов.       Драко никогда не хотел переспать с ней и сожалеть об этом впоследствии. Сокрушаться неправильностью случившегося. Терзаться тем, что он не более чем её способ забыться. Что-то вроде огденского виски в мужском обличье. Ещё один способ сбежать от реальности на ничтожно краткий срок.       Однако проблема Малфоя была в том, что он никогда не умел пересиливать свои слабости. А Грейнджер, определённо, была таковой. Слабостью. Личной и губительной.       И чтобы закрепиться в этом знании, ему хватило одного непреднамеренного поцелуя. Маленького пьяного знака внимания. Хотя в его случае скорее пьянящего.       Драко пробежался кончиками пальцев по простому хлопковому белью у неё на груди, слегка сжимая одно из полушарий. Поймав губами рваный выдох, он поддержал Гермиону за талию, когда она перекинула свою ногу через него, оказываясь к нему лицом.       Сумасшествие в чистом виде.       Один из его сбывшихся снов, в разгар которых он порой просыпался.       Разве что его фантазии не были приправлены застывшей у неё на губах солью и торфяными нотками огденского.       — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, соприкасаясь с нею носами.       Его руки гладили её спину, скользили по бокам и бёдрам, с особым упоением впиваясь в последние. Малфой одновременно ненавидел и обожал магловские джинсы. Они были лишены всякой изысканности, но до неприличия охуенно сидели на её фигуре. За счёт последнего он мог простить им что угодно.       — Я никогда не думал, что встречу ведьму, способную лишить меня рассудка. А потом в моей жизни появилась ты и перевернула всё моё существование с ног на голову.       Грейнджер обнимала его за шею, пытаясь отдышаться. Он знал, что она была достаточно пьяна, но, по всей видимости, всё же не настолько, чтобы не отдавать себе отчёт в своих действиях. В этом плане они были на равных.       Гермиона не возмутилась, когда он снял с неё водолазку.       Здравомыслие Драко по-прежнему оставалось вне зоны его досягаемости, пока она расстёгивала на нём рубашку.       За всё то время, что они раздевали друг друга, никто не выказал и знака сомнения. Никто не озвучил общее признание, что они совершают ошибку.       Драко сознательно шёл на поводу у своей слабости, а Грейнджер… он не знал, что руководит ею. Вернее, не хотел знать. Поскольку ответ непременно оставил бы у него послевкусие горечи.       Малфой уложил её спиной на ковёр, почти сразу нависая над ней. Он ни разу не видел Гермиону обнажённой и сейчас в очередной раз убедился, что мужчина рядом с нею был слеп, если до сих пор не разглядел, какая женщина принадлежала ему.       Драко отдал бы что угодно, чтобы каждую ночь ложиться с Грейнджер в одну постель, а по утрам будить её чередой неспешных поцелуев. Поэтому в эту минуту он был готов пожертвовать их долгой дружбой, чтобы провести с ней хотя бы одну ночь. Всего несколько часов украденного счастья.       Незримые следы его поцелуев были разбросаны по всему её телу. Он предположил, что у Гермионы давно не было секса, потому что она цеплялась за него так, словно желала удержать эту близость. Возможно, именно эта иллюзия подтолкнула его к мысли, будто это что-то изменит. Что наутро она проснётся совершенно другой женщиной, осознавшей, наконец, свою ценность.       Девичьи щёки горели от близости с мужчиной и соседства с разожжённым камином, а глаза мерцали дымкой настолько прекрасной, что Малфой впервые за долгие месяцы почувствовал себя живым. Не страдающим, не бессильным, а по-настоящему живым.       Она прикрыла глаза лишь на мгновение, когда Драко медленно погрузился в неё, хороня между ними тихий стон. Он не двигался, пока Грейнджер не притянула его ногами ближе к себе, немного вскинув бёдра.       Малфой взял неторопливый темп и сохранял возобновлённый зрительный контакт до тех пор, пока не наклонился, чтобы покрыть поцелуями её шею. Чередуя невесомые прикосновения с мягкими укусами, желая растянуть короткий миг близости на бесконечность.       