Чернильные пятна

Огромное панорамное окно во всю стену выходило прямо на оживлённые улицы Сеула, ничего не скрывая от взора каждого, кто смотрел в него. Точнее, оно показывало то, на что было позволено смотреть — оживленные дороги, огни ночного мегаполиса, высотки, упирающиеся в облака, и люди, в особенности молодёжь, что вела активный ночной образ жизни. Я же видела столицу другой. Дороги, по которым ездят те, у кого есть средства на содержание машины, и лишь десятки из тысяч нажили их честным путём. Яркие вывески ночных клубов, неприметных магазинов, аптек и прочих заведений, за которые цепляется взгляд, скрывают за собой совсем не то, что представляют снаружи. И молодые люди, которые, сами того не подозревая, прожигают в алкоголе и мимолётном удовольствии лучшие годы своей жизни. Свободные от всего. Пусть при свете дня они вновь становятся собой, запираются в клетку, железные прутья которой выкованы из правил приличия, сохранения репутации и общественного мнения, сейчас, в темноте ночи, они сбрасывают с плеч этот груз, забываются, хоть и ненадолго. Ловят иллюзию свободы, цепляются в этот мираж зубами, желая продержаться в забвении, лишь бы подольше не возвращаться в отрезвляющую реальность. И я их понимаю. Понимаю настолько, что до боли сжимаю чужую руку, впиваясь ногтями в запястье, словно пытаясь убедиться, что моя мнимая свобода — всё же реальна. — Малыш, — тихий шёпот прямо над ухом, — всё в порядке? Джин расцепляет мою хватку и накидывает на мои обнажённые плечи тонкое покрывало, обнимая сзади. Молчу. Отвечать и не нужно, он и так видит, что нет. Я лишь ссутуливаюсь и прикрываю глаза, покоя голову на широкой груди парня, прислушиваясь в размеренному биению его сердца. — Сколько ещё? — спрашивает Ким, не уточняя. Мне требуется секунда, чтобы понять. Сколько осталось твоей свободе? Сколько мы сможем тонуть в океане похоти и жажды, спасая тебя от реальности? Я понимаю и принимаю тот факт, что для Джина мой ответ будет сроком, в течение которого он будет чувствовать себя живым. Потому что Ким Сокджин любит меня. Жаль только, что он не понимает, что для меня этот отрезок времени — лишь спасение от удушающей реальности. Джин любит говорить, что даже после нашего расставания, что непременно произойдёт, всё равно не забудет меня, сохранит в памяти, как свою пусть и не первую, на самую яркую любовь. И я не забуду. И в моей памяти он оставит свой отпечаток, вот только в сердце все будет на своих местах. — Не знаю, — на выдохе произношу я, — они говорят об этом постоянно. Отец как с цепи сорвался, всё грезит об исполнении контракта, мне кажется, ему эти ебаные бумажки уже снятся. Миён ходит потерянная всё время, а Юнги порой смотрит так, словно у меня рак на последней стадии, но знает об этом только он. — Значит, скоро, — Сокджин дышит мне прямо в макушку, отчего волосы на голове неприятно зешевелились. — Скоро, — эхом отзываюсь. — Знаешь, будь воля отца, он бы ещё тогда, одиннадцать лет назад меня бы им оставил. Иногда думаю, что он и зачал меня с мыслью о том, какую выгоду я ему принесу в будущем. — Ебануться, — усмехается Ким. — Вроде меня уже ничем не удивишь, но я каждый раз с твоей семейки хуею. — Иди нахер, — сильнее кутаюсь в покрывало и отхожу от парня, — без тебя знаю, что я в ебаной психушке живу. Сильные руки Кима, обхватившие меня поперёк талии, не дали отойти на приличное от него расстояние. Джин подходит спереди и утыкается носом в шею, отчего мне становится щекотно. — Джи, — проговаривает куда-то в местечко, между плечом и шеей. — Два часа ночи, а утром ты, как обычно уйдёшь, даже на завтрак не останешься. Так неужели ты хочешь тратить это время на обсуждение твоего маразматика-отца? — поднимает голову и смотрит прямо в глаза. Действительно. Зачем тратить наше драгоценное время на то, что мы с ним оба и так прекрасно знаем? Зачем говорить о том, чего в любом случае не изменить? Моё мнение не имеет никакой силы в планах отца, я давно поняла это, и Джин понял. Понял, иначе не устраивал бы эти подобия романтических ужинов по три раза в неделю, которые всегда заканчиваются явно не тем, чем планировалось. Не звонил бы ночью, говоря и говоря обо всем, чем можно, не требуя поддержания разговора, зная, что я слушаю его. Не проводил бы со мной всё свободное время, будто ему заняться нечем. Хочет надышаться перед тем, как навсегда потеряет свой источник кислорода. — Не хочу, — выдыхаю ему в губы, для Кима это послужило словно зелёным светом к дальнейшим действиям. Он подхватывает меня под бедра, заставляя скрестить лодыжки на его спине и вцепиться руками в плечи, а затем впивается в губы жадным поцелуем. Остаток этой ночи мы явно проведём, не сомкнув глаз. Потому что перед смертью не надышешься.