Она застонала, когда он поцеловал нежную кожу за её ухом. И снова, когда Драко втянул в рот ареолу, чувствуя, как горошинка соска твердеет прямо у него на языке.       Гермиона перебирала его волосы, царапала плечи и спину, гладила все те места на его теле, куда могла дотянуться. Делая это так, словно всё происходящее между ними действительно что-то значило. Сумело бы что-нибудь изменить. Так, будто у этой ночи могло быть продолжение.       — Сверху, — прошептала она так тихо, что он не сразу расслышал, — я хочу быть сверху.       Малфой скатился с неё и откинулся на спину, позволяя ей себя оседлать. Он держал её за бёдра и смотрел, как подпрыгивают её кудри и грудь, пока она с полной самоотдачей насаживается на его член снова и снова.       Одного этого вида было достаточно, чтобы тело Драко заполнила эйфория.       Её руки лежали у него на груди, и она наклонилась к нему, чтобы поцеловать. Он почувствовал, как её внутренние мышцы плотнее сомкнулись вокруг него, заставляя сознание помутиться, а кровь в висках застучать с удвоенной силой.       Салазар, если бы он только сумел убедить эту женщину в том, что она прекрасна. Фантастически необыкновенна. И что она, как никто другой на этой планете, достойна любви.       — Ты восхитительна, — пробормотал Малфой между поцелуями. — Я хочу, чтобы ты знала, насколько ты восхитительна.       Грейнджер углубила поцелуй, вынуждая его замолчать. Не то чтобы он возражал, просто был уверен, что донести до неё мысль о её ценности будет намного легче вкупе со словами.       Она стала двигаться интенсивнее, и Драко, вклинив руку между их телами, вырисовывал круги на её клиторе. Стоило ему увеличить нажим и ускорить движение пальцев, как дыхание Гермионы участилось. Тихие стоны терялись между их губами.       Это было неправильно. Это было ошибкой. Только с той оговоркой, что эту ошибку он уже не мог предотвратить, добровольно несясь ей навстречу со скоростью новейшего Нимбуса.       Он убрал руку, когда Грейнджер замедлилась, целуя его с ощутимой долей отчаяния, и коснулся подушечками пальцев её щеки. С нежностью поглаживая горячую кожу, он поцеловал её неспешнее и глубже. Именно так, как всегда того хотел. Другая рука очертила и до боли сжала её бедро.       Гермиона судорожно выдохнула ему в губы и позволила Малфою снова оказаться сверху. Он мог видеть её прекрасное лицо и разметавшиеся по сторонам кудри, когда их бёдра поравнялись друг с другом, а его губы поймали выбитый из её груди воздух, стоило ему войти в неё до основания.       — Ты самая лучшая девушка на планете, — пробормотал он, опуская ключевое дополнение: «жаль, что не моя».       Она ничего не ответила, запустив пальцы в его волосы, а он больше не вымолвил ни слова, занятый блужданием собственных губ по её телу. Стараясь насытиться той близостью и тем маленьким сумасшествием, которое они делили на двоих.       «Возможно, это что-то изменит», — осмелился подумать он, пока, приближая её к краю, запоминал каждый изгиб её тела и каждую чёрточку лица. Возможно, эта ночь станет переломной. Возможно, Грейнджер поймёт, что небезразлична ему.       Возможно.       Возможно…       Но…

~~~

      После того, как всё произошло и ничего нельзя было уже обратить вспять, Драко почти не спал. Он уложил Гермиону в свою постель и обнял со спины, положив подбородок ей на макушку. Несколько минут спустя его слуха коснулось её размеренное дыхание.       Им обоим нужно было завтра на работу, но Малфой пообещал себе не смыкать глаз. Он не хотел, чтобы эта ночь когда-либо заканчивалась, и боялся, что если уснёт, то Грейнджер предсказуемо сбежит наутро, оставляя его в неведении касательно её отношения к происходящему.       Драко почти не выпускал Гермиону из объятий: время от времени осторожно обрисовывал подушечками пальцев изгибы её тела, игрался с кончиками кудрей и носом зарывался в спутанные завитки. Ускользающие минуты наедине с самой желанной женщиной в его постели не должны были заканчиваться так скоро. Но стоило тёмным краскам ночи начать растворяться в бледных предрассветных оттенках, Драко уснул и пробудился только от назойливого жужжания волшебной палочки, с понедельника по пятницу неизменно оповещающего его о новом рабочем дне.       Вторая половина кровати пустовала, и только еле уловимое тепло простыней подтверждало то, что события ночи были реальны. И что женщина, до утра мирно проспавшая в его объятиях, ещё несколько минут назад была рядом.       Он усмехнулся, желая подавить ком в горле размером с бладжер, и закрыл лицо подушкой в надежде задохнуться. Наволочка впитала в себя запах Гермионы, и Малфой простонал от отчаяния.       Произошедшее между ними ничего не изменило.       Ни черта.       Только добавило пару галлонов боли, поселившейся в районе сердца.       Отбросив подушку в сторону, Драко ещё раз провёл рукой по теряющим тепло простыням и, к своему удивлению, нашёл среди них измятую бумажку.       Сердце подскочило.       Теперь он не знал, что лучше: пребывать в неведении или получить письменное подтверждение того, что прошлая ночь была ошибкой. Как будто последнее было неочевидно.       Малфой поджал губы, разворачивая вырванный из ежедневника лист.       «Прости, что исчезла, и тебе приходится читать эту записку. В десять утра прибудет делегация из Америки, и я должна быть в Министерстве, чтобы их принять. Спасибо за прошедшую ночь. Благодаря тебе я смогла многое переосмыслить».       У Драко застучало в висках. Он не хотел зря обнадёживаться, но его взгляд то и дело возвращался к последним двум предложениям. Словно десять слов, которые в них содержались, могли прояснить ему, какой именно из всех возможных смыслов подразумевает Гермиона.       Осознала ли она свою значимость или догадалась о его неозвученных чувствах? Есть ли у него хотя бы крохотный шанс быть с ней?       Малфой вчитывался в написанную торопливым почерком записку до тех пор, пока волшебная палочка не завибрировала во второй раз. Сигнал, что ему нужно было вставать, если он хотел прийти на работу вовремя.

~~~

Isak Danielson — Ending

      — Привет.       — Привет.       Они столкнулись в Атриуме после окончания рабочего дня. Драко намеренно задержался допоздна, зная, что американская делегация пробудет в стенах Министерства почти до вечера, и Грейнджер уйдёт с работы одной из последних. Разумеется, так и случилось.       Гермиона заправила локон за ухо, смущённо опуская взгляд на свои туфли. Они стояли вдвоём у камина, и Малфой, весь день взращивающий в себе зерно надежды, начал разговор издалека:       — Как прошла встреча с американцами?       Грейнджер провела рукой по несуществующим складкам на безупречно разглаженной деловой мантии.       — Отлично. Мы договорились о поставке листьев змеиного дерева. Зелье с ними ускорит процесс выздоровления от драконьей оспы почти вдвое.       — Поздравляю, — Драко всегда восхищался умением этой женщины вести переговоры.       — Спасибо, — она по-прежнему не поднимала глаз, но улыбка расцвела на её устах.       Малфой невольно улыбнулся в ответ и провёл рукой по волосам. Весь день он ждал момента, когда они смогут поговорить о произошедшем, а заключение важной сделки было подходящим поводом, чтобы пригласить её куда-нибудь.       — Не хочешь отметить это дело в ресторане за углом? Говорят, там новый шеф-повар, который готовит самую потрясающую на свете рыбу.       Грейнджер кашлянула, продолжая глядеть куда угодно, но не на Драко. Тот самый знак, который не предвещал ничего хорошего.       Его сердце упало в желудок от плохого предчувствия, лежавшего на противоположной от надежды чаше весов. Улыбка сошла с лица Малфоя, и он, крепче сжав в руке рабочий портфель, дождался, пока она соберётся с силами заговорить:       — Пожалуй, сегодня не выйдет. Я спешу домой. Во время обеда… Рон заглядывал ко мне в офис и… ну, мы вроде как помирились. Я пообещала приготовить ему праздничный ужин.       Праздничный ужин.       Эта женщина собиралась приготовить рыжему ублюдку праздничный ужин. И она, чёрт побери, спешила домой. К нему.       После всего того, что было.       «Она никогда не будет твоей, Малфой».       Он стиснул челюсть, осознав, что весь день — что уж там, долгие месяцы — тешил себя иллюзией.       То, что было неизменно столько времени — константно.       Он мог бросить к ногам этой женщины целый мир, подарить ей все звёзды в небе, днями напролёт твердить о её ценности, но она всегда будет возвращаться к нему. Человеку, который ни в кнат её не ставит.       В дальнейших словах Драко было столько льда, что его осколками можно было порезаться:       — Он хотя бы подарил тебе цветы? Возможно, пообещал, что попытается измениться?       Румянец отхлынул от щёк Гермионы, а в её чертах промелькнула растерянность.       Что и требовалось доказать.       Ни цветов, ни обещаний. Что вообще этот человек мог ей дать, и почему она так цеплялась за него? Как будто он был единственным, что ей было нужно. Словно для неё он был воздухом.       — Дело ведь не в цветах, он… он сказал, что я единственная женщина, к которой он всегда будет возвращаться. Всегда, понимаешь?       Её глаза сияли доверчивым блеском, заставив Малфоя буквально захлебнуться неверием и забурлившим в крови негодованием.       Она была безнадёжна. Эта великолепная женщина была безнадёжна. И она, чёрт побери, ничего не поняла.       Драко сделал глубокий вдох, с большим трудом сдерживая нахлынувшую на него досаду и бессилие. Последнее — хуже всего. Оно его убивало. Она его убивала.       Он прервал словесную цепочку её ложных убеждений — таких глупых, совсем несвойственных столь умной женщине:       — Что же ты тогда переосмыслила сегодняшней ночью, Грейнджер? — его тон был резким, как острие искусно наточенного ножа.       Она сглотнула и потупила взгляд.       Как же предсказуемо, чёрт возьми.       — Я… мы с тобой были пьяны, и это всё случилось до того, как я переговорила с Роном… Мне было очень плохо, и я хотела забыться, — она подняла на него глаза. — Ты же… не решил, что это что-то значит?       Из уст Малфоя вылетел смешок. А затем ещё один, который перерос в горький заливистый хохот, оглушающим эхом отразившийся от мраморных стен Атриума.       Он подумал, что, возможно, именно таким незаметным для окружающих образом некоторые люди слетают с катушек. В приступе отчаяния, прикрытого истерическим смехом.       — Конечно, Грейнджер. Я, как и ты, видимо, считаю секс с лучшей подругой абсолютно незначительным эпизодом в своей жизни, — прошипел Драко.       — Боже, пожалуйста, тише…       Гермиона заглянула за его плечо, чтобы убедиться, что Атриум пуст.       Там не было никого, кроме двух наивных людей, погрязших в своих заблуждениях.       Вряд ли Малфой когда-либо чувствовал себя паршивее, чем сейчас.       — Ты же понимаешь, что это должно остаться между нами?       Ещё один сдавленный смешок разрезал звенящую тишину помещения.       — Прекрасно понимаю. Ты хотела забыться, а я стал этой прекрасной возможностью. Как дополнение к огденскому виски, — иронизировал он, чувствуя полное внутреннее опустошение.       — Драко, ты на меня злишься?       — Нет, конечно, о чём ты говоришь? Злюсь? — он был в ярости, поддерживая, однако, в голосе надлежащую беспечность. — Мерлин упаси, ведь любить тебя — это ровная дорога сквозь цветочное поле со скачущими по краям единорогами, а не бесконечная полоса препятствий из цепочки непростительных. Всего-то год я пребываю под Империусом твоего обаяния, надеясь, что ты сумеешь заметить меня на фоне своего невъебенно комфортного Уизли. Круцио — это то, чему ты подвергаешь меня каждый раз, появляясь на моем пороге в слезах. А твоя слепота в плане отношений сродни Авады в сердце. Так скажи мне, Грейнджер, у меня есть хоть малейший повод на тебя злиться? — его зычный голос разнёсся по всему Атриуму.       — Ты…       Драко потёр переносицу и, закрыв глаза, покачал головой. Он ощущал полное бессилие в сложившейся ситуации. Как, впрочем, и всегда, из раза в раз наблюдая, как Гермиона добровольно наступает на одни и те же грабли.       — Просто не появляйся больше у меня на пороге, когда потерпишь очередной крах в отношениях, ладно?       — Драко…       Он не хотел её слышать. Она не могла сказать ничего, что заставило бы множество рубцов на его израненном сердце исчезнуть.       — Не появляйся, — с арктическим холодом в голосе повторил он, глядя ей прямо в глаза. — То, что является для тебя спасением, доставляет мне слишком много боли. И если тебе нужно чем-то утешаться, то лучше закупись впрок огневиски. По крайней мере, так не будет шанса, что ты разобьёшь кому-то сердце.       — Драко, я не…       Он развернулся на каблуках и шагнул к камину.       — Драко! — в дрожащем голосе слышались слёзы, но Малфой исчез раньше, чем Гермиона смогла бы ухватиться за его мантию или остановить любым другим образом.       Хотя что-то подсказывало Драко, что Грейнджер даже не пыталась, точно так же, как не пыталась вырваться из порочного круга, который именовала комфортными отношениями.

~~~

Isak Danielson — Let Somebody Go

      Он не общался с ней ровно три месяца. До тех пор, пока однажды робкий стук в дверь после изматывающей рабочей недели не прервал его бесцельное сидение в кресле и созерцание огня в камине.       Малфой не ждал гостей, и уж точно он не надеялся, что увидит на пороге её. Ну, если только втайне, где-то на задворках своего сердца.       Она выглядела измождённой, бледной и нерешительной, когда он распахнул дверь. Снежинки путались в её разметавшихся на ветру локонах, а губы были обветрены и искусаны. Грейнджер выглядела так, будто последние несколько часов провела на улице в слезах. Драко не сразу заметил прислонённый к фундаменту дома небольшой чемодан.       — Я ушла от Рона, — с трудом разомкнула губы она. — И мне… некуда пойти. Джинни — его сестра, а Гарри — лучший друг. Знаю, ты надеялся никогда больше не видеть меня здесь, но… — Гермиона прикусила губу, опуская ресницы, на которые тоже налип февральский снег.       Она так и не продолжила фразу, а Малфой с полминуты просто смотрел на неё, прислонившись к дверному косяку.       — Ты не один? — вдруг спросила она, делаясь бледной как полотно и тут же отступая назад. По всей видимости, мысль о том, что у него могла быть личная жизнь, пришла ей в голову только сейчас.       Но нет. Он был один. Сегодня, вчера и в общем-то с тех самых пор, как в его сердце поселилась эта женщина.       — Прости, я… — Грейнджер схватилась за ручку чемодана. — Извини. Я… пожалуй, просто подыщу гостиницу.       Драко шагнул за порог, забирая чемодан у неё из рук и внося его в дом. Однако Гермиона по-прежнему стояла на улице, не смея зайти внутрь. Он открыл дверь шире в пригласительном жесте, и только тогда Грейнджер переступила порог.       Стоило ему затворить за ней дверь, как их взгляды пересеклись. Гермиона шагнула к нему, а он чисто интуитивно раскрыл руки, позволяя ей очутиться в его объятиях. Она обняла его в ответ, спрятав взгляд в его футболке. Так они и простояли несколько минут в полутёмной прихожей.       Малфой подавил в себе росток надежды, потому что не знал, насколько в действительности у Гермионы хватит силы воли оборвать эту безнадёжную связь. Возможно, за последние три месяца Грейнджер в самом деле поняла, в какое дерьмо втянул её Уизли, а, возможно, эта её решимость уйти из болезненных отношений потерпит крах при первой же попытке рыжего мудака примириться с нею.       Драко не знал, к чему в итоге они оба придут, и лишь одно оставалось предельно ясным: Гермиона всегда находила утешение в его объятиях, а Малфой никогда не мог поступить иначе, стоило ей появиться на пороге его дома